Текст книги "Иприт"
Автор книги: Виктор Шкловский
Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Море было все время спокойно, пассажиры весь день проводили на палубе, лежа на полотняных лонгшезах и загорая коричневым морским загаром от весеннего солнца.
Пароход «Ботт» не был специально приспособлен для пассажиров, и поэтому они не имели на нем ни танцевального зала, ни даже кинематографа. Но это придавало путешествию своеобразную прелесть: путешественникам казалось, что они настоящие моряки, живущие суровой матросской жизнью.
Им не хватало только приключений: пароход шел так спокойно, что можно было играть даже на бильярде.
– А знаете, – сказал молодой лорд Г., едущий вокруг света с целью осмотреть все места подвигов своих предков, бывший уже в Архангельске, где его отец при оккупации города завоевал два самоедских племени, и сейчас направляющийся в Южную Африку, чтобы осмотреть место сражения своего деда с бурами, оттуда в Индию, в которой прадед был убит при восстании сипаев, и в Новую Зеландию, где маори съели его прапрадеда. – Знаете, – сказал лорд, – я, кажется, открыл на этом пароходе тайну.
– Какую тайну, лорд? – спросил собеседник, рослый молодой человек, печального вида, представитель южноафриканского футбольного клуба, только что проигравший соединенной команде Ленинград-Волховстрой матч 3 против 11. – Какую тайну может иметь этот пароход, набитый деревянными палочками? Здесь тайна есть только у нас, двенадцати футболистов, – мы боимся, что дамы, едущие на пароходе, узнают о нашем поражении.
– Моя тайна романтичнее, – ответил лорд. – Вы знаете, из отдушины трюма слышен звериный вой!
– Вой собаки!
– Нет, крупного хищника. Я думаю, что эти русские дикари упаковали свои дурацкие спички, не отсортировав от них медведей, которыми усыпана, как перцем, их дурацкая страна. Хотите послушать?
И молодые люди отправились в сторону капитанской рубки.
Действительно, из изогнутой горловины отдушины доносился сдавленный рев или вой.
– Вы знаете, лорд, – сказал футболист, – по-моему, там в трюме два зверя – один ревет, другой воет: прямо русская музыка. Доложим капитану.
– Капитан занят, – возразил лорд, – он все время говорит по радио со своей любовницей. Кажется, разговор интересный, я пробовал подслушивать своим приемным аппаратом: он сплетничает ей о пассажирах, а она – о своем муже. В промежутках они играют в шахматы. Я проверяю их ходы по своей доске, но мне это уже надоело.
– Мы ничего не расскажем капитану, – у нас должно быть свое развлечение на 20 оставшихся дней пути.
– Я берусь выследить зверя; мое ружье для охоты со мной, и, клянусь филейной частью моего сжаренного маорисами прапрадеда, я первый в мире убью медведя в спичечных зарослях.
– Итак, до ночи.
Друзья разошлись.
Пароход между тем уже был в середине Ла-Манша.
Ночь на этот раз наступила раньше захода солнца: внезапно на воду упал туман – так густо, что с середины палубы не было видно борта. Пароход пошел тише, крича сиренами и звоня в колокол.
Где-то справа и слева кричали и звонили другие пароходы. Туман был бледно-серого цвета, цвета морской воды.
Казалось, море встало вокруг парохода и обернуло его кругом своею серою пеленою, как бумагой. Помощник капитана приказал остановить два турбогенератора, и пароход пошел, имея всего одну машину.
Туман все густел, на палубе все притихли: говорили вполголоса и нехотя.
– Отчего мы не остановимся? – спросил футболист.
– Нас несет течение, – ответил ему из тумана голос, по которому он узнал лорда, – и, кроме того, нам все равно стоять или идти – опасность одинакова. Идемте в бильярдную, там нет тумана, и я покажу вам русскую партию. А тут смотреть нечего, ясно, что ничего не увидим.
– Господин лейтенант, – подошел к помощнику капитана, находящемуся на палубе, молодой матрос, – разрешите доложить, в трюме кто-то воет и ревет.
– Идите к чертям, Джон, – ответил лейтенант, – не лезьте с пустяками.
На сердце бедного офицера было неспокойно, – вести судно в такой туман очень ответственно, а капитан все еще не выходил на рубку.
Судя по скорости хода, пароход уже выходил из Ла-Манша.
Но в трюме об этом не знали.
Сундук, который Словохотов в ночь перед погрузкой освободил от брюк, выбросив их на склады пробсов, был огромный. Но медведю и человеку в нем было тесно.
Рокамболю было легче: он привык спать во всех положениях и во всякое время, но и он принимался выть несколько раз, а Пашке, живому по характеру, в трюме было очень тяжело. Едва только люк трюма был закрыт Словохотов спиной начал поднимать спинку сундука.
Не тут-то было. Словохотовский сундук попал на самое дно трюма, и на нем, вероятно, лежало несколько тонн багажа.
– Амба, – сказал Словохотов, – заклеились. Пропали мы с тобой, Рокамболь.
Медведь проснулся, лизнул Пашку в лицо – изо рта его пахло зловонно.
– Научил бы я тебя на Доброй Надежде зубы чистить, – сказал Словохотов, – а теперь пропадешь зверюгой. Ну, поцелуемся, земляк, на прощание.
Пашка зажег карманный электрический фонарик и поцеловал Рокамболя в его карие глаза.
Воздух в сундуке становился все тяжелее. Хотелось спать.
Пашка потянулся и стукнул каблуком в стенку сундука. Звук был глухой.
Но, охваченный какой-то новой идеей, Словохотов начал выстукивать оклеенные кожей стенки своей тюрьмы, как доктор больного.
Тук… тук… тук… тук… тук…
– Левая сторона свободна, – произнес он наконец. – Конечно, риск есть, может быть, там зазор только в два вершка шириной, но все-таки воздух достанем.
И в то время, когда пассажиры, спокойно лежа на длинных креслах, лениво следили за полетом чаек, Словохотов прилежно, как взломщик, своим карманным ножом начал взрезывать кожу и фанеру сундука.
Надрезав четырехугольник, матрос уперся в противоположную стену сундука плечом, напрягся и прорвал, ругаясь. Затрещала, лопаясь, парусина наружной обивки, воздух трюма, показавшийся Пашке воздухом воли, ворвался в сундук.
Оставалось проверить, куда идет это отверстие. Словохотов затаил дыхание, укусил губу и протянул руку.
Рука встретила стенку другого сундука в четверти аршина расстояния.
Словохотов выругался.
– Плохое дело, Рокамболь, – сказал он, – сдохнем мы с тобой до Доброй Надежды… Не пить нам чай в Трансваале под деревом.
Тут-то он и запел:
Последний нонешний денечек
Гуляю с вами я, друзья…
А лорду показалась эта песня волчьей. Но каким образом русский матрос вздумал бежать из Союза, да еще с медведем? Для объяснения этого невероятного события мы должны повернуть наше изложение назад и сперва рассказать, что именно произошло несколько дней тому назад под Актюбинском.
ГЛАВА 3
В которой описывается состояние приволжских степей после работ по орошению, и О ПАССАЖИРЕ, КОТОРЫЙ НЕ ХОЧЕТ УСТУПАТЬ МЕСТО. Эта глава и следующая за ней совершенно объясняют начало, не раскрывая, однако, тайны негра
Поезд железной дороги шел легко и без тряски. Он легко брал крутые подъемы, на которые никогда не вошел бы старый поезд прежних железных дорог.
В вагонах спали, и никто не обращал внимания на картины степи, разделенные на правильные полосы и похожие, при слабом освещении, на тщательно сделанный план, закрашенный темной сине-зеленой краской разных оттенков.
Уже давно приволжские степи не знали, что такое неурожай.
Культура засухоустойчивых растений: кукурузы и новой, выведенной в опытных станциях пшеницы – уменьшила потребность полей во влаге.
Среди полей пшеницы, тянущихся до горизонта и прерываемых полосами редкой и высокой кукурузы, темными влажными пятнами, в темноте похожими на впадины, зеленели табачные плантации и огороды. Махали крыльями ветряки, выкачивая воду из глубоких колодцев, и разбитой рябью, серебром сверкали зеркала машин, поглощающих днем солнечную теплоту и приводящих ею в движение насосы.
Окна вагона были спущены.
Несмотря на то что угасший день был жаркий, степь дышала холодом и прохладой.
Вода была повсюду – она бежала из-под земли, стояла в прудах, сбереженных во время снеготаяния, и струилась в трубах из далекой Волги, откуда ее гнали машины, приводимые в действие течением реки.
Но все это количество влаги поглощалось огородами и плантациями ценных культур.
Знаменитая волжская твердая пшеница росла без орошения на тщательно и рано вспаханных полях.
Когда же солнце слишком парило и колос начинал желтеть, не успев налиться, аэропланы Добролета, поднявшись ввысь, рассеивали в воздух тончайшую песчаную пыль, заряженную отрицательным электричеством.
Пылинки сосредоточивали на себе водяные пары, всегда находящиеся в верхних слоях атмосферы, и, покорный повелению труда, дождь проливался на землю.
Два пассажира, одни в целом поезде, смотрели на это море пшеницы и острова огородов.
Один из них был, судя по тщательно разглаженным брюкам и рукавам рубашки (он был без пиджака), аккуратно подобранным особыми приспособлениями, вероятно, немцем. Другой, желтолицый, со спокойным взглядом узких черных глаз, явно был китайцем.
– Как вам нравится эта страна, товарищ? – начал разговор китаец.
– Я экскурсант, – ответил собеседник. – Фамилия моя, разрешите представиться, Рек. Я приехал сюда из Гамбурга с научной целью и, конечно, увидал много нового, но если бы я был комиссионером какого-нибудь торгового дома, то я ответил бы вам: мне не нравится, что эта страна перестала ввозить к себе наши химические продукты и вывозить к нам жмых и сырье. Мы вместо того, чтобы получить в своем соседе обширный рынок, получаем могущественного конкурента на Востоке.
– А я студент, – ответил китаец по-немецки, – фамилия моя Син-Бинь-У. Я учусь в Ипатьевском на химическом факультете, и мне нравится и эта страна, и то, что я делаю в ней, а вам не должна бы быть опасна наша конкуренция, так как вы все равно работаете на американского хозяина.
– Не будем агитировать друг друга, – сухо ответил Рек, – идемте спать.
Но в купе их ожидало происшествие, совершенно не соответствующее культурно-просветительному началу.
Место, обеспеченное Реку и его новому знакомому плацкартами, оказалось занятым женщиной громадного роста, лежащей под пледом. Густой храп показывал, что сон этой женщины был крепок.
Рядом сидел матрос в истерзанном бушлате.
Он был высок, белокур и посмотрел на вошедших с такой улыбкой, как будто они были его лучшие друзья.
– Что это за женщина? – спросил Рек.
– Она мне приходится тетенькой, братишка, – ответил матрос, снова улыбаясь. – Проснется, могу ознакомить. Когда англичане Архангельск оккупировали, тетеньку припугнули при случае, так она с тех пор спит крепко, а разбудишь – орет.
– И долго будет спать?
Матрос взял за цепочку часы Река, поглядел на них и, с сожалением опуская их обратно в карман немца, сказал:
– Золотые… и у меня когда-то серебряные были – при оккупации тоже пришлось пострадать часами.
– Сколько же вам тогда лет было?
– Лет было, положим, пять, однако и трехмесячному дите не стыдно иметь часы.
– Но когда же проснется ваша тетенька? – воскликнул Рек.
– Вот, думаю, доедем до Актюбинска, тогда и проснется.
Но Син-Бинь-У решил прервать разговор, принявший такой затяжной характер.
– Гражданка, подвиньтесь, – закричал он, нагибаясь над цветным платком, плотно покрывающим голову странной пассажирки.
Вдруг платок развернулся, и пять огромных когтей появились среди ткани.
Ватное одеяло и драная шинель полетели в стороны, и громадный медведь с ревом нанес две пощечины корректному немцу и китайцу, не успевшему даже заслонить лицо руками.
– Вечно с тобой волынка, – закричал матрос, – ну, кроем, что ли? – И в одно мгновение мохнатый зверь и его веселый хозяин выпрыгнули через окно и побежали вдоль полотна.
Рек открыл чемодан, достал баночку с йодом и тщательно вымазал свежие шрамы на щеке. Потом достал из кармана маленькую записную книжку и записал в ней взволнованной рукой:
«Несмотря на существующее запрещение, русские, нарушая правила, продолжают возить живность в вагоне. Это доказывает, что порядок страны еще не установлен».
В это время китаец уже остановил сигналом поезд и выбежал из вагона, не успев даже стереть кровь с лица.
За странными пассажирами была организована погоня.
По радио была извещена милиция города Актюбинска, и поле, на котором скрылись беглецы, было оцеплено.
– Вот они, – закричал китаец, увидев в кукурузе темное пятно. притаившегося медведя.
– Сдавайтесь, – закричали милиционеры, направляя пулемет.
– Сдаюсь, – ответил матрос, вставая с земли и поднимая руки. – Рокамболь, ша.
Медведь рявкнул и тоже поднял передние лапы.
ГЛАВА 4
Рассказывающая УДИВИТЕЛЬНУЮ ИСТОРИЮ МАТРОСА и его дальнейшие приключения в Актюбинской районной милиции
Толпа ломилась в двери милиции посмотреть на удивительных путешественников.
Старший милиционер, составляющий протокол, нетерпеливо поднял перо – оттеснить посторонних.
– Гражданин, как ваша фамилия?
Матрос, широко облокотясь об стол, подмигнул:
– Отставной боцман Байкальского, Балтийского, Каспийского, Белого, Черного и проч. красных морей Союза Республик Павел Егорович Словохотов.
Он достал папироску.
– Пашка, – раздалось в толпе.
Пашка закурил, кивнул на медведя:
– А это Рокамболь – зверь.
Матрос пожал спокойно руку вышедшему из толпы знакомому, точно расстался с ним только что, и продолжал:
– Хлопоты с ним, чертом, а я его хотел зайцем провезти, да из медведя плохой заяц вышел – дерется, сволочь. Мне зверя дед подарил, прямо от груди матери. Весу в нем тогда было полтора пуда.
Милиционер отложил перо, толпа затихла.
Пашка пододвинулся к медведю.
– Может, и два было; в нем теперь восемнадцать, без жиру. В Архангельске мне должность выгодную предлагали – отделом заведовать, но жить с таким зверем невозможно: гадит совершенно исторически и на крыши лазает, трубы рушит, а мне самому жрать нечего, а тут за убытки плати.
Толпа захохотала.
– Вот вам смех, а я, родину принужденный покинуть, попал к вам в милицию. Спасибо – вот братишка отрекомендует. Рекомендуй, – обратился он к встретившему его возгласом знакомому.
Знакомый, прижимая портфель к сердцу, подошел к столу и деловито сообщил, что Пашка Словохотов – герой и сражался с армией белых почти на всех фронтах. Имеет много ранений и был принят в академию, но исключен был за легкомысленность и воздушность.
– Какая тут воздушность, – перебил Словохотов, – я медведя воспитывал. Рокамболь, покажи физкультуру.
Медведь рявкнул и встал на задние ноги. Дальше он перевернулся через голову, передразнил, как хозяин его занимается гимнастикой, и показал работу с пулеметом, причем Пашка ленту отбросил предусмотрительно в сторону. Рокамболь показал еще несколько фокусов и наконец чисто подмел комнату и, удовлетворенный, сел, высунув язык и открыв огромную сине-серую пасть.
– Всех животных так дрессировать можно? – полюбопытствовал начальник милиции.
– Нет, у меня Рокамболь медведь замечательный, медведь особого назначения, а ты протокол не составляй. Разве можно на такого зверя протокол?
– Что же ты теперь думаешь делать, – спросил Пашку начальник милиции, – куда ты едешь?
– Мы в Ипатьевск направляемся: я по химии заняться рассчитываю, а Рокамболь пускай в степи живет, там степь широкая.
Прежде чем продолжать слушать разговоры в милиции, разрешите разъяснить вам, читатель, что такое Ипатьевск.
Ипатьевск возник в 1926 году.
Это был один из многих городов, созданных в СССР новой химической промышленностью.
Киргизская степь оказалась чрезвычайно богатой залежами различных минералов.
Различные полезные ископаемые добывались в ней от отрогов Урала до самого Каспийского моря.
Здесь добывался мышьяк, азот из богатых, но не обширных залежей на местах старых стоянок скота, перегонялась угольная смола из вновь найденных копей и изготовлялись взрывчатые вещества и минеральные краски.
Полная недоступность района для иностранного нашествия заставляла именно здесь сосредоточить военную промышленность.
Вместе с тем здесь расцвела школа химиков-практиков.
Первоначально она обслуживала только Союз Среднеазиатских Республик, но теперь лаборатории Ипатьевска собирали в своих стенах людей не только со всего СССР, но и со всего мира.
Общность языка формул, понятного химикам всех стран, делала возможными занятия в такой разноязычной аудитории.
Под Ипатьевском же были величайшие в Союзе солеварни, из рассола которых добывают поваренную соль и хлор. Хлор же послужил… Но благодаря хлору мы описываем и Река, и двоюродного брата его Ганса Кюрре, который пока дожидается своей очереди вступить в роман, и похождения Пашки Словохотова, и профессора Монда, и негра, который не спит.
А поэтому не будем спешить рассказывать, чему служит хлор. Короче говоря, Пашка Словохотов решил ехать в Ипатьевск учиться и работать на химический завод.
– В Ипатьевск? – переспросил начальник милиции, бесцельно сдвигая шапку на ухо. – В Ипатьевск тебе ехать нельзя.
– Как нельзя?..
– Нельзя, я тебе на совесть говорю.
– На какую такую совесть.
– А на матросскую.
– Ну, расскажи.
– Во-первых, в Ипатьевске воздух крыть разными словами запрещено. во-вторых, штаны клеш носить воспрещено, за них человека в машину втащить можно, и вообще, ты человек подходящий для милиции, а ученый из тебя выйдет самый приблизительный.
Начальник подал Пашке карандаш:
– Пиши рапорт о зачислении тебя на службу – и медведя запишем и продовольствие ему отпустим, как ищейке, но по семнадцатому разряду, из уважения к нагрузке собственным весом.
И вот как Пашка попал в отряд по вылавливанию самогонщиков.
Самогонщиков в окрестности было много.
Медведь же сразу сделался любимцем всего участка, – он таскал в тачке уголь, а из архива – огромные тюки с бумагой.
Милиционеры любили его и брали с собою на все свои богатые приключениями поездки.
Так пришлось Рокамболю быть свидетелем уничтожения саранчи.
Дело было в верстах 40 от города, куда милиция была вызвана на поимку большой шайки спиртогонов.
Но одновременно было получено известие, что из степи, где еще лежала целина и солоноватая земля не была орошена, где бродили еще стада, охраняемые пастухами-киргизами, из этих еще нетронутых культурой мест подвигается на поля саранча. По радио был вызван отряд Добролета.
Высоко в небе появились аэропланы.
Сперва они сами были похожи на редкую, занесенную ветром ввысь стайку саранчи.
Потом снизу показалось, что аэропланы помутнели – это они выпускали тончайшим облаком порошок мышьяковых препаратов.
Облако начало садиться, и через несколько минут все окрестные поля с саранчой были покрыты непрерывной и тончайшей пленкой отравы.
Через четверть часа мертвая саранча лежала на земле – густо, как хвоя в сосновом лесу.
Начальник милиции подошел к своему радиоаппарату и известил летчиков о полном успехе операции.
– Рокамболь, – позвал он.
Медведя не было. Милиционер оглянулся.
Неподалеку на холмике каталась какая-то огромная масса – это был Рокамболь.
Он ревел, царапал когтями землю и кашлял кровью.
Несчастный медведь наелся отравленной саранчи.
Начальник подбежал к радио и, вытирая холодный пот, стал стучать:
– Настраивайтесь, слушайте семь, семь, семь… Пашка… Рокамболь отравился саранчой… Всем… ветеринара… в общегородском масштабе… четвертому участку милиции… организованно.
ГЛАВА 5
В которой рассказывается о бегстве наших друзей и о МЕХАНИКЕ БАРЖИ «Бунтующий Нил»
Несколько мгновений спустя село в другом конце уезда, в котором Пашка производил опись имущества неисправных плательщиков налога, увидало с изумлением: сборщик налогов бросился к мотоциклету и, забыв портфель, умчался.
Саранча трещала под шинами.
Сёла и столбы телеграфа мелькали, как волосы под гребнем. Густая толпа окружила подыхающего медведя.
– Отойдите, – прокричал матрос, подбегая к своему волосатому другу.
Голова медведя болталась в руках Пашки, словно плохо пришитая пуговица.
Искусственное дыхание не помогало, и только принесенная кем-то бутылка реквизированного коньяка несколько привела в себя медведя.
Он выпил и потянулся, нюхая воздух, к Пашке.
– Еще парочку, – обрадованно закричал матрос.
Медведь пил и сопел. Хмель медленно овладевал его косматой головой.
Толпа обступила его, с трудом отгоняя яростно лающих деревенских собак.
Вдруг одна из них, прорвавшись сквозь строй милиционеров, укусила медведя за ляжку.
Рокамболь взвыл и бросился в драку. Через несколько секунд все кругом опустело, и только несколько измятых милиционеров лежало на земле.
– Эх, Рокамболь, – произнес Пашка, – жизнь у меня с тобой хуже, чем у шарманщика. Придется нам опять рвать когти. – И, впихнув медведя в прицепную коляску, Словохотов с места дал мотоциклу самый быстрый ход.
Мотоцикл мчался по шоссе в три раза быстрее ласточки, но треск милицейского аэроплана свидетельствовал о том, что погоня приближается. Между тем уже виднелась река.
– Налево, за угол, – сказал Пашка, спуская в камыши мотоцикл.
Раздался треск ломающегося камыша, и утки поднялись со своих мест. Затем послышалось сопение и легкий гогот, с которым любят плавать матросы. это Пашка и Рокамболь плыли поперек течения к каравану, плывущему по средине реки.
Передняя баржа была снабжена небольшим двигателем и играла роль буксира. Вода бурлила за обрубленной кормой баржи, и, может быть, поэтому товарищ Евгений Сарнов, матрос-водолив и механик каравана, звал переднюю баржу «Бунтующий Нил». Он же с рулевым на задней барже составлял всю команду каравана.
Теперь разрешите сказать несколько слов о товарище Сарнове.
Этот товарищ был молод и самоуверен, и единственная неудача его жизни – был роман с одной ученицей Химической школы. Имя этой женщины было Наташа. Сейчас она уехала на Новую Землю. Сарнов каждое утро посылал ей по радио горячие признания в любви, а она ему отвечала рассуждениями о добыче слюды, значении теплых течений и горячими похвалами своему инженеру – англичанину. От этих похвал Сарнову становилось холодно.
Вы можете понять теперь, что настроение команды баржи «Бунтующий Нил» было неважное. Сарнов не мог читать, и ничто на берегу его не интересовало. Может быть, этим объясняется то, что наши беглецы удачно влезли в заднюю баржу. Баржа была наполнена арбузами.
– Жри! – сказал Пашка милостиво Рокамболю.
Медведь начал жевать арбуз. В этот момент Сарнов получил радио, которое взволновало даже его тихую, от несчастной любви, душу.
«Слушайте… слушайте… всем… всем… Бежал опасный преступник… Нападение на милицию… Белобрысый матрос… На подбородке шрам… Сопровождает медведь… След теряется по направлению Волги… У камышей… Проходящим караванам судов, баржам и командам произвести обыск».
Сарнов осмотрел револьвер и дал сигнал рулевому задней баржи.
– У вас тихо?
– Тихо, – ответил голос.
И караван продолжал свой путь. В это время было действительно тихо, потому что рулевой лежал связанным, а Пашка Словохотов, скрутивший его, угощал теперь пленника ломтиками арбуза.
– История, – говорил он. – Влез я с Рокамболем в уголовщину. Нужно теперь в Ленинград ехать. Там есть своя братва – поручатся. А не то угодили мы шестью ногами прямо в контрреволюцию.
– У вас спокойно? – опять закричал голос Сарнова.
– Спокойно, – ответил Пашка.
– Не тот голос, – загремел механик и дал передней барже задний ход, для того чтобы заставить суда каравана сомкнуться и добраться самому таким образом до задней баржи.
– Адью, – закричал Пашка, бросаясь с медведем в воду.
Сарнов последовал за ним. Но счастье по-прежнему сопутствовало Словохотову, как приставшая собака.
У берега на длинных лыжах качался прекрасный гидроплан, очевидно только что спустившийся на воду.
Пашка не стал исследовать события, включил контакт – пропеллер заревел, и, подсаживая налету медведя, матрос взлетел, чиркнув лыжами воду, как стекло алмазом.
Сарнов оглянулся. Брошенный на произвол судьбы караван беспомощно вилял среди реки.
Сарнов вздохнул и пустился вплавь обратно к брошенной барже.
Через полчаса все радиостанции Союза получили подробное сообщение о побеге преступника, но самое подробное сообщение получила радиостанция Новой Земли. Оттуда мы и заимствовали материал для этой главы.
ГЛАВА 6
О Гамбурге, плавучих доках, Медхенштрассе, ИСПУГАННОМ ПРИЕЗЖЕМ ИЗ СССР и Гансе-Амалии Кюрре
Мы побывали уже с тобою в Лондоне, читатель, потом мы плыли с тобой в трюме парохода «Ботт», потом мы вернулись в Актюбинск и выяснили обстоятельства, которые принудили Павла Словохотова покинуть свою родину.
Теперь действие переходит в Гамбург.
Гамбург – второй по величине порт в мире. Сюда привозят океанские пароходы со всего света товары. Товары эти идут не на одну Германию: на территории порта, на его островах есть склады. Завезенные в эти склады товары не облагаются пошлиной. Товары здесь перегружаются, сортируются, иногда даже подвергаются переработке и отправляются дальше.
Германия может сказать про многие товары Гамбурга: «по усам текло, в рот не попало».
А какое море в Гамбурге? Там совсем нет моря. Гамбург стоит почти в ста верстах от моря, на реке Эльбе. Пароходы заходят в Гамбург. В гавани, при помощи шлюзов, глубина поддерживается всегда такая, что ее достаточно для самого крупного корабля. В Гамбурге всегда стоит целая толпа пароходов. Дым от этих пароходов стоит над рейдом низкой тучей. Пароходов много, но есть и парусники – особенные парусники из стали, со стальными плетеными мачтами. На этих стальных парусниках возят товары, с которыми можно не спешить и перевозка которых должна стоить как можно дешевле.
Как в лесу между хвоею и побегами травы бегают быстрые муравьи, так в Гамбургской гавани между подъемными кранами, железные фермы которых выше самых высоких церквей, и между длинными пароходами бегают тысячи быстрых маленьких катеров. Если пароход надо починить, то его ведут в сухой док: в помещение, из которого можно выкачать воду. Там пароходы осматривают со всех сторон.
Если сухие доки заняты, то починка происходит в плавучих доках. Это большие плоты с двумя толстыми, пустыми внутри стенами по бокам. Пустоты наполняют водой, и плот так глубоко садится в воду, что им можно поддеть пароход, как совком. Теперь надо только выкачать воду из боковых стен. Тогда плот становится легче и выплывает вместе с пароходом. Пароход стоит на нем, как на подносе.
Таких плавучих доков, и элеваторов, сосущих зерно из трюмов в склады, и подъемных кранов, которые могут вытащить из воды самый большой пароход, и всяких других усовершенствований в Гамбурге очень много. И пароходы поэтому со всех сторон идут туда. Только принадлежат эти пароходы сейчас не немцам и не европейцам вообще, а американцам.
Для американцев Гамбург строит новые пароходы и отдает старые в счет процентов за долг, потому что Европа посажена Америкой на паек. И только две силы есть сейчас в мире: Америка и Советы. Поэтому Гамбург работает на хозяина. Город все же богатый.
Но, конечно, богатых людей в нем мало. Богатый Гамбург живет в больших домах, на широких улицах, вокруг ратуши, на которой стоят мачты с позолоченными кораблями – гербом города.
Бедный Гамбург живет не там, а в старом городе, где даже дома не каменные, а из деревянных переплетов, забранных кирпичом. Улицы здесь такие узкие, что даже велосипедисту не проехать, потому что земля дорога. А больше здесь не улиц, а каналов, чтобы удобнее было подъехать к складам. В старом городе так тесно, что верхние этажи домов выступают над нижними. Просторно в Гамбурге только богатым людям и чайкам, которые летают над каналом. Остальным тесно и скучно. Хотя в городе есть целый квартал, в котором на версту идут кабаки. Это для приезжих. В этом квартале есть узкая улица, которая с обеих сторон застроена публичными домами.
Зовется она Медхенштрассе, что значит – «улица Девушек».
Раз во время тайного кутежа в одном из этих домов умер датский король. Хотели его вынести потихоньку, но женщины улицы устроили ему такие необыкновенные проводы, такой скандал, что бедный мертвый король прославился на весь свет не меньше Вильгельма II.
Коренные гамбургцы по Медхенштрассе не ходят, а если и ходят, то потом не хвастаются.
Утро было совсем раннее, даже трамваи спали в своих депо.
Хлопнула дверь, и стройный молодой человек, со свежим шрамом на щеке, вышел из одного дома.
Он постоял минуту. Окно верхнего этажа открылось.
– Прощай, сокровище, – произнесла женщина, высовываясь на улицу. – Приходи, только не будь скупым, как пастор.
– Не напоминай мне о пасторах, – ответил молодой человек. – Я и так боюсь за опоздание. – И почти бегом он пустился к центру города.
Вот дощечка «Хоспиц».
Заспанный служитель открыл дверь.
– Пастор принимает?
– Уже спрашивал вас.
Хватаясь за перила и прыгая через ступени, молодой человек взбежал по лестнице, остановился на минуту, перевел дух и постучался в дубовую дверь.
– Прошу, – раздался сухой голос.
Рек вошел и остановился перед сидящим в кресле человеком, одетым, как типичный американец. Только воротничок, застегивающийся сзади, и широкий галстук показывали, что это был пастор.
– Можете не лгать, – услышал Рек. – Мы знаем, что вы приехали вчера и не явились прямо к нам, соблазнившись дешевизной одного предложения. Это будет записано в ваш формуляр… Сейчас же рассказывайте о Советах, да, кстати, что это у вас за шрам на щеке?
– Это результат встречи с одним медведем, – ответил Рек.
– Думаю, что вы опять врете. Ну, говорите в порядке поставленных вам при отъезде заданий.
– Состояние предприятий хорошее, нагрузка полная. Состояние сельского хозяйства более чем удовлетворительно. Крестьянство, благодаря изменению условий сельскохозяйственной культуры и работе машинами, приблизилось по своему быту и мировоззрению к рабочим и почти не отличается от них. Химическая промышленность развивается. Добыча фосфатов уже удовлетворяет нужды крестьянского хозяйства. С каждым годом мы должны ждать все большего возрастания русского экспорта.
– Довольно рекламы. Вывод! – вскричал пастор.
– Какой прикажете, – робко ответил Рек.
– А как армия? – спросил старик.
– Ее почти не видать; я думаю, что она немногочисленна и наступление возможно.
– Вы не знаете этой страны, – возразил пастор. – Я был в ней много лет тому назад во время оккупации Сибири; там есть странная болезнь – красная плесень. Она заводится на ваших людях, и они перестают исполнять ваши приказания. Она как будто покрывает механизм ваших пушек, и они не стреляют. Армия, вошедшая в Россию, съедается красной плесенью почти без остатка, тает в ней, как сахар в чае. Вы умный человек, Рек, хотя и авантюрист. Вы нравитесь мне больше, чем ваш богомольный двоюродный братец, и вы недавно из Страны Советов. Скажите мне, нельзя ли придумать для наступления на Россию какое-нибудь противодействие этой плесени.
– Новую религию, может быть, – робко сказал Рек. – По моим наблюдениям, русские чрезвычайно фанатичны и склонны к разным странностям. Мне кажется даже, что они обожествляют животных и возят их с собой, потому что невероятно предположить, чтобы взрослый человек вез с собой в вагоне медведя без каких-нибудь тайных намерений или религиозных целей…
