Текст книги "Иприт"
Автор книги: Виктор Шкловский
Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Но мы должны здесь оставить наших героев, как оставили когда-то Словохотова в трюме в самый разгар его приключений. Нас ждет новый герой, двоюродный брат Река, Ганс-Амалия Кюрре, коммивояжер гребеночной фабрики, который сейчас собирается в Россию.
Ганс-Амалия Кюрре, коммивояжер гамбургских универсальных гребенок великой фирмы Эдгард и К°, был пухленький молодой человек. Он, конечно, занимался спортом час с четвертью в день, что не мешало ему с великой опаской ходить еженедельно на весы, потому что каждую седмицу он прибавлял в весе на две трети фунта.
Он злился, он – смелый человек (от университета, от корпорантской забиячной жизни у него и по сие время остались на щеке следы ударов эспадронов), но что сделаешь с собственным телом, когда оно раздувается со скоростью автомобильной камеры, которую накачивает во время состязания нервничающий и ругающийся шофер.
Кюрре – член правления Христианского Союза Молодежи, он любит читать в тяжелые моменты своей жизни книжки в шагреневом переплете, и ему становится легче.
Вчера Ганса призвал сам великий Эдгард, владеющий восемнадцатью фабриками гребенок в Европе, и спросил его, говоря с сильным американским акцентом:
– Вы знаете, Ганс Кюрре, что такое Ипатьевск?
– Знаю.
– Объясните.
Но объяснения не понравились великому Эдгарду.
– Вы еще очень мало знаете, Ганс Кюрре. Известно ли вам, что в Ипатьевске инженером Альбертом Ши открыт способ несгораемой и неломкой целлюлозы? На вас лежит обязанность ехать в Россию и купить секрет у изобретателя.
– А если он не продаст?
Тогда украдите.
– А если я не смогу?
– Тогда ищите себе другого места, – спокойно ответил патрон.
Ганс не стал разговаривать дальше и, почтительно откланявшись, побежал домой укладывать вещи и образцы гребенок для поездки в таинственную Россию.
И вот мы уже видим его при посадке на аэроплан.
Родные и знакомые провожали Ганса.
Не пришел проводить его только Рек, только что вернувшийся из России.
– Клара, почему не пришел Рек? – спросил Ганс свою сестру.
– Ганс, Рек приехал вчера, но не ночевал дома. Утром он позвонил из правления союза, но сам не вернулся. Вместо него пришли какие-то американцы, они пришли прямо к дяде и сказали ему: «Осанна». Дядя был очень доволен. Они у него оставили чек, и он говорит, что он теперь вроде Иосифа.
Но Гансу было не до разговоров.
Конечно, завидно, что у Река есть какие-то дела с американцами и что ему не надо ехать в Россию. Но пропеллер уже гудел, и ветер от него сбивал котелки с провожающих. Ганс вскочил в аэроплан.
И вот земля под глазами Ганса – словно хорошая скатерть доброй немецкой работы. Вот лежит тарелка с хлебом, подле солонка и какие-то судки – это Берлин. Вон дымящийся суп – это свежевспаханное пастбище. Вон, как ложки, сверкают реки и озера, – все чисто, вымыто, блестит. Приятно иметь такое хозяйство. Жалко только, что обедать приходится одним американцам.
Но вот хозяйство кончилось. Пошли какие-то куски и обрывки.
Это Ганс пролетал над Польшей.
…………………………………
В номере московской гостиницы Ганс взял телефонную трубку, чтобы поговорить с местным представителем фирмы, но через четверть часа он, бледный, без шапки, бежал на телеграф и отправил в Гамбург следующую телеграмму:
Гамбург. Эдгард. 333897 18/18, 9.30. Болен. Умер. Прошу обратной откомандировки. Московский воздух тяжел. На гребенки надежды нет.
На что был немедленно получен ответ:
Москва. Савой. Кюрре 18/18, 10.30. Отправляйтесь к дьяволу. Телеграфируйте немедленно согласие. Исполнить поручение. В противном посылаю другого. Эдгард.
На что Кюрре ответил:
Согласен.
Обмен телеграммами произошел после следующего разговора. Кюрре звонил своему приятелю. Московская телефонная станция была к этому времени уже целиком оборудована автоматами. Случайно именно в этот день тот автомат, который обслуживал телефон Ганса, был испорчен.
И Ганс попал в чужой разговор.
Хотя он и плохо знал русский язык, но ясно разобрался в следующем:
– Вы говорите, шпион, проехавший под видом экскурсанта в район Ипатьевска, снова вернулся в Россию под видом коммивояжера гребеночной фабрики? Проверьте приметы. Он среднего роста, пухлый, и у него шрам на щеке. Но почему телефон трещит?
– Ай…
Это про него. Его спутали с Реком. Проклятое сходство, и эти шрамы. Ведь у Река же не было шрамов. Но разве здесь, в Советах, это понимают? Его поймают… Сошлют… Национализируют… О, если можно было бы вернуться! Но все же нужно было ехать в Ипатьевск. И ведь он не Рек, он – Кюрре. И наконец, может помочь консул… На всякий случай нужно будет отпустить бороду, чтобы закрыть проклятый шрам.
Паника Ганса была бы еще больше, если бы он знал, что автомат присоединил к разговору еще четвертого – Син-Бинь-У, случайно приехавшего в тот день в Москву по делам подшефной Ипатьевскому институту деревни.
Целый рой мыслей охватил китайца.
«Немец под видом экскурсанта. В районе Ипатьевска. И шрамы на щеке. Я, кажется, знаю происхождение этих шрамов. Любопытно было бы встретиться с этим знакомым. В конце же концов, дело не мое».
На этом и кончились размышления Син-Бинь-У.
ГЛАВА 7
О гибели парохода «Ботт» и РАЗГОВОРЕ КАПИТАНА ЭТОГО ПАРОХОДА С НЕИЗВЕСТНОЙ ДАМОЙ В НЬЮ-ЙОРКЕ
Теперь, когда прошлое Пашки рассказано нами так подробно, вернемся к пароходу, на котором он плывет.
– Ты хорошо меня слышишь, мой сладкий? – говорил женский голос в капитанской каюте.
– Да-да.
– И ты понимаешь? Мой домашний радиотелефон на десяток вахт хватает из Нью-Йорка до Ла-Манша. Я всегда с тобой, мой милый, только не телефонируй ко мне утром, когда я в ванне. И, пожалуйста, не подслушивай меня, у меня есть свои секреты. А, ты не видишь – я показала тебе язычок.
Капитан, конечно, не видел, но облизнулся.
– Да, кстати, о секретах. У моего кузена Крега… – ты помнишь, того эсперантиста из Христианского Союза Молодежи?..
Капитан помнил, сердился и хотел что-то сказать, но голос продолжал:
– …У него ужасный секрет. Знаешь, у них в союзе скоро будет свой бог. Это прямо изумительно. И знаешь, как все это обнаружилось: там в уборной служила одна почтенная женщина, беременная, понимаешь, такая недогадливая, а он, тот, который бог, проходил мимо нее руки мыть, а ребенок у нее сейчас же поворачивается. Она пошла директору жаловаться, а он ей говорит: это очень серьезно, этот случай уже был в истории. Вызвали молодого человека, его Кюрре зовут, а он и признался. Такой милый, я его карточку видела – с усиками, и говорит: я буду тихим богом и без всякой революции. Мормоны его уже признали. Ждут, что их соленое озеро станет теперь сладким. Прямо прелесть какая история, и все уборщица… А мне Крег и говорит: вы вот все боялись беременности, а другая и прославилась.
Капитан закрыл ладонью трубку и выругался, как Словохотов в сундуке.
Голос продолжал:
– Нет, я и от тебя не хочу – вот лучше так, издали и глазками.
– А муж? – спросил капитан.
– Муж – это неприятность, дорогой; ты же не хочешь быть неприятностью? Ну, не будем же спорить, милый, ведь между нами этот океан… как его. Атлантический? Я тебя сейчас люблю без всяких предосторожностей.
– Капитан, – сказал лейтенант, войдя в каюту не постучавшись.
Голос продолжал:
– А помнишь, как мы целовались…
– Капитан, – сказал лейтенант, – мы сбились с пути.
Голос продолжал:
– …в автомобиле. Скажи, почему все мужчины ведут себя в автомобилях так неприлично?
Но капитан уже не слыхал; он встал и вплотную подошел к лейтенанту.
– Ты сбился с пути? – спросил он.
– Да, капитан, и винт работает неправильно; мы спускали лодку осмотреть его, он запутался в тросе плавучей мины, случайно она не взорвалась, мы освободили винт, но убедились, что попали в минное поле.
Капитан, не оглядываясь, без шапки, выбежал на палубу.
Подымался ветер, качало. Туман был непроницаем. Казалось, пароход попал в бутылку из молочно-белого стекла. Где-то над туманом, вероятно, сияла луна.
Встревоженные пассажиры жались к спасательным лодкам.
– Вероятно, – сказал лорд, обратившись к своей соседке, – моему потомку будет очень трудно посетить место моей гибели. Даже я, наиболее заинтересованный в этом человек, не знаю, где мы находимся.
Соседка посмотрела на него дико и растерянно и нервно провела рукой по бриллиантовому ожерелью, надетому под платьем.
Между тем голос в каюте продолжал:
– …взволнованы этой новостью… Ты понимаешь, если один бог, то и других ждет, вероятно, большое повышение, а они такие милые и не курят, а мой муж всегда нюхает мои волосы, когда я прихожу домой… – И голос хохотал заразительно-весело.
Вдруг страшный взрыв раздался у носовой части парохода. Волна прокатилась по палубе, добежала до кучки людей, забурлила вокруг них и исчезла.
Палуба осела и накренилась.
– Лорда смыло, – произнес голос одного из футболистов.
– Первый, – ответил другой голос.
А в это время в темном трюме сундуки с грохотом начали менять свои места.
– Вперед, Рокамболь, – вскричал Пашка, – наша взяла: землетрясение.
Действительно, щель увеличилась, и наши друзья начали проламывать себе дорогу вверх, среди движущегося, как будто ожившего багажа.
– SOS, – посылал телеграфист волны радио во все стороны. – SOS. Спасите наши души. Пароход «Ботт» попал в минное поле и подорван. Нужна немедленная помощь.
– Женщины, вперед, – сказал капитан, – нам всем хватит места в лодках. Спокойствие. Берег близко.
Между тем волнение усиливалось.
– Почему ты не отвечаешь мне, – говорил голос в капитанской каюте, – ты обиделся за автомобиль? Я же не сержусь, милый, и мне даже нравится, что ты куришь. Отвечай, я рассержусь. Дрянь! Невежа!
– Я не советовал бы вам, капитан, – сказал Словохотов, вылезая вместе с медведем из горловины отдушины, – спускать лодки в такую погоду. Выровняем корабль и попробуем отстояться на якорях.
– Кто вы? – сказал капитан.
– Словохотов, командир канонерской лодки «Камбала» из Азовской флотилии, начальник команды ломаных аэропланов, установленных на товарные платформы и передвигающихся при помощи пропеллеров. Это уже смешанный род оружия. Вообще же человек – опытный во всех отношениях. Не советую вам спускать лодки.
– Убрать его, – произнес капитан, не поняв ничего из Пашкиной речи.
– Превосходно, – возразил Словохотов, вынимая маузер, – я объявляю себя нейтральным. Рокамболь, охраняй тыл.
Но никто даже не обратил внимания на них.
– SOS, – стонал радиотелеграф.
Со всех сторон неслись радио, кругом были пароходы, но никто не решался в туман и волнение войти в минное поле.
Посадка на лодки продолжалась.
Нужно отдать справедливость команде и пассажирам – все происходило в порядке.
Через несколько минут переполненные лодки отплыли от парохода.
Один капитан остался на мостике.
– А ты что тут делаешь, империалист? – сказал, подходя к нему, Словохотов.
Капитан выстрелил в него из кольта в упор. Но бдительный Рокамболь зубами схватил рукав тужурки капитана, и пуля просверлила палубу у самых ног Словохотова.
Одним ударом тот сбил своего противника с ног, сорвал спасательный пояс со стены, надел его на сопротивляющегося капитана и выбросил бедного корреспондента неведомой американской дамы за борт.
– Доплывешь, если грехов не много! – сказал Словохотов.
В это время гулкий взрыв дошел из тумана.
– Пропали, бедные, – сказал Словохотов и оглянулся. Кругом никого.
Что-то блестящее валялось на мокрой палубе. Словохотов поднял: это было расстегнутое ожерелье из бриллиантов.
– Бери, Рокамболь, – сказал Пашка, надевая бриллианты на шею медведю, – бери, зверюга, ты наследник!
ГЛАВА 8
Повествующая О ТРАУРНОМ ОСТРОВЕ
Открытие нефти в Канаде на реке Макензи, близ форта Норман, постройка для нее нефтепровода на 1500 километров по долине реки Юкон до Берингова моря, открытие камчатской нефти, угля на Чукотском мысе и по всему побережью Ледовитого океана, свинца на самом полюсе холода в Верхоянских горах, вывоз гуано с островов у берегов Сибири, разработка угля в Гренландии и Шпицбергене и Великий Сибирский Водный путь, тщательно исследованный, обставленный маяками и радиостанциями, следящими за движением льдов, – все это обратило область Крайнего Севера в богатый и посещаемый район.
Бесчисленные воздушные пути связали Новый и Старый Свет кратчайшим путем, через полюс.
Мороз стал нестрашным для авиаторов, управляющих аппаратами из закрытых кают, обогреваемых отходящими парами. Частые магнитные бури, не позволяющие первое время рассчитывать на правильную работу компаса в полярных странах, не мешали пилотам вести в воздухе свои корабли, так как к этому времени в широкое употребление вошли так называемые жироскопические компасы.
Компасы эти основаны на свойстве волчка сохранять постоянство направления оси вращения. Куда бы ни поворачивал аэроплан, горизонтальный волчок, приводимый в действие электрическим током, указывает все то же направление.
Вот почему удивительно, что почтовый аэроплан, от озера Медвежьего направляющийся в Стокгольм, оказался в то время, которое во всякой другой стране названо было бы утром, а здесь, в области незаходящего шесть месяцев солнца, могло бы быть определено только как время прилива моря, оказался над Новой Землей.
Сам авиатор не выглядел растерянным и заблудившимся.
Спокойно и с интересом он смотрел на два острова, разделенных узким проливом Маточкин Шар.
Северный остров еще был бел от переставшего снега, и только берега казались обведенными черной полоской.
– Слюдяные пески, – сообразил летчик.
Безоблачное небо синело над ним, солнце светило ярко.
– Прекрасная погода для фотографической съемки, – сказал летчик. – Тебя, вероятно, не часто снимают, траурная земля. – И он спокойно направил объектив большого, плотно прикрепленного к раме аэроплана фотографического аппарата вниз.
Вдруг аэроплан вздрогнул и как будто провалился вниз метров на сто.
Мотор остановился, но как-то странно: без перебоев.
Приходилось делать планирующий спуск.
Летчик взял минимальный уклон в два градуса и начал снижаться.
Посадку нужно было производить на более низменный восточный берег острова.
Летчик смотрел жадными глазами на все приближающуюся землю, стараясь запомнить все.
Вот серые от гуано скалы птичьих базаров и узкоколейная дорога, по которой бегут вагончики, увозя драгоценное удобрение.
Вот черные ямы; вероятно, здесь, снявши верхний слой грунта, добывают каменный уголь прямо экскаваторами, а может быть, это просто обнажение черного камня, из которого состоит весь остров.
– А вот, кажется, вышки нефтяных приисков.
И нельзя снять: аппарат вобрал бы все, но спускаться с фотографией, снятой с чужой страны, – слишком рискованно.
Но соображать было уже поздно.
Земля приближалась, и скоро колеса аэроплана мягко коснулись черного, тусклого песка угрюмой речной долины.
Летчик слез на землю и с удовольствием размял ноги.
– Посмотрим, что нового на этой земле.
Земля была покрыта снегом. Похожие на плоские пятна зеленого дыма, стелились по земле ползучие ивы с крепкими стволами, едва достигающими толщины пальца.
Кругом, казалось, не было никого.
Одни камни, цветы, зеленый дым деревьев под ногами и синий дым неба над головой.
Но мистеру Дюле не дали насладиться природой, к которой он чувствовал склонность еще со студенческих лет, проведенных в Оксфорде.
Характерный шум пропеллера известил его о приближении аэроплана.
Аэроплан снизился, сделав смелый и красивый спуск по спирали, и стал рядом с аппаратом англичанина.
Почти не дав машине приземлиться, из нее легко, несмотря на тяжелый меховой костюм, выскочило два человека небольшого роста.
Один из них прямо подошел к аппарату англичанина, а другой – к самому мистеру Дюле, который с любопытством смотрел на туземца, так хорошо управляющего самолетом.
Прибывший был одет в длинную, почти до пят, рубашку, сшитую из оленьего меха, на ногах его были надеты мягкие сапоги, тоже из двойной оленьей шкуры, только подошвы были подшиты мехом медведя.
Самоед посмотрел на англичанина совершенно спокойно, как будто бы спуск «Кертиса» и встреча у берега Черной реки была назначена заранее, прикоснулся к его рукаву и сказал «айда».
– А мой аэроплан? – возразил мистер Дюле.
Вместо ответа второй самоед вскочил в «Кертис» и повернул пусковое магнето.
Мотор взревел на холостом ходу, самоед включил скорость, пропеллер взмел вихрь черного песку, и аэроплан улетел со скоростью 400 километров на запад.
Тогда Дюле решил повиноваться этим странным меховым людям, которые управляют его аппаратом лучше, чем он сам, и покорно сел в чужой самолет, который через несколько минут стремительного полета опустился на тщательно выровненную площадку перед низким домом с большими окнами.
Самоед дал знаком понять своему пассажиру, что тот должен вылезти первым.
У двери дома висел молоток. «Как в Лондоне», – подумал англичанин, почему-то успокоившись, и уверенно постучал.
– Войдите, – по-английски произнес голос.
Дверь отворилась сама, и невольный гость увидел комнату, в которой сидел за столом с весами рослый человек с голубыми глазами, смуглым лицом и черными, мелко вьющимися волосами, рядом с ним другой, русый, спиной к двери, оба в одинаковых синих халатах.
– С кем имею честь говорить? – начал мистер Дюле. – Ваш слуга-самоед заставил меня войти, и я не смог послать вам своей карточки. Я – авиатор Канадского почтового общества Генрих Дюле.
На звук голоса повернулась вторая голова.
Дюле вздрогнул, это была женщина исключительной красоты, такая, про каких он только читал в старых русских романах.
Черноволосый человек ответил, не вставая и не протягивая гостю руки:
– Охотно верю слову английского летчика: вы действительно Дюле, лондонец по произношению, офицер запаса, судя по выправке, чемпион легкого веса по боксу, если мне не изменяет память, но прежде всего подозрительный летчик-почтальон – без почты, почтальон не на своей дороге, но с фотографическим аппаратом. Что вы скажете в свое оправдание?
Черноволосый говорил по-английски совершенно правильно и без малейшего акцента.
– Я прежде всего спрошу, с кем имею честь говорить? – ответил Дюле.
– Со старшим инженером трудовой коммуны Новой Земли, а называть меня можете хотя бы товарищ Нетлох.
– Товарищ Нетлох, я могу ответить вам только одно: считаю свой арест неправильным и говорить с вами желаю через английского консула, – ответил Дюле спокойно.
ГЛАВА 9
О дальнейших приключениях наших бесстрашных земляков, а также О ПРОГУЛКЕ СУСАННЫ МОНД НА АВТОМОБИЛЕ
– Звони, Сикамбра, – кричал Словохотов на Рокамболя, вдохновенно управляя рулем.
Рокамболь, стоя на задних лапах, яростно бил передними в медный корабельный гонг. Иногда медведь уставал, садился и начинал выть, потом вставал и ударял в гонг с новой яростью.
Медный звенящий круг уже был избит тяжелыми медвежьими когтями – туман не рассеивался.
Пароход шел задним ходом, разрезая волны высоко поднятой кормой.
Пашка правил наобум, но вдохновенно.
Оставшись на корабле один, после отъезда и гибели всего экипажа, он заметил, как выгибаются под напором воды, залившей носовую часть, непроницаемые перегородки, и решил дать задний ход пароходу, чтобы уменьшить давление.
Словохотовское счастье помогло матросу миновать минное поле, и он теперь пер в тумане наугад, руководимый одними надеждами.
Но вот ветер вдруг сразу спал, потом подул другой, утренний.
Туман оторвался от моря и приподнялся до высоты капитанского мостика.
Рокамболь перестал звонить, подошел к борту, положил на него лапы и стал нюхать воздух.
Пашка подошел к нему… вдали темнела земля.
В то же время никем не управляемый пароход ударился о мель. Пашка вместе с медведем, не устояв, шлепнулись на палубу.
– Сели, – сказал Словохотов.
Пароход действительно сел прочно, берег виднелся вдали, но между ним и нашими путешественниками белела полоса бурана, образуемого приливом.
По всей вероятности, Пашка будет ждать помощи со стороны, поэтому мы можем оставить его и пойти навстречу новым героям нашей повести.
Но Сусанна Монд уже сама летит прямо на нас, в прекрасном двухместном автомобиле. Ее белокурые волосы покрыты кожаным шлемом, маленькие руки одеты в замшевые перчатки и спокойно лежат на руле, а на лице счастливая улыбка человека, наслаждающегося весенним утром с быстро несущейся машины. Далекие деревья облегали дорогу на поворотах. Коттеджи, города-сады и города Кларбинза со зловонными фабричными речками проскакивали мимо.
Сусанна выехала из дому еще до солнца, фонари белели перед ней на дороге и, казалось, втягивали в себя шоссе.
Канал Св. Георгия между Ирландией и Англией она переехала на пароме. Здесь ее застал туман и в тумане встающее красное солнце.
Еще полчаса езды вдоль прибрежных торфяников, и ноги молодой девушки почувствовали усталость от педалей машины.
Сусанна остановила автомобиль, сошла с шоссе и по тропинке, идущей мимо мрачных скал, спустилась к морю.
Случалось ли тебе подходить к морю – после шумной беседы, после музыки, после собраний, мой читатель?
Море имеет свое дыхание – простое и спокойное, ты подходишь к морю и видишь другой мир, твои мысли начинают казаться тебе суетливыми.
Стрекот машины еще стоял в ушах Сусанны, когда она, перелезая с одной глыбы известняка на другую, добралась до воды.
Она сняла шлем и смотрела в туман, жалея тайно о том, что никто не видит ее такой красивой.
Шумели буруны, и как будто человеческий голос слышался в них.
– Слезай, сволочь! – кричал Словохотов на Рокамболя, пугливо висящего на веревке и недоверчиво глядевшего вниз.
Там, привязанный к борту бечевкой, качался на невысокой волне, большой сундук с графской короной на выкинутой крышке. И, столкнув Рокамболя в сундук, Пашка легко и гибко скользнул вслед за ним.
– Прощай, «Боття», – сказал он, перерезая причал и подымая в лодке скатерть на палку от шторы, – не будет позора – не снять англичанам с мели Словохотова, сам доберусь до берега, а тебя взять на буксир не могу… не взыщи…
Бриз надул скатерть и, тяжело взрывая воду, сундук двинулся к сияющей полосе бурунов.
«Наверх все, товарищи, все по местам…» – пел Словохотов.
Буруны приближались…
…………………………………
Сусанна очнулась. Ей показалось, что она услыхала чей-то стон.
Полуиспуганная, вскочила она на одну из глыб…
Стон повторился у самой воды.
Тогда Сусанна почувствовала себя героиней романа и бросилась вперед.
По грудь погруженный в пену прибоя, у берега без чувств лежал обнаженный человек, с окровавленными плечами, а над ним стоял громадный черный медведь – весь в водорослях и со сверкающей бриллиантовой цепью на шее.
Мысль о кинематографе на одно мгновение мелькнула в голове девушки, но кровь человека, и пена, и страшный таинственный зверь были слишком реальны.
Раз! Раз – почти в упор загремел в медведя маленький маузер, выхваченный Сусанной из кармана.
Медведь мотнул головой, жалобно зарычал и грозно поднялся во весь рост.
– Спасите! Спасите!
И тут случилось чудо: одним прыжком вдруг вскочил человек и схватил двойным нельсоном разъяренного зверя, кинул его, как щенка, на обломки камня, и сам упал рядом с ним, снова без дыхания.
Горький запах дыма доказывал Сусанне, что она не грезит.
Человек, лежащий у ее ног, был прекрасен.
Покорный зверь, ворча, лизал кровь на его плече…
Дрожа, сделала Сусанна еще несколько шагов перед…
У Черных Камней что-то желтело… это были обломки большого желтого сундука с графской короной на крышке.
Сусанна подошла ближе; в обломках еще что-то было…
Трепетными руками она начала разбирать расколотые доски… и вот…
В ее руках были брюки… лучшие брюки от лучшего портного Лондона, специальные брюки для танцев.
Море плескалось… Но Сусанна уже не слушала его… ей было все ясно.
Она поняла и красоту пришельца, и что за зверь был с ним.
Со страшным криком восторга и ужаса: «Тарзан, Тарзан» – она упала у ног незнакомца.
ГЛАВА 10
Которая снова возвращает нас на Новую Землю. ПОЛОЖЕНИЕ ЛЕЙТЕНАНТА ДЮЛЕ ТЕПЕРЬ УЛУЧШАЕТСЯ, и он даже принимает участие в интересной охоте
Дверь в глубине комнаты открылась, и вошел самоед.
Черноволосый перекинулся с ним несколькими словами на непонятном языке.
– Вам повезло, гражданин, – сказал он, обращаясь к Дюле, – в вашем фотографическом аппарате мы не нашли никаких снимков. Я имею право разговаривать теперь с вами как с путешественником, потерпевшим крушение. И хотя вы говорили ерунду и, конечно, не скоро увидели бы своего консула, но тон вашего разговора мне понравился, он мне напомнил кое-что. Садитесь. Можете лететь дальше, только фотографический аппарат пока останется у нас, не беспокойтесь, – мы пришлем его вам по любому адресу, и если хотите, то отдохните на нашем Траурном острове несколько часов.
– Товарищ Нетлох, – сказал, улыбаясь, англичанин, – я хотел бы осмотреть остров.
– Товарищ путешественник, – ответил Нетлох, – вы его никогда не увидите, но зато я могу вам показать сколько угодно моря. Вы поедете, Наташа? – спросил он, обращаясь к своей соседке.
Наташа посмотрела на Нетлоха влюбленными, как понял Дюле, глазами.
И внезапно Дюле показалось, что все вокруг него потемнело, что лучи солнца черны, как сланцевый песок, и небо черно, как аспидная доска.
Ему показалось, что не нужны ему ни Англия, ни бокс, ни крепкий херес, ни приключения, а вот нужно только то, чтобы эта женщина с круглым и простым лицом посмотрела на него вот так, как минуту тому назад смотрела на другого.
– Я уважаю спортивный гений вашего народа, – говорил между тем Нетлох, – и покажу вам, как чемпиону, наш спорт.
И он отдал самоеду какие-то приказания.
– Скажите, – спросил Дюле, – если это не тайна, что за работу вы производите с вашей помощницей?
– Настанет день, – ответил Нетлох торжественно, – когда в науке не будет тайн, когда все поймут, что человеческая мысль должна принадлежать всему человечеству Тогда лейтенанты запаса не будут воровски летать с фотографическими аппаратами. Мой друг, я почти сверстник вам по годам, а вы мне кажетесь ребенком. Вы гордитесь своим воспитанием, а я знаю, что все оно основано на создании условных рефлексов повиновения. Вы хороший, судя по вашим глазам, человек, но капитализм натаскал из вас себе слугу, как натаскивают собаку. Вы сидите в моей комнате, и я вижу, как вы хотите запомнить все, чтобы сообщить своим. Хорошо. Сообщите.
Теплое течение Гольфштрем от берегов Центральной Америки течет к Европе, отапливая ее, как труба водяного отопления согревает квартиру. Благодаря Гольфштрему, а не благодаря своим войнам и захватам, вы, англичане, имеете траву на лугах зеленой круглый год. Гольфштрем течет дальше, отекает Скандинавский полуостров и согревает Исландию; дойдя до Норд-Капа, он дает одну ветвь в сторону Мурманского берега; эта ветвь создает нам незамерзающие порты по всему побережью, и несколько других ветвей течения на восток и на север. Эти теплые волны, не доходя до нашего печального острова, встречают холодное полярное течение. Но все же теплые реки, отличаясь от остальной воды большей соленостью, текут в нашем полярном океане. Они проходят около 71°30′ северной широты. Дальше мы их встречаем около 74° и даже около 75°15′. По этим теплым рекам с невидимыми холодными берегами идет треска и другая промысловая рыба, а за ней вы, англичане, с пароходами, вылавливающими всю начисто, под угрозой пушек
Вы хороший, судя по вашим глазам, человек, но капитализм натаскал из вас себе слугу, как натаскивают собаку. Вы сидите в моей комнате, и я вижу, как вы хотите запомнить все, чтобы сообщить своим. Хорошо. Сообщите.
Теплое течение Гольфштрем от берегов Центральной Америки течет к Европе, отапливая ее, как труба водяного отопления согревает квартиру. Благодаря Гольфштрему, а не благодаря своим войнам и захватам, вы, англичане. имеете траву на лугах зеленой круглый год. Гольфштрем течет дальше, отекает Скандинавский полуостров и согревает Исландию; дойдя до Норд-Капа, он дает одну ветвь в сторону Мурманского берега: эта ветвь создает нам незамерзающие порты по всему побережью, и несколько других ветвей течения на восток и на север. Эти теплые волны, не доходя до нашего печального острова, встречают холодное полярное течение. Но все же теплые реки, отличаясь от остальной воды большей соленостью, текут в нашем полярном океане. Они проходят около 71°30′ северной широты. Дальше мы их встречаем около 74° и даже около 75°15′. По этим теплым рекам с невидимыми холодными берегами идет треска и другая промысловая рыба, а за ней вы, англичане, с пароходами, вылавливающими всю начисто, под угрозой пушек и ультиматумов. Мы исследуем море градусником и весами. Мы следим за температурой воды и ищем следы Гольфштрема, определяя удельный вес воды. Мы хотим узнать морские течения, чтобы управлять ими, чтобы обогреть Карское море и заставить выпрямиться ползучие ивы нашего Траурного острова. Можете сообщить это в Англию, быть может, это оплатит издержки по путешествию.
«Он говорит красиво – это должно нравиться женщинам», – подумал Дюле.
Странная мысль для военного агента.
– Идем, – сказал Нетлох, – идемте, Наташа, вельбот уже подали.
По дороге к берегу все молчали. Нетлох думал о чем-то, Наташа смотрела на него, а Дюле смотрел на Наташу, изредка бросая испытующие взгляды кругом.
Людей не было видно, но по узкоколейкам вдали двигались маленькие вагончики, и весь воздух был полон неясным шумом работы.
«Здесь центр большой и сильной механизированной промышленности», – решил Дюле и окончательно отдал все внимание Наташе.
Стремительный ветер басом ревел, прохаживаясь через стеклянные ребра радиомашин.
– Ваша станция может говорить со всем миром? – спросил Дюле.
– Да, со всем миром.
– И вы можете по любому личному делу из этого края в одну минуту связаться с кем хотите?
– У меня нет личных дел, – сухо ответил Нетлох. – Я довольствуюсь сообщениями нашей стенной газеты.
Дюле подошел и прочел на куске бумаги, прикрепленной к основанию мачты, заглавие «Красный Снег». Дальше шли сообщения со всего мира. Поражало только одно сообщение: «Под Ленинградом вчера, 9 мая, замечен аэроплан с медведем. Случай выясняется».
– И вы интересуетесь такими пустяками? – спросил Дюле.
– Многое в мире кажется нам, людям Новой Земли, пустяками, – мы выбираем из пустяков только забавные, – ответил Нетлох, – и потом, знаете, для нас медведи земляки, мы ими интересуемся.
В молчании все трое дошли до воды.
Здесь Дюле увидел великолепную моторную лодку с высоко поднятым носом и плоской кормой и остановился перед ней.
– Не сюда, – остановил его Нетлох, – дальше.
Дальше на воде качался вельбот, окрашенный в белый цвет.
Безмолвный самоед уже сидел на веслах.
Увидев прибывших, он протянул им какой-то белый сверток.
Нетлох и Наташа надели сверх платья белые рубашки и обернули головы белыми платками.
