Текст книги "Иприт"

Автор книги: Виктор Шкловский

Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА 54

Действие переносится В ПОТУХШИЙ КРАТЕР одного из островов Тихого океана

Не думайте, что с окончанием романа прекратились распри между людьми.

Иначе чем же объяснить такой странный полет аэроплана над Тихим океаном? Аэроплан голубой, и крылья его покрыты крупными буквами на русском языке, восхваляющими действия какого-то Словохотова. Аэроплан скользит, ныряет, словно за ним есть какая-то невидимая погоня.

Будем ждать ее.

Но тщетно мы ждем.

Неподвижная пустыня над океаном.

Тогда, значит, не совсем ладно в аппарате.

И действительно, странная картина представляется нашим глазам. Два человека, тесно охватив друг друга, ходят, едва отрывая ноги от пола, взад и вперед по кабинке аэроплана.

Время от времени они прерывают хождение и целуются.

Она говорит:

– Я никогда не любила его, Ганс. Я думала, он Тарзан, а он просто матрос, да к тому же с речного парохода.

Он отвечает:

– Я ее любил еще меньше твоего. Мне показалось, что я монгол, Сусанна, и я думал – никакая белая женщина не полюбит меня.

Взад-вперед. Взад. Взад. Вперед.

– Мы найдем свое счастье, Сусанна, у берегов Австралии. Я тебя буду так ласкать, так ласкать… как бог…

– Ах, Ганс, ты сбиваешься с такта.

Взад-вперед.

Они продолжают радостно танцевать фокстрот.

Вдруг от беспрерывных толчков, так удививших нас, аппарат портится.

Что-то щелкает в моторе, и самолет делает скольжение на крыло.

Пассажиры падают.

Сусанна не успевает сказать:

– Мне кажется, Ганс, ты танцевал неправильно и оттого…

Аэроплан стремглав несется вниз, и земля словно холодеет.

Аппарат сделал мертвый штопор.

– Погибли, – завизжал Ганс.

– Погибли, – вторила ему Сусанна. – Молись…

Большая круглая гора катилась им навстречу. Она немного походила на разбитое блюдце, а по краям на гребенку.

Гансу было не до сравнений, да я и сомневаюсь, чтоб он видал гору.

Вдруг он вспомнил, что захватил с собой бидон чихательного газа. Теперь последняя надежда исчезла. Если даже они сами и не разобьются, то бидон-то обязательно треснет.

Кстати, он отвязался и весьма пребольно щелкал Ганса по голове.

Но счастье, видно, уже пошло за влюбленными.

Аппарат мягко упал на деревья, и бидон, покатившись, застрял в сучьях.

– Где мы? – спросила Сусанна.

– По-видимому, – пробормотал Ганс, – по-видимому, в неизвестном месте. Я думаю, это лава – застывшая. Хотя здесь такая жара. Можно подумать, лава еще топится.

– Ах, пальмы, – вскричала Сусанна. – Настоящие пальмы. Ганс, мы, как слезем с дерева, немедленно же будем танцевать под пальмами. Не испортился ли мой музыкальный ящик?

Ганс от встряски сразу приобрел степенность.

– Я не желаю танцевать. Я хочу тихого счастья.

И он повторил любимую поговорку Словохотова:

– Почему меня никто не любит?

– Ах, тебя все любят, Ганс, ты такой хорошенький.

– Я говорю в мировом масштабе.

И Ганс осторожно начал спускаться по сучьям.

Новые испытания ждали их внизу.

Толпа черных дикарей в трусиках из пальмовых листьев и со странно раскрашенными физиономиями встретила Ганса воем.

«Сожрут», – подумал он, крестясь.

И точно, можно было так подумать. Уже большие деревянные ножи мелькали кое-где в толпе.

Ганс застрял в сучьях.

Дикари не торопились. Они танцевали какой-то танец, отдаленно напоминавший фокстрот. И, надо признаться, танцевали не без изящества. Сусанна первая заметила это.

– Ганс, они премило танцуют. Ганс, я хочу вниз. У меня от сучьев ноги сводит.

Ганс почувствовал ревность.

– Сиди.

И злость на дикарей подсказала ему новую мысль.

– Дай-ка сюда, Сусанна, противогаз. И сама надень.

Дикари завыли, увидав на лице прилетевшего страшную колдовскую маску. Но испуг их продолжался недолго. Ножи опять мелькнули в толпе.

– Ага, такая игра? – сказал раздраженно Ганс. – Так-то вы уважаете европейцев?! Сусанна, у тебя плотно?

Сусанна указала пальцами, что противогаз сидит плотно. Она продула уголь.

– Раз.

– Два. Разойдитесь, граждане, пока не поздно.

Но позы дикарей становились все более угрожающими.

– Ах, так! Три-и!..

Он кинул кругленький небольшой снаряд. И тогда яростное чиханье охватило дикарей.

Они держались за рты, за нос. Прижимали к земле животы. Ничто не помогало. Чиханье сверлило их тела, выворачивало внутренности.

И тогда робко они начали молиться новому богу.

Ганс слез с дерева и, благосклонно подавая целовать руку подползшим на четвереньках дикарям, проговорил с сожалением:

– Жаль, брата нет.

И Сусанна подтвердила его мысль.

– Знаешь, Ганс, ты совсем как бог Кюрре. И даже лучше.

Позже дикари принесли ему маисовых лепешек и знаками объяснили, что на острове нет никого из европейцев и что сюда никогда не заходят пароходы.

Попивая из тыквы пальмовое вино под шелестящими пальмами, Ганс с любовью и нежностью смотрел на океан, ласково бивший в скалы голубыми пахучими волнами.

– Хорошо, Сусанна, а? Как в кинематографе.

И Сусанна вздыхала от счастья.

– Совсем, Ганс, как в хорошей картине.

– Да, только бы вместо вина – пива да хорошую газету.

– А мне зеркало.

– Будет, если в воду посмотришься. Не для кого!

Дикари им поклонялись каждое утро и вечер.

Позже пошли дети, и Ганс сделал распоряжение перенести поклонение на детей.

Счастье и покой царили на острове «имени Эдгарда и К°». Ганс научил дикарей делать самые лучшие гребенки из пальмового дерева. Они приносили их как дань, а волосы расчесывали по-старинному – пятерней.

Живут они в кабинке аэроплана.

Запас гребенок все увеличивается и увеличивается, и когда Ганс приедет в Европу, он на этой спекуляции подзаработает по-настоящему.

Но Ганс не верит, что Европа цела. Иначе Эдгард и К° нашли бы его. Ведь секрет несгораемой целлюлозы Ши с ним. Да, если бы была цела, завернул бы какой-нибудь пароход к острову с потухшим вулканом.

А по острову ходят слухи, что Сусанна изменяет своему мужу под крылом аэроплана с молоденькими дикарями. А за услуги она платит им поршневыми кольцами с цилиндров и пружинами с сидений аэроплана. Из пружин дикари делают себе прически, и потому поклонников у Сусанны много.

По праздникам дикари фокстрируют, и сам бог Ганс иногда поправляет их.

ГЛАВА 55

Содержащая ПИСЬМО НЕГРА ХОЛЬТЕНА своему русскому другу НАЧДИВУ ПАВЛУ СЛОВОХОТОВУ

Дорогой друг и благодетель, Павел Егорович, во первых строках этого письма имею честь сообщить вам, что в жизни моей все обстоит благополучно.

При восстании буржуев, случившемся недавно в Шотландии, постреляли их маленечко, главарей главным образом. И тогда они немедленно сложили оружие и принесли повинную пред советской рабочей властью.

А мне, дорогой Павел Егорыч, очень скучно на старости лет и не с кем слова проговорить. Слава тоже не радует, потому что привязанности приобретаешь в дни нищеты и горя, а теперь остается только один почет. Разве что полетаешь на аэроплане над Африкой и какого-нибудь завалящего слона пристрелишь. При сем посылаю тебе клык упомянутого слона как подарок. Попробуй из него выточить трубку или седло, что твоему матросскому сердцу будет любо.

А мою душу, Павел Егорыч, гнетет тяжелая тайна. Был я свидетелем, как в одном немецком городке поссорились на всю жизнь два молодых ученых. А ссора произошла потому, что никто из двоих не знал, кому принадлежит честь заложить упомянутого родившегося ребенка по имени Роберт, который погиб при взрыве Новой Земли. Потому что жена Монда изменяла своему мужу с немцем Шульцем. Вот отчего и Роберт, которого вы не видали, был таким смуглым. Потому что он происходил не от Монда, не от немца, изобретателя искусственного золота, секрет которого все теперь тщетно ищут, – Роберт происходил от меня.

Я был тогда веселый и красивый мальчишка, очень курчавый и черный, как ночь, и белые женщины не пропускали занятного случая, от которых я воздерживался, боясь Линча.

И теперешняя жена Ганса Кюрре, ваша бывшая подруга по жизни в Англии, тоже происходит от меня, в чем я искренно раскаиваюсь, так как от нее, по легкомысленному ее характеру, нет никаких сообщений.

Вот отчего мне грустно и тяжело переживать одинокую старость в пустынном для меня, хотя и освобожденном при вашем любезном содействии, мире.

Сами вы, Павел Егорович, как обремененный по службе и устройству дел республики едва ли сможете посетить мой дом. Да я думаю, в прошлый приезд вы достаточно изучили Англию, а на переезд в Россию у меня совсем нет силенок.

Хочу я попросить вас, Павел Егорович, не можете ли командировать на некоторое время вашего четвероногого друга Рокамболя, вполне заслуженно приобретшего теперь голубой цвет.

И – если он откажется ехать, то хотя бы медвежонка.

Об харчах не беспокойтесь.

Еще кланяюсь всем братишкам русским и прошу вас также выслать для сокращения длинных зимних вечеров у камина дымного что-нибудь почитать, дабы ознакомиться с духовной русской культурой. Не присылайте только новых писателей, все жалуются, что пишут очень непонятно, лучше всего из классиков, например, Шекспира.

Ваш преданный по гроб друг черный негр Хольтен.

ГЛАВА 56

С подробным открытием ТАЙНЫ ПАШКИ СЛОВОХОТОВА

Заведующий городской электрической станцией города Микешина инженер Монд получил приглашение явиться в уездный исполком.

– Вы, товарищ, с химией знакомы? – спросил его секретарь исполкома.

Инженер и без того был перегружен работой, а здесь исполком намеревается, наверное, всучить ему пропаганду Доброхима. Но если говорить по истине, едва ли инженер Монд соврал, отвечая:

– Забыл.

– Значит, знали кое-что…

– Конечно, товарищ, так ведь мне сорок лет, и та химия, которую нам преподавали в технологическом, устарела.

– Основы остались. Химия не соглашательство. Литературу на этот счет вам надо подчитать, хорошая литература есть.

Секретарь достал длиннейший список литературы о химической войне и о химии в хозяйстве.

– Даже удивительно, товарищ Монд, как они успевают. Не успели лозунг выкинуть, а тут сколько книг. Что ни говори, а центр не то, что наши места. Во кабы бы да в химии упоминалось, как волков травить, несусветное количество волков.

У секретаря, как у Пильняка: Метель. Снега. Сугробы. Волки. Россия-мать. Секретарь был проще и употреблял слова про волков потому, что действительно замучили его крестьяне жалобами на волков. А ружья покупать – денег нету, и порох стал чуть ли не дороже золота. Черт их знает, что они порох-то на Ленских приисках добывают, что ли?

К тому же дело к зиме, октябрь. Листья с деревьев сгнили и пахнут самогоном.

И деревни тоже листьями такими пахнут.

– Товарищ Монд, мне с вами балясины разводить некогда. Короче и категорически говоря, Микитинская волость не взносит полагаемый по закону продналог.

– А мне какое дело?

– Кому же до этого есть дело? Товарищ, не финтите.

– Товарищ, на предмет продналога есть свои органы.

– А если не взносит?

– Так я-то при чем?

– А при том, что химия. Ведь вы химию учили?

– Учил.

– В том-то и дело.

Секретарь изнеможенно опустился на стул.

– Умучили нас природные богатства страны, ей-богу. То тебе волки, то тебе учитель математики магнитную аномалию изобрел, то тебе чудотворная икона обнаружится, или кресты вдруг озолотеют. А мы за все отвечай и еще агитируй. – Секретарь протянул инженеру мандат: – Поезжайте в Микитинскую волость, у меня больше сил нету, я сейчас только подготовляюсь к химической войне.

– К какой войне, товарищ? У нас только-только происходит организация Доброхима, и говорить о химической войне России больше чем преждевременно…

Секретарь радостно закивал головой.

– Вот видите, товарищ, а вы говорите, что в химии ничего не понимаете. А как кроете… А у меня такое количество исходящих да входящих, что я думаю – чисто война, только разве за неимением газов употребляют вначале писчую бумагу. И по совести скажу… – секретарь таинственно наклонился к уху инженера, – по совести… циркуляры эти человека быстрее убивают, чем газы. – Он скорбно постучал себя в тощую грудь: – Ведь тут, думаете, тело… Не тело, а пепел. Да-с!

Так-таки инженер и не добился ничего от тоскующего секретаря. К тому же надо добавить в порядке сплетни – три дня назад секретаря покинула жена. Дело семейное, но все-таки тяжелое.

Уныло попросил инженер приготовить себе подводу, уныло простился с дочерью, которую, кстати, готовил на этой неделе выдать замуж и о приготовлениях к свадьбе которой знал весь город, уныло сел в таратайку времен почетного Гоголя и с тяжестью в голосе, не уменьшившейся от наших слов, сказал:

– Трогай.

Таратайка закачалась, словно в глубине земли разыскивая колеи положенной для нее дороги, так же закачались внутренности инженера, и мы тоже с грустью поедем за инженером Мондом.

Его мало занимал вопрос – так же, как и нас, – почему Микитинская волость не платит продналога. Мало ли таких волостей в России. Его интересовало – отчего Микитинская волость требует к себе неустанно агитатора по химии.

На этом настаивает ячейка волостного Доброхима, волисполком и даже учитель прислал отношение – вместо букварей хоть один учебник по новейшей химии.

На пятой версте от городка, когда он тщетно пытался прочесть заглавие книжки по химии и тряска таратайки не давала ему это сделать, его догнала еще пара лошадей.

Женщина в пальто на солдатской шинели с портфелем под мышкой и в измызганном платке окрикнула его.

– Вы далеко, товарищ?

– В Микитинскую, – ответил инженер.

Спрашивавшая была заведующей женотделом укома – товарищ Сохтаева. Она была, по-видимому, из татар и потому не по-русски бодрая.

– И я туда же. Я предлагаю произвести сокращение лошадиных штатов и пересесть к вам. У вас лошади лучше.

Инженер уныло посмотрел на своих лошадей. «Одинаковая дрянь», – подумал он. Ехать ему одному было скучно.

– Как будто лучше, – сказал он.

Товарищ Сохтаева отпустила свою подводу обратно.

Они поговорили – согласно заданиям по химии, – высказали пожелание, что хорошо бы хоть на десятый год Октябрьской революции провести по ихнему уезду шоссейные дороги.

Инженер пожаловался.

– Горкомхоз четыре месяца жалованье не платит, а мне дочь замуж надо выдавать.

– Сусанну?

Инженер возразил с некоторой обидой:

– Дочь у меня одна.

– Да нет, я к тому, что в интересах народного хозяйства Сусанна может подождать…

Тон ее показался инженеру несколько легкомысленным, и он обиделся и замолчал.

Так они молча и ехали всю дорогу.

На седьмом году Октябрьской революции дороги России изобиловали волками и зайцами.

Тощие осиновые кустарники были обгрызаны сверху донизу, напоминая чем-то инвалидов великой войны. По хлесткой тяжелой дороге мотался ветер. Таратайка подпрыгивала, как перекати-поле. Но наконец-таки наши путешественники приехали в Микитино. Огромная толпа народа запрудила площадь.

В середине толпы виднелся на большой дегтярной бочке силуэт мечущегося человека в мохнатой шапке и тулупе.

– Где волисполком? – спросил Монд.

– Там, – указали ему на бочку.

– Где женотдел?..

– У бочки…

– Ячейка Доброхима?..

– Усе там.

И отвечающий прокричал с отчаянием как будто:

– Скоро уся Расея там будет. Граждане, пропустите меня, я ему в морду хоть дам, в утешение приехавших граждан.

Они пытались пробраться, но толпа оттесняла их. Все жадно, затаив дыхание, ловили обрывки голоса. Народ гудел, передавая друг другу слышанное.

– Восстание, что ли? – спросил Монд.

В толпе послышались негодующие крики.

– Что они там делают?

– Ничего не понимаю, – ответила Сохтаева.

Вдруг какая-то девица уцепилась за рукав заведующего женотделом.

– Матушка, товарищ, защити, прямо никакого сладу, так пристает, такой нахал и провокатор. Мне и ходу по деревне нету, все пальцами прямо в нос тычут. Про тебя, говорят, вон што Павел Степаныч рассказывает… стыд. Будто я вне закона рождена от инженера из города, Мондова, будто я его дочь… а сам ко мне пристает…

– Моя дочь, – вскричал инженер. – У меня одна дочь, Сусанна.

– Вот он и меня так зовет… Дочь, говорит, твоя, а мне мамка за такие слова полголовы выпластала…

– Кто смеет порочить…

– А я за него, за Павла Степаныча, не хочу замуж. У меня тут из военнопленных знакомый есть, работящий и на неделе мастерскую гребенок открыл. Его Гансом зовут, так ведь он ему такие слова придумал и будто бы…

Из толпы вырвался, наконец, весь потный член волисполкома.

– В чем тут дело?..

Член волисполкома Сарнов порылся в рыжей своей голове.

– Будто бы и чудо, будто бы и нет. А вся волость сбежалась и слушает… Хлеб на полях не убранный стоит, скотину не поят, не кормят, вот и вас не слышал, как приехали. А все он…

Заведующая женотделом решила сразу:

– Опять поповская агитация.

Подошедший поп обиделся:

– Нельзя же, граждане, всю вину на религию. Опий, конечно, опием, а тут народ тоже перестал ходить в церковь. Оно, может быть, и пошли бы, да церковь у нас скучная, я и то прихожу сюда послушать…

Приехавший взмахнул руками.

– Какое же чудо? Кто рассказывает?

– Товарищ, я требую сказать его фамилию.

Сарнов поймал за шапку какое-то дите и, указывая на мечущегося по бочке человека, сказал:

– Кто там это?

– А это, дяденька, ерой Пашка Словохотов…

– Он, граждане, у нас ночным сторожем при кооперативе служит, не высыпается, бессонница у него от этого, а так в порядке революционном вполне… Только врет…

Мальчонка закатил глаза от восторга.

– Уж и вре-ет…

И начал исступленно пробиваться через толпу ближе к рассказывавшему.

ГЛАВА 57

Кратко рассказывающая О ЗАСЕДАНИИ ВОЛОСТНОГО ДОБРОХИМА в селе Микитине и те резолюции, что появились как результат оного заседания

– Гражданин Петров, – обратилась завженотделом к человеку в тулупе, – поступило на вас заявление, что вы пристаете к ней и вмешиваетесь в ее личные дела.

– Брешет, – возразил Пашка, – не пристаю, очень просто – хотел передать свою любовь, а она мне в физиономию. А что если есть кому дело до того, как я рассказываю свою многострадальную жизнь, то это прошу расследовать подробно.

– Чего он там говорит? – спрашивали стоявшие на улице.

Кто-то попытался пробиться через тесную толпу в комнату заседания.

– Дайте мне его сюда… сюда дайте…

Пашка захохотал.

– Это Ганс, гребеночник, лезет. Его все и до этого, до вашего приезда, народ не пускал. Интересовались знать конец моей жизни и как я попал, будучи кавалером ордена Трудового Знамени, в это захолустное прозябание…

Сарнов стукнул кулаком по столу.

– Гражданин, опять врать! Не было у вас ордена Красного Знамени.

– Не Красного, а Трудового. Это достать легче.

– Все равно, не было!

– Так будет. Чудак. Ведь, может быть, если теперь развитие производства, и я член Доброхима…

– Об этом еще будет разговор.

Председатель, инженер Монд, оборвал препиравшихся:

– Мне бы хотелось тоже выяснить, почему вы выбрали меня объектом своих нелепых рассказов, гражданин Петров. Более того, я не позволю издеваться над честным именем моей дочери. Никогда она под аэропланными крыльями с неграми не спала, более того, никогда в нашем уезде не было аэропланов. Я передаю дело в Народный суд, а на текущем заседании предлагаю разобрать подробно сведения, сообщенные гражданином Петровым, именующим себя Павлом Словохотовым, матросом, когда он по званию своему и по воинскому билету сухопутный солдат, и более того – пострадавший от газов на архангельском фронте…

– Я сухопутный.

Слушатели начали волноваться:

– Председатель, требуем порядку…

В избе было тяжело дышать. Дым махорки мешался с запахом овчин и потных человеческих тел. Петров, именовавший себя Словохотовым, широко распахнув тулуп, стоял, опершись на стол. Под его упорным взглядом инженеру было неловко, и ему казалось, что есть какая-то правда в рассказах Словохотова. У него кололо от спертого воздуха в висках.

– Разрешите сообщить собранию, – сказал он.

Пашка отнял у какого-то мужичка табурет и сел, расставив твердо ноги.

– Наш Доброхим не имеет еще средств для организации того производства, которое в кратких чертах наметил гражданин Словохотов, сообщая о построении города Ипатьевска, когда в действительности в Каспийских степях сейчас пески, пустыня. Но мы имеем все данные к тому, что после надлежащего освещения того или другого вопроса, имеющего важное значение для укрепления нашей химической промышленности, мы найдем и средства, и кредит на это государственное дело. Но только как осветить вопрос? Каждому хорошо известно, что экономическая мощь страны зависит главным образом от развития и технического усовершенствования сельского хозяйства. Поэтому Доброхим и обратил в первую голову внимание на развитие тех отраслей химической промышленности, которые имеют значение для увеличения урожая, для борьбы с вредителями. Все те продукты, которые нужны для увеличения жатвы, имеют громадное значение и для приготовления химических средств обороны…

Инженер хотел сказать об удобрительных туках для сельского хозяйства, о фосфорной кислоте и ее солях, но подумал, что тут дело агронома, – он же не успел прочесть не только об агрономии, но из-за тряски не умел просмотреть книжку о химии. Тогда он стал говорить о противогазовой защите, и странное дело – крестьянам этот вопрос показался ближе и яснее.

Наверное, потому, что много воевали, и мысль о новой войне плотно вошла в мозги.

А каждая начавшаяся война будет теперь поистине новой неслыханной войной. Сейчас думают о газах, но, может быть, средина войны вынесет на своем хребте новые еще более страшные способы истребления человека.

Конец войн в уничтожении войн, в поголовном восстании порабощенных.

– Прошу слова, – сказал Пашка, подымая руку.

Собрание заволновалось.

– Долой, не надо…

– Побрехал…

– Наслушались… Будет…

– Он опять заведет волынку на две недели.

– И то хлеба задержали.

Пашка встал, запахнул тулуп.

– Пропусти меня, не хочу я с вами сидеть. Единственный человек меня понял – китаец. Не пришел сюда жаловаться. Пропусти.

Он, широко шагая, направился к выходу.

– Гражданин Петров…

– Не хочу.

После ухода Пашки инженеру сразу стало легче. Он закончил краткую свою речь о Доброхиме и его задачах, крестьяне деловито согласились вступить в общество, и собрание перешло к выработке резолюции по делу Пашки Словохотова.

Сейчас эта резолюция лежит передо мной. Она написана бойким размашистым почерком в ученической тетрадке, две поправки к ней на обложке брошюры о Доброхиме.

Десятка три подписей под ней и нехитрый штемпель волостного Доброхима.

Есть еще десятка четыре крестов, это значит, что с резолюцией согласны и неграмотные, присутствовавшие на сходе.

Туг же записка инженера Монда, он просит опубликовать это в газете как последствия общественного психоза, так несколько замысловато выбранил он Пашку.

Инженер Монд честный и твердый человек, всерьез электрифицирующий Микешинский уезд, и если у него есть недостаток, так это – он очень любит свою дочь и немудрено, что он обиделся на Пашку.

Мы приводим выдержки из этой резолюции:

«Признать действия Павла Степановича Петрова, неправильно именующего себя Словохотовым – кличкой, данной ему в Красной Армии, – недостойными члена Доброхима и всякого честного гражданина СССР.

Сообщенные им сведения по химической обороне страны и в применении химии в сельском хозяйстве в корне правильными…»

Дальше идет перечисление сведений.

Читатель уже ознакомился с ними раньше, и мы выпустим это перечисление.

Характерно, что сведение о разведении летучих мышей – пропущено. Очень, должно быть, оно показалось легкомысленным членам ячейки. Между тем действительно летучие мыши истребляют малярийных комаров, и их нужно если не разводить, то беречь.

«Форму обрисовывания войны будущего тоже надо признать правильной, но политически незрелой, как выдвигающей личность, в то время как в строении мира участвуют массы, которые и вершат дело революций и строение всего мира.

Обвинение священника Рекова, что его Пашка выдвигал в качестве бога, а также будто бы украл у него медвежью шкуру, признать неосновательным и недоказанным. Действительно, священник Реков основывал какую-то секту и пытался принять меры к обновлению крестов, что и было разоблачено своевременно. Но религия – дело частное согласно декрета, и нам нет до этого дела, а что касается шкуры, то при осмотре шкура медведя Рокамболя оказалась бараньей полостью, которую сам священник Реков взял с господской усадьбы. Голубой цвет ее произошел от неумелого окрашивания.

А в связи с приставаниями к девице Софье Некритиной указанного Словохотова и за самовольное сбирание толп народа, которым он и рассказывал под видом своей жизни разные небылицы про химическую войну, отчего многие суеверные люди, отчасти и со страху, отказались сеять хлеб, – Павла Петрова, самовольно именующего себя Словохотовым, из членов волостного Доброхима исключить…»

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

Из которой читатель узнает СОВЕРШЕННО НЕВЕРОЯТНЫЕ ВЕЩИ и Пашка Словохотов предстанет В НОВОМ СВЕТЕ

Пашка шел домой огорченный и обиженный.

На заседании какой-то ехидный голос крикнул:

– Вся-то химия у него в самогонном аппарате.

Это чтоб да у Пашки, героя и химика, ученика великого Монда, был самогонный аппарат!

Впрочем, Монд Пашке не понравился. Длинный и сухой, и действительно походит на англичанина, но все-таки есть в нем что-то такое. Водки с ним, ясно, не выпьешь и едва ли соблазнишь дочь, которая выходит за немецкого колониста.

Пашка жил на окраине села бобылем.

Избушка у него покосилась, соломенная крыша совсем прогнила, настолько, что стыдно было б ее и починять.

Старуха-мать и то говорит:

– Лучше бы тебе, чем с бочки брехать, крышу перекрыть.

А к чему соломенные теперь крыши, когда по всей Европе аэропланы и черепица ни по чем. Пашка и ждал, а пока рассказывал о своей жизни.

Почему, спросите, слушали Пашку?

Поговорите со сведущим человеком о нашем теперешнем крестьянине.

Оный сведущий человек подтвердит вам.

Мужик теперь не работает, как раньше, без мысли с восхода до заката. А потом, как бревно, в постель.

Мужик теперь проработает час и пять минут стоит и думает.

Так вот проходишь мимо и видишь.

Стоят мужики и думают.

О чем?

А как сделать, чтоб не работать с восхода до заката, и почему они так работали.

Может быть, как-нибудь Пашка помог им подумать?

Не знаем.

Только уже во дворах пахло дегтем из лягушек. Мужики подмазывали телеги, чтоб везти в город продналог, хозяйки шли к скотине, и мальчонки приготовляли мотыги выкапывать картошку.

Один друг остался у Пашки – китаец, содержащий в волости прачечную, Син-Бинь-У.

Нам и самим удивительно, почему в Микитине прачечная. Ясное дело, никто белья китайцу отдавать не мог. И потому, что не было денег на стирку, и потому, что не было белья.

Но прачечная существовала. Даже с вывеской.

Впрочем, я могу привести еще более удивительный пример. Есть город Луганск в самом сердце Донецкого бассейна. Живут там одни рабочие. Так весь город наполнен парикмахерскими.

Между тем все рабочие бреются сами.

Потому что за бритье парикмахер берет полтинник.

Китаец в длинных синих штанах, на босу ногу, стоял на пороге прачечной.

– Покрыла тебя? – добродушно спросил он.

– Покрыли, черт их драл.

– А ты не обижала. Зачем людей обижала? Про меня говорила сначала хараша как. Учился. Мандат большой. А потом дурака бегал, дурака догонял. Сапсем плаха. Меня в девка превратил, замуж выдал.

Китаец вздохнул.

– Зачем меня замуж? Мне самой баба нада. Один такой про меня, как ты говорила: на бронепоезда «14–69» под колеса живой лег. Хе-е… Какой дурака под колеса лег. Я семечком бронепоезде торговал, в Сибила…

– Чего ты бормочешь?

– Учень многа врут. У-ух, как многа. Как вода. Ты мене скажи, какой тебе выгода меня баба делать?

– А куда мне тебя девать, черт желтый. Отстань ты, и без тебя тошно. Хорошо, что замуж выдал, я бы тебя в лягушку мог превратить… Выпить нету у тебя?

– Не-е…

Китаец вдруг хлопнул себя по лбу и на глазах озадаченного Словохотова (будем так называть его, привыкли) нырнул в избушку.

Он быстро вернулся, держа в руках длинный плотный пакет.

– Забыла. Тебя дома нет, мне, как друга, принесла. Бери, говорит, с почта пакет. Я взял. Может, родной кто у тебя помер на родине.

– На какой родине? Моя родина здесь.

Пашка с недоумением принял пакет.

Там твердо значилось: «Павлу Степановичу Словохотову, село Микитино» и т. д.

– Чудно́, кому бы мне писать?

Из разорванного пакета выпала бумажка, еще пакет и несколько червонцев.

Пашка выхватил у китайца червонцы, сунул их в карман и прочел бумажку. Там был бланк Госиздата, подпись заместителя Мещерякова и добрый десяток справок. Сообщалось следующее:

«Согласно воле погибших при атаке Москвы писателей Всеволода Иванова и Виктора Шкловского Госиздат РСФСР извещает вас, что вы имеете получить остаток гонорара за роман „Иприт“ в сумме двадцать двух червонцев…»

Пашка помял письмо.

– Иванов… Был у нас ротный писарь такой, только имя другое было. Разве что переменил. А вот Шкловского не припомню. Шкловский… Из портных, скорей всего… А может, и каптенармус. Однако ребята славные были, артельные. Не забывают братишек.

Адрес на втором пакете был написан на чужом языке.

– Прочитай, – протягивая пакет китайцу, сказал Пашка.

– Не могу, – ответил тот.

– Как не можешь! Тут же по-иностранному. Читай.

– Не-е…

– Зря.

Он разорвал.

Из пакета вывалилась пачка стерлингов.

Это-то китаец мог считать.

Он быстро подхватил пачку и так же быстро проговорил:

– Триста.

Пашка ошеломленно повторил:

– Чего?

– Пунтов.

Действительно, в пачке было триста фунтов стерлингов.

– Чудно́, – задумчиво проговорил Пашка, – ни одного англичанина у нас в роте не служило. Разве Монд решил откупиться от меня…

Но он сам рассмеялся своему предположению.

Сумерки между тем сгущались, а наши знакомцы все еще стояли с пакетами в руках перед прачечной.

Коров подоили по хлевам, и куры трепыхались на насестах, засыпая. Тощая луна показалась на небе.

Китаец вдруг дернул Пашку за рукав.

– Придумала! – вскричал он нервно.

– Чего?

– Придумала…

– Да не тяни ты кита за хвост. Чего придумал?

– Э-э…

Пашка раздраженно схватил китайца за воротник курмы.

– Будешь ты у меня говорить или нет?..

– Буду…

Китаец щелкнул пальцами, присвистнул и начал медленную свою речь.

– Триста пунтов, а, Пашка. Мы с тобой идем голод, голод самой большой улица открываем прачешну. Тлиста пунтов… Э-э… весь голод стирай у нас. Пять работников помогай стилай, а мы с тобой контола заводи, сапсем большой контола. Книга, бугалтелия…

– Обожди.

Пашка подпрыгнул.

– Да, ведь действительно, братишка, на триста фунтов мы с тобой такую лавочку раскатаем. Прачечную – так прачечную, прямо в мировом масштабе. Тут надо только паровичок завести.

– Зачем?

– А как же пропаривать. Без паровой машины не обойдешься. Она тебе и стирать будет, и оставшимся паром пропаривать и, наконец, пар даже не использованный мы для бани можем приспособить. Постирал, постирал, да и на полок. Крикнешь оттуда: «Ванька, бздани!», ды, как веником себя огрешь с продергом, чтоб слеза ноздрей прошла… У-ух…