Текст книги "Иприт"

Автор книги: Виктор Шкловский

Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Имя? – спросил Смит, садясь в кресло и спокойно стаскивая с себя штаны.

– Сюзетта, – ответила женщина.

– Мое – Карл. Положи, Сюзетта, эти брюки под матрац, чтобы не испортились складки.

«Приказчик, – раздраженно подумала Сюзетта, – капитан был лучше. И потом какая решительность, я хотела только целоваться!»

– Карл, – ответила она, смеясь, – ты слишком скор, тебе придется разглаживать эти брюки одному. Ты мне уже и не так нравишься.

– Стучат, – ответил Карл испуганно, – у тебя нет второй двери?

– Это муж, он всегда стучит сразу обоими кулаками.

– Какой скандал! – вскричал Карл. – Какая великая карьера погибает!

Стук становился яростным.

Внезапно лицо Карла загорелось румянцем вдохновения; он лег на дешевый ковер, покрывающий пол комнаты, и, наматывая его на себя, закатился к стене.

Сюзетта побежала открывать дверь.

– Жарко, – простонал, входя, рослый янки с крупным догом на цепи. – Мэри, где мои ночные туфли?

«Соврала имя», – мрачно думал человек в ковре.

– Почему ты так рано приехал, Том?

– Дело не выгорело, контрагент сошел с ума, поверил в бога Кюрре, закрыл лавочку и постится. На место, Лайт! Ты не знаешь, Мэри, почему это собака нюхает по углам?

– Она, наверно, опять ищет места нагадить под диваном.

– Лайт, сюда. Лайт, сюда. Лайт, не рычи, я тебя…

– А ты, Мэри, опять пила? Ну, что хорошего в том, чтобы пить одной?

– А ты хочешь, чтобы я пила с кем-нибудь?

– Пропадает наша американская семья, Мэри. Женщины пьют и таскаются с ухаживателями, отказываются рожать детей, говоря, что пароходы достаточно и без того привозят людей для прироста населения… Лайт, спокойно! Лайт…

Из ковра было слышно, как завизжала собака от удара…

– Гибнет Америка, Мэри, – продолжал толстяк.

– Ты мне читаешь, кажется, передовицу консервативной газеты, Том?..

– Что газеты, я выть готов при мысли, что в такую жару съездил даром из-за этого Река. И говорят, вовсе он не бог, а наняли его банкиры и владельцы магазинов для рекламы. А сам он, говорят, гамбургский еврей да к тому и еще незаконнорожденный…

– Неправда! – вскричал молодой человек, раскатывая ковер и вскакивая во весь рост. – Я немец и корпорант.

– Может быть, – отвечал Том, остолбенев от ярости. – Но где ваши брюки, сударь? Лайт, бери его!

Одним прыжком Рек вскочил на плиту и выхватил револьвер, готовый к защите, но тут же ему пришлось с воем спрыгнуть на пол, так как газовая плита была раскалена для приготовления бифштекса Тому.

Минуту продолжалась возня, но в результате Кюрре был сбит с ног и связан.

– Кто вы и чем вы занимаетесь? – спросил Том.

Но Рек молчал.

– Мэри, в чем дело?

Но Мэри, конечно, плакала.

– Что тебя принудило так поступить, Мэри!

– Ты все время уезжаешь, я одна, без денег, без прислуги, ты мне обещался… – залепетала Мэри.

– А это кто?

– Не знаю, он говорил, что он герцог, – отвечала Мэри…

– Господин герцог, моя жена обвиняет меня в том, что я не имею для нее прислуги… Если вы не назовете вашего имени, я надену на вас ошейник и намордник честного Лайта и заставляю вас служить у нас кухаркой.

Рек молчал.

– Где Рек? – волновались в это время в «Хоспице».

– Не вознесся ли он всерьез?

Толпы почитателей стояли весь день у дверей гостиницы, ожидая его выхода…

Наступила ночь… Его нет…

«А когда наступило утро, – как пишут в „Кино“, – Река утром не было тоже».

Тогда собрался соединенный пленум из «Союза Молодых Людей» и «Совета Банкиров».

– Щенки! – кричал Морган на заседании, стуча кулаком по столу. – Вы говорили, что бог из немцев будет самый исполнительный, а сейчас где он?

– По слухам, он инкогнито пошел на купание, – тоненьким голосом сказал один молодой человек.

– Мерзавцы! – кричал Морган. – Недобросовестные поставщики…

– Братья, – спокойно начал седой пастырь, – не забывайте, что в Нью-Йорке каждый месяц автомобили давят 2000 человек, возможно, что Кюрре погиб. Я знал бедного Кюрре, и его гибель сердечно огорчает меня. Но дело не в нем, а в идее, – если даже он и погиб, мы, конечно, найдем ему заместителя. Пока же предлагаю объявить, что…

ГЛАВА 39

БЛУДНАЯ ОВЦА И СПОСОБЫ ЕЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ

– Сорок дней в пустыне! – кричали газетчики.

«Рек удалился в пустыню Сухого Запада», – читала публика в газетах.

– В пустыню! – кричала толпа. – Мы найдем его…

В этот день бензин вздорожал вдвое.

В первой четверти XX века в Америке было около 10 млн автомобилей. В 1922 году шесть главных фирм выпускали их в день 8840.

Движение на улицах было так велико, что автомобили в городе теряли свое назначение. Улицы были слишком перегружены.

Ездить по подземной железной дороге было гораздо быстрее. Но зато автомобилями широко пользовались при поездках по стране.

Фермеры не только объезжали свои поля на автомобилях, но даже, сидя на них, охотились на волков.

Вот что писал один американец в 1924 году:

«Станьте на перекрестке двух дорог какого-либо северо-западного штата, бросьте беглый взгляд в обе стороны. Мимо вас катится нескончаемый поток машин, старых и новых, дешевых и дорогих, чистеньких и запыленных, с номерными жестянками далеких и ближних штатов. Сбоку, спереди и сзади прикреплены сундуки, ведерки, кухонные принадлежности, свернутые палатки и детские принадлежности. На крышах автомобилей торчат радиоаппараты, кое-где можно увидеть клетки с канарейками, собак и кошек… В машине, рассчитанной на четырех пассажиров, сидит 10–12 человек».

Частые промышленные кризисы заставляют рабочих пополнять ряды этих автомобильных таборов.

Многие рабочие, приехав в город, в котором нужны были рабочие руки, не расставались со своей машиной, а разбив лагерь за городом, устраивались около своего, обычно старенького, автомобиля на вольном воздухе в ожидании новых кризисов и новых переездов.

Летом эти кочевники живут на севере, а к зиме они тянутся в Калифорнию.

Эти постоянные переезды населения даже отразились на образовании детей кочующих семей.

Возникал вопрос об обязательном учении этих невольных автомобилистов – по радио.

Сейчас, услыхав о пребывании нового бога в пустыне, десятки тысяч автомобилей повернули рули на Запад.

Любопытные, верующие, не занятые делом, новобрачные, совершающие свою свадебную прогулку, странствующие торговцы и врачи, проститутки, полицейские, воры, репортеры, агитаторы – все устремились на Запад.

Если бы мы посмотрели на Америку с аэроплана, нам бы показалось, что это на Западе идет бой и что едут войска на подкрепление.

На самом деле на Сухом Западе был только Кюрре, да и того не было.

О, темный жар газовой плиты!.. О, сальные кастрюли, которые так трудно мыть!..

И Мэри, неблагодарная Мэри, не отдающая брюк, не помнящая мороженого, ободряющая своего нового раба только уколом шляпной булавки.

О, намордник на лице!

Если бы Рек не догадался пить молоко и бульон через соломинку, то я боюсь, что он погиб бы от голода.

А на Сухом Западе кипела жизнь.

Кюрре узнавал о ней по обрывкам газет, в которые была завернута провизия, и горько плакал, утирая слезы через намордник кухонным полотенцем.

Сотни тысяч человек искали его в пустыне. Пустыня была истоптана вся и вся закидана консервными банками.

Верующие по ночам призывали Река в рыданиях, при пронзительных звуках саксофона.

Тысячу раз двенадцать человек объявляли себя апостолами и искали его же, Река, для подписания мандата.

Баптисты ввели в пустыне новый обряд крещения – в песке.

Многие следовали этому обряду, похожему на солнечные ванны.

Но больше всего имели успех ночные проповеди мормонов в пользу многоженства.

В Сухом Западе Америки, огражденном от влажных ветров моря стеною гор, выпадают в год только от 10 до 20 дюймов осадков, а на пустынных плоскогорьях между скалистыми горами и береговыми горными цепями даже меньше 10 дюймов.

Спокон века здесь были только пыль и зной.

Лютер Бербанк, знаменитый американский садовод, первый вывел на этих пустынных полях новую культуру.

Он вывел новый сорт кактуса, не имеющий колючек, пригодный для корма скота и приносящий в то же время плоды, вкусом напоминающие апельсины.

На странных, безлиственных, зеленых и плоских стволах кактуса иногда вырастает до пятидесяти таких плодов. Весь же урожай с кактусового поля иногда доходит до пятнадцати тысяч с десятины.

Сейчас плоды кактуса еще не созрели, только пчелы гудели в крупных цветах, и шарили люди, ища свое потерянное божество.

Но нигде, ни в скалистых горах, ни в пыльных кактусовых полях, – нигде не могли найти следов Кюрре…

Только ветер шелестел по земле обрывками газет с предположениями репортеров об его местонахождении.

– Идем, – сказал раз Том, открывая замок, приковывающий цепь Кюрре к газовой плите.

– Куда? – спросил Рек, но не получил ответа.

Свежий воздух, как вино, ударил в голову бедного корпоранта.

У дверей стоял закрытый автомобиль.

– Получите свои пятьдесят долларов, сэр, – сказали Тому, принимая от него конец цепи, прикрепленной к ошейнику. – Товар правильный.

– Прощайте, – сказал янки, уходя.

И тут Рек увидел, что на Томе были надеты его брюки.

– Изменница! – вскричал Рек и упал в обморок.

…………………………………

– Сын мой, – услыхал он над собой, приходя в сознание… – не говорил ли я вам, «не прелюбы сотвори»! Если бы мне не пришла мысль объявить награду в 50 долларов тому, – продолжал пастор, – кто доставит человека с вашими приметами, под предлогом, что он сбежал, украв чужие ботинки, то я не скоро увидел бы вас. Но вам придется плохо – Морган в ярости.

ГЛАВА 40

Кюрре произносит в пустыне СТРАННУЮ РЕЧЬ. ДАЛЬШЕ ДЕЛА ЕГО ИДУТ УСПЕШНО. Все это удивительно, и станет понятно не всякому, даже прочитавшему эту небольшую, но полную движения главу

– Братья! – вскричал Рек, появляясь внезапно среди кактусового поля.

– Гоп! Гоп! Ура! – отвечала ему толпа.

– Братья, долой богатых, одевающих на нас собачий ошейник, оскорбляющих нас! Долой 43-головую гидру теперешнего устройства Соединенных Штатов!..

– Долой! – отвечала толпа, так как имеющие дорогие автомобили уже уехали.

– Я отлучаю от духа и истины сына бездны Моргана, – продолжал Рек. – Наложите, братья, свои руки на поля его, и на нефть его, и на железные дороги его, и на все то, что принадлежит Моргану.

– Идем! – кричала толпа, и все бросились к автомобилям.

– Смотрите, как он худ, – сказал один рабочий другому, – он и в самом деле постился, и его ботинки разодраны.

– Долой миллиардеров! – кричал Рек.

– О масса, – упал к его ногам негр, – о господин, двадцать лет я ждал тебя! О господин, я был полковником американской службы на фронте в Великую войну, а сейчас я не имею права ездить в общем вагоне. Господин, идем и захватим Эджевудский арсенал – с богатыми можно говорить, только имея оружие в руках.

Между тем, сминая сочные и толстые стебли кактуса, автомобили строились вокруг Кюрре широким кругом.

В середине круга был он сам и негр у его ног.

– Долой негров! – вскричал кто-то в заднем ряду.

– Долой богатых, долой ездящих на паккардах! – ответил Рек.

– На Эджевуд! – вскричала толпа.

– Назначаю тебя начальником штаба, – сказал Рек, обращаясь к негру. – Телеграфируйте в Эджевуд, что в случае сопротивления я сведу на него молнию с неба. Трубите наступление…

И машины двинулись, заливая поля сплошным потоком.

Урожай кактусов этого года был погублен.

Стрелки амперметров на всех телефонных станциях Америки в этот момент нагнулись вправо. 10 000 000 абонентов одновременно звонили друг другу.

– Проклятый Морган, – вскричал пастор, – и зачем он велел высечь этого корпоранта! Веди теперь гражданскую войну.

– Эджевуд взят, – произнес в этот момент секретарь, отрываясь от телефона, – наступление Река совпало с экономической забастовкой, и заводы сдались без боя. У Кюрре в руках возможность выпускать на нас 10 000 галлонов жидкого иприта в сутки.

– Город взволнован, – доложил осведомитель, вбегая, – негры и эмигранты бегут навстречу Реку. Русские монархисты предлагают ему право на занятие престола…

– Спокойствие, – отвечал пастор, – банки, полиция, аэропланы в наших руках. У Река нет провизии, и без нас ему не сделать чудес. Выждем два дня…

Срок, назначенный почтенным пастором, уже истекал, в городе было спокойно, только вздешевели квартиры…

Приток последователей к Реку все еще продолжался. Рек сам принимал приходивших, сидя в смокинге посредине арсенального двора, между двумя неграми, яростно трубившими в саксофоны.

– Идите, женщина, – сказал он, обращаясь к молодой даме, задержавшейся перед ним.

– Смит, неужели ты не узнал меня? – ответила она с упреком.

– Ведите ее в зал Ипритного реактора, – приказал Рек, – и не пускайте туда никого.

– Рек! – вскричала женщина, когда они остались одни.

– Мэри, – холодно ответил он, – если ты хочешь шантажировать меня, то я прикажу тебя бросить в бак с ипритом…

– Я люблю тебя, мое божество! – отвечала женщина, плача. – Зачем ты не открылся мне… – И она поцеловала его опытным поцелуем…

Рек отвел ее рукой и затрубил в саксофон – на его зов вбежали два негра.

– Отведите женщину в квартиру директора, поместите ее в комнату рядом со мной; если она попытается говорить, то трубите в трубы и играйте на рояле. Если и это не поможет, наденьте на нее противогаз и не давайте спать…

– Рек! – простонала Мэри…

Но что мы делаем?

Мы забыли о Нью-Йорке. Что там?

Вперед! Роман не должен топтаться на одном месте.

В Нью-Йорке было довольно тихо.

Тяжелой сплошной лентой катились автомобили по улицам, неподвижные люди, разговаривая друг с другом, куря и читая газеты, неслись мимо домов на движущихся тротуарах.

– Стой! – вдруг вскричал полицейский, останавливая человека, выбежавшего из лучшего ювелирного магазина с пудовым слитком золота в руках.

– Я владелец магазина, – отвечал остановленный, – я сам Дарлинг…

– Простите, сэр, – произнес полицейский, – я только сейчас узнал вас. Прикажете позвать автомобиль?

– Нет, не надо, – ответил Дарлинг рассеянно, – подержите лучше это. – И он передал в руки полицейского слиток.

И Нью-Йорк увидел странное зрелище: на самой быстрой полосе движущегося тротуара мчался богато одетый человек без шляпы, за ним полицейский со слитком золота, а сзади его туча сыщиков, перекидывающихся вопросами.

Странная толпа домчалась до моста.

Здесь мистер Дарлинг остановился.

– Передайте мне золото, – сказал он полицейскому.

– Извольте, сэр.

Сыщики стояли безмолвной сворой.

Мистер Дарлинг взял слиток и обвязал его бечевкой.

– Помогите мне привязать это на шею, – закричал он на полицейского.

– Извольте, сэр.

– Спасибо. Вы очень любезны.

И мистер Дарлинг в одно мгновение вскочил на перила и бросился с моста.

ГЛАВА 41

Возвращающая нас В КИТАЙСКУЮ ПАРИКМАХЕРСКУЮ в кедровых лесах Сибири

Бритва китайца ловко освобождала шею от грязных щетинистых волос. Парикмахер поднял кожу на подбородке.

– А-а!.. – испуганно простонал клиент.

– Беспокоит? – спросил китаец.

Клиент вздохнул:

– Очень!

Китаец молчаливо взял другую бритву.

– О-о!.. – опять раздалось со стула.

Китаец вновь переменил бритву.

Водолив со скукой переложил ногу на ногу.

– Удивительно, все что-то у тебя, Син-Бинь-У, бритвы тупые. Заказчиков много, что ли? Не пойти ли и мне в парикмахеры?

Бритва ожесточенно точилась о ремень. Заказчик продолжал выть. Наконец, китаец даже побелел от злости. Водолив сказал сочувственно пациенту:

– Вы, гражданин, будьте спокойны, а не то как бы он вас не полоснул, – ишь белки-то выкатил.

И несчастный Ганс замолчал.

На средине подбородка китаец кинул бритву и, указывая в мыльное пятно, сказал водоливу:

– Он.

– Кто?

Китаец, задыхаясь, протянул:

– Кюрре.

– Как!

Водолив растер пальцем мыльную пену и проговорил задумчиво:

– Ничего не вижу. Побрей-ка еще.

Ганс лежал в кресле без памяти, весь облитый мылом. Китаец трясущимися руками водил бритву. Наконец весь шрам был выбрит, а остальное китаец не имел сил докончить. Водолив попробовал, но бритва скользнула в его пальцах, как рыба в воде.

– Тот самый, – сказал водолив.

– Кто?

– Пашка Словохотов.

Водолив вытащил полотняный мандат и, показывая его китайцу, сказал:

– Я его арестовываю.

Китаец махнул бритвой.

– Не, я брила. Рек мой.

– Какой Рек – это Словохотов.

– Рек!

– А я тебе утверждаю – Словохотов!

Тут китаец тоже вытащил полотняный мандат и проговорил:

– Я его арестовывай!

Ганс очнулся. Два человека, потрясая полотняными мандатами, кричали об его аресте.

Тогда Ганс вспомнил, что где-то в карманах у него валялся полотняный мандат, оставшийся еще на станции Актюбинск, когда китайца внезапно начали качать.

Третий мандат показался в воздухе, и Ганс проговорил с достоинством:

– Граждане, я вас арестую!

В это время распахнулась дверь, и комиссар Лапушкин появился на пороге в сопровождении одной из монахинь.

– Сарнов, тебя эта гражданка интересуется видеть.

Увидев три мандата и Ганса между них, он вздрогнул.

– Ты, – подскочил он к Гансу, – а велосипед где?

Ганс махнул мандатом.

– До выяснения причин я вынужден, конечно, вас арестовать, неизвестный гражданин. Пожалуйте со мной.

Водолив вскипел:

– Кого ты хочешь арестовывать, мышиная твоя рожа! Это мой арестованный!

– Мой! – закричал китаец.

– Мой! – завопил Ганс. – Это я за ними гнался.

Лапушкин выпустил револьвер.

– Кого же нам арестовывать?

Все остолбенело глядели друг на дружку.

Наконец Лапушкин догадался:

– Граждане, я арестовываю вас всех троих.

И он достал громадный полотняный мандат.

– Как дезертиров, – добавил он вдохновенно. – Дезертиры-мыши.

На улице их встретили монахини. Они с воем бросились к Гансу, но комиссар Лапушкин, все еще не уверенный в силе своего мандата, приказал им нести караульную службу.

Так под конвоем монахинь они подошли к районному совету.

Толпа крестьян встретила их ревом. Это немецкие колонисты узнали уцелевших конокрадов.

– Кого ведут?

– Конокрадов!

– Эй, сюда, ребята, конокрадов ведут!

– Где конокрады?

– Бей их!..

Толпа запрудила деревенскую улицу. Немцы порывались к своим конокрадам, глубоко сожалея, что от жары не прикончили их жизнь гораздо ранее. От такого сожаления немцы даже выронили покупки, за которыми приехали в село.

Охрана им показалась подозрительной, и они с дубинами в руках окружили монахинь.

– Так вернее, – сказал старый Гольц.

Он достал мандат, выданный Советом Колонии, и пока развертывался крепкий синий платок, плотно укутавший мандат, из толпы раздался голос:

– Да ведь это он же!

– Кто? – закричала раздраженная толпа.

– Империалист наш!

Группа костромских гостей – рабочих с заводов, вырабатывающих фосфориты, пробилась сквозь толпу. Гладкий режиссер ощупал Ганса. Надежда опять загорелась в его глазах. Он обернулся к своим товарищам.

– Это наш бежавший империалист!

Он со всей актерской строгостью обратился к толпе:

– Граждане, расступитесь. Я арестовываю этого империалиста, как бежавшего из нашей банки.

Син-Бинь-У завопил:

– Это мой!

– Мой! – закричал водолив Сарнов.

– Наш! – закричали монахини.

Комиссар Лапушкин затряс револьвером:

– Мое, как представитель власти на местах, арестовываю!..

Немец Гольц наконец достал из синего платка мандат, развернул его и, как в кирхе, проговорил протяжно:

– Арестованные конокрады принадлежат нам.

Гости из Костромы окружили их третьей плотной цепью.

Все топтались, и никто не мог сдвинуться с места.

На балкон дома вышел секретарь Совета.

– Чего вы там? – спросил он, почесывая голову.

Из толпы завыли:

– Конокрады!..

– Империалисты!..

– Соблазнитель!.. Соблазнитель!..

– Словохотов!..

Секретарь послушал, опять почесался и сказал:

– Должно быть, беспатентных торговок позабрали. Вот орут!

Он послушал и наконец, лениво перегнувшись через перила, проговорил:

– Гражданки арестованные! Ступайте в темную, ведь коли вас сейчас разбирать, ничего не поймешь. Ясно одно, без патента где же торгуют. А там посидите, мы и придем вот после обеда, и разберем вас честь честью. Граждане, не мешайте обороне социалистического отечества, поскольку она является выразителем…

Но тут кто-то крикнул изнутри:

– Секретарь…

– Иду, – и секретарь лениво, словно в болоте, пошел в присутствие.

В арестантской пахло клопами. Лавки не могли вместить всех. У порога сели немцы и, тупо глядя в пол, затянули какую-то песню.

– Кто же кого арестовал? – спросил, оглядывая всех, Ганс.

– Та-а!.. – пожал плечами китаец. – Кто-о?

– Я! – крикнул Лапушкин.

– Я! – прервал его немец Гольц.

– Мы! – закричали монахини.

Водолив, доставая карты, задумчиво протянул:

– Ежели по правде говорить, то кто же тут разберется. А пока что до прихода секретаря не сыграть ли нам в двадцать одно. На банке полтинник. Тебе на сколько?

– Гривенник, – сказал Ганс, беря карту.

ГЛАВА 42

В которой НЬЮ-ЙОРКСКАЯ БИРЖА ИСПЫТЫВАЕТ ПОТРЯСЕНИЯ, а население бежит на пляж, не взяв с собою купальных костюмов

– Положение отчаянное, – думал Рек, – войско требует от меня хлеба и чудес. Посоветоваться не с кем, а тут еще дурак Ганс опять пристает с телеграммами из России. Даже посоветоваться не с кем, ну с кем может советоваться пророк и бог? Пойти разве к Мэри? Женщина умная!

– Снимите противогаз с этой женщины и уходите, – произнес Рек, входя в комнату, в которой под арестом сидела Мэри.

– Рек, бог мой! – вскричала та, как только негры ушли, – дай мне папиросу, я не курила целый день в этом ужасном противогазовом шлеме.

Рек был тронут.

– Закурим, Мэри, – сказал он, протягивая женщине папиросы, – самые лучшие: русские с мундштуком. Послушай, Мэри, перемирие кончилось, против меня четыре бригады отправлено… В бригаде по два полка, в каждом полку три батальона, а также пулеметная и танковая рота отдельно. В пулеметных ротах по восемь тяжелых пулеметов, в обычной – 138 винтовок, 18 легких пулеметов и ручных гранат без числа. В танковой роте 125 танков. Кроме того, в каждом полку есть еще орудия. Прибавь еще сюда, что против нас направят аэропланы, и ты поймешь, что я не знаю, куда деваться.

– Милый, – улыбнулась Мэри, – пошли на Нью-Йорк и Вашингтон каменный дождь…

Рек отрицательно покачал головой.

– Ах да, понимаю, там столько маленьких детей. Тогда прокляни их.

– Попробую, – грустно сказал Рек и позвонил начальнику штаба.

– Примите телефонограмму, – начал он, – передайте в Нью-Йорк… «Я, бог Рек, властью, мною ни от кого не полученной, проклинаю всех, кто не верит в меня, проклинаю: вход и выход, лестницы и тротуары, рождение и смерть, стены и крыши, реку и водопровод, театр и кино…» Передали?

– Сделано.

– Прибавьте: «биржу и курс доллара проклинаю отдельно». Подписал: «Рек».

«Пропал я, – подумал Рек, передав телеграмму, – высекут меня теперь вторично».

Минут десять в комнате царило молчание.

Мэри не смела смотреть на Река, подавленная его проклятиями. Рек не смел смотреть на Мэри, думая о будущем.

Вдруг неожиданно затрубили рожки ста тысяч автомобилей войска Река.

Крики и трубные звуки огласили воздух…

– Покажите нам его! – кричала толпа белых и черных людей, врываясь в комнату.

– В чем дело, друзья? – спросил мягко Рек.

– Победа, господин! – взревела толпа, падая перед ним на колени. – Через пять минут после твоего проклятия все акции упали сразу в сто тысяч раз, доллар не стоит больше ничего. Войско, выступившее против нас, узнало об этом и ушло, бросив оружие. Население Нью-Йорка, увидав действие твоего проклятия на процентные бумаги, бежало из города на морской пляж, который ты не проклял. Другая часть жителей собралась вокруг биржи и плачет так, что слышно на пароходах, подходящих к городу с моря…

– Заказать пальмовые ветки! – закричал Рек, приходя в себя.

– Уже заказаны, – восторженно сказал начальник штаба. – Поезд с пальмовыми ветками и розами был заказан мною уже вчера в Калифорнии. Сейчас усыпают цветами дорогу в город.

– Мэри, спасибо! – вскричал Рек. – Друзья, сегодня мы ночуем в Нью-Йорке.

…………………………………

Нью-Йорк был пуст, когда густые колонны автомобилей восставших ворвались на его улицы.

Только в окрестностях колонны были встречены толпами жителей на автомобилях, бежавших из проклятого города. Рек снял с них проклятие и приказал присоединиться к своему арьергарду.

В полчаса был занят весь город. Начальник штаба приказал реквизировать все съестные лавки и, не входя в дома, стать лагерем на улицах.

Негры быстро построили рядом с небоскребами хижины из маисовой соломы. Город быстро преображался.

Центр города с биржей и толпой вокруг нее был окружен войсками и танками.

Но в лагере восставших было уже неспокойно, белые ссорились с неграми.

Одно утешало начальника штаба – прибытие вспомогательного отряда кавалерии от последних остатков индейских племен.

Известие было настолько радостным, что он решил передать его Кюрре сам.

«Мы, коммунистическая партия негров Южной Америки, – читал между тем Рек поданную ему телеграмму, – приветствуем первые успехи американской революции, но предостерегаем товарищей от клерикального характера движения, особенно опасного при мистическом настроении широких масс. Призываем товарищей к организации пролетарских сотен и организации комячеек. Особенное внимание должно было обращено на привлечение фермеров и сельского пролетариата».

– И это воззвание имеет успех? – проговорил Рек, подымая голову и смотря на своего черного полковника.

– Избавитель, – ответил тот, – негры, индейцы, японцы и китайцы за нас.

– Я боюсь желтых, – мрачно ответил Рек. – Кайзер Вильгельм предупреждал против них.

– Я больше боюсь красных, о избавитель, – возразил негр. – В связи с этой телеграммой у нас уже организовался совет негритянских и мулатских депутатов, но что нам бояться их, когда в ваших руках власть совершать чудеса.

ГЛАВА 43

РЕПОРТЕР УЗНАЕТ СЛИШКОМ МАЛО

– Я пришел к вам парламентером, сын мой, – сказал седой пастор, входя с двумя белыми знаменами в руках.

– Называйте меня просто «Избавитель», – сухо сказал Рек, – и станьте на колени.

– Я стану, – спокойно сказал пастор, – но не рассказывайте об этом никому. Только вышлите этого негра.

– Я назначаю вас архистратигом, – сказал Рек, обращаясь к негру, – идите и известите об этом войска…

– Бегу! – восторженно закричал негр.

– В чем дело, старая селедка? – спросил Рек, оставшись с пастором один на один.

– Неужели, сын мой, ты так обиделся на то бичевание? – сладким голосом спросил пастор.

– Молчать! – завизжал Рек. – Меня – розгами!

– Дорогой, – спокойно продолжал пастор, – Союз банкиров вызывает тебя на совещание.

– Не пойду, – мрачно сказал Рек.

– Неужели ты думаешь, что сможешь справиться с этой сворой негров, еретиков и безработных? Или ты думаешь, что Москва глупее тебя? Тебе не продержаться здесь и недели а банкиры… Всесвятые банкиры. Морган, Рокфеллер, наследники Стиннеса… Мы обеспечим тебя на всю жизнь… А эти негры даже плохо пахнут.

– Позовите архистратига, – сказал Рек в телефон. – Приведите мне белого слона из Зоологического сада, – бросил он вошедшему, – я еду на свидание в «Централь-отель»… Неприятель хочет капитулировать…

Дорога Кюрре через Нью-Йорк была сплошным триумфом. Цветы усыпали дорогу так, что слон шел по мостовой, как по льду, боясь поскользнуться.

Впрочем, конец шествия был испорчен проливным дождем.

Рек принужден был даже открыть зонтик, но дамы находили, что держит он зонтик с достоинством и что это ему даже идет.

– У нас протекает крыша, – доложил в это время портье управляющему «Централь-отеля».

– Чего вы лезете ко мне, – идите к старшему архитектору.

– Он убежал на пляж и еще не вернулся. Все уверяет, что город обрушится наверное, – ему знать лучше.

– Так пригласите кровельщика сами…

– Хорошо, – обрадованно ответил портье.

Очевидно, кровельщик жил недалеко, потому что через несколько минут какой-то рабочий вызвал портье и попросил показать ему дорогу на крышу.

– А деньги? – спросил портье.

– Получите, – ответил рабочий, протягивая ему чек. – Где лифт?

Поднявшись на шестидесятый этаж, рабочий вылез из лифта, справился по плану, предусмотрительно захваченному с собой, прошел по длинному коридору, несколько раз показывая свой пропуск вооруженной страже, по маленькой лестнице поднялся на чердак и через слуховое окно вылез на скользкую от дождя крышу.

Темными ущельями внизу шли улицы. По одной из них в дыму и красном пламени факелов подвигался слон, окруженный тесной толпой…

С высоты крыши он казался величиной с котенка.

– Пора, – сказал кровельщик и записал что-то в блокноте, проверяя время по золотым часам и ориентируясь по плану при помощи компаса.

После этого он привязал веревку к вентиляционной трубе, торчащей среди крыши, сполз до желоба и тихо начал спускаться в зияющую бездну…

Дождь продолжал идти.

– Вы думаете, – услыхал он из окна, – что нам повредило ваше дурацкое проклятие…

– Господа, – перебил чей-то голос, – поставлена ли кругом охрана?..

– Поставлена всюду…

– А на крыше?

– На крышу сейчас пошлю…

Репортер замер и посмотрел на стену.

Стена была гладкая, как бильярдная доска.

Тогда он осторожно поднялся вверх, шаря руками по холодному камню.

Ничего, пустота, гладко, как выбрито.

А внизу голоса…

Стиснув зубы, репортер вытащил что-то из кармана и спустился вниз…

– Но если это так, – услыхал он, – то чем вы мне заплатите?..

– Эх, пропустил! – вздохнул репортер.

– Бриллиантами, – спокойно ответил голос.

Но в этот момент веревка задрожала.

– Ее режут, – подумал репортер, чувствуя себя как во сне.

Раз!.. лопнула веревка.

И оттолкнув с силой себя от стены, бедный газетчик полетел в бездну…

Прр… услышал он.

Парашют открылся… падение замедлилось…

– Слишком мало для сенсации, – уныло думал репортер, мягко спускаясь на землю среди густого дождя…

ГЛАВА 44

О некоторых действиях одного ПОЧТЕННОГО НЕГРА и о РАБОЧИХ, КОТОРЫЕ СЛИШКОМ СПОКОЙНЫ

Полиция Лондона – хорошая, спокойная, выдержанная полиция.

Полиция Лондона не вооружена, у каждого полицейского есть только дубинка.

Полиция Лондона почти никогда не дерется: англичане предпочитают драться в колониях.

Поэтому полиция Лондона пользуется популярностью среди населения…

Но чрезвычайно странно, что в рабочих кварталах последнее время перед рослыми полицейскими, стоящими на углах с приемниками радиотелефонов за спиной, стали останавливаться люди, по виду рабочие, и смеяться…

Постоит человек перед полицейским, посмеется и пойдет дальше, купит газету. В газете написано, например:

СВЯЩЕННЫЙ СОЮЗ ЧЕРНЫХ И БЕЛЫХ.

И засмеется…

С представителями администрации на заводах начали говорить снисходительно, угощать табаком… обнадеживать.

В порту начались разговоры, которые всегда начинались так: «Вот когда мы выспимся…»

У буржуазного Лондона мороз шел по коже от этого слишком хорошего настроения…

Прекратились депутации к членам парламента. Те сперва радовались, а потом начали беспокоиться…

Поехали сами в порт, в шахты, на текстильные фабрики.

– Что же вы не приходите, граждане? Мы вам помочь можем!