Текст книги "Иприт"
Автор книги: Виктор Шкловский
Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
«Война божественна. Мученические венцы заказаны и мною благословлены».
Передавали известия, что Африка верна голосу Благоразумия и богу Реку. В ней происходят чудеса и раздача спиртных напитков.
Доллар на мировой бирже не упал. Но червонец полез вверх, и это очень непатриотично.
Между отдельными митингами под открытым небом рычали огромные, как киты, танки.
Крики «Да здравствует!» сливались с ревом этих чудовищ.
«Мир спятил с ума», – думал Пашка и шел все дальше и дальше через город.
А за ним шел спокойный среди бури человек, в костюме, казавшемся серым. Когда дуговые фонари при проходе освещали его, то костюм оказывался светло-песочным, но лицо не светлело.
Это был негр – негр, который не спит. Солнце уже вставало. Роса сохла на истерзанной танковыми колесами траве Гайд-парка. Красные, исполосованные синими полосами национальные знамена Англии уже были свернуты их флагоносцами. Митинги умолкли.
С невидимыми черными знаменами сходились безработные спать на превращенную танками в зеленый рубчатый войлок траву парка. Они были молчаливее и мрачнее обычного. Словохотов подошел к своей гостинице.
Высокий человек преградил ему дорогу.
– Гражданин Рек-Тарзан-Словохотов, вы арестованы, – сказал он по-русски.
– Это ты, приятель, с «Бунтующего Нила»! – вскричал Пашка, узнав Сарнова.
ГЛАВА 16
В которой толпа снова осаждает дом Пашки, А ИНДИЯ ПОГИБАЕТ, так как не имеет оружия
– Рокотов – большевистский шпион! – кричали пожилые джентльмены, поднимая руки с палками к небу.
– Сволочь, Рокотов – друг китайцев! – кричали клерки с усиками.
– Долой Рокотова, – визжали мальчишки.
Двери гостиницы были заперты. Толпа уже два раза ходила на приступ, но лакеи, подкупленные Словохотовым, отбивали ее струей воды из пожарных шлангов.
– Тарзан! – вдруг закричал кто-то в задних рядах.
– Тарзан! – закричала вся толпа, и воздух потемнел, как будто стая воронов поднялась с поля при выстреле: это взлетали котелки в воздух.
– Друзья, – сказал Пашка, показавшись на балконе под руку с Рокамболем, – друзья, когда Тарзан обращался к чужой помощи?
Гром аплодисментов был ответом.
– Друзья, – продолжал Пашка, – ни Тарзан, ни его старый друг Павел Словохотов, замечательный, должен я вам доложить, человек, никогда не обращались к чужой помощи. Да, Рокотов снова напал на меня и стрелял в упор, но пуля засела в моих часах, и я захватил Рокотова, и в настоящее время он заперт в бельевом отделении моего шкафа. Я и мои звери, мы судим Рокотова сами, – прошу, друзья, не вмешиваться в дела моей семьи.
– Ура! – ответила толпа. – Да здравствует Англия! – И через две минуты движущиеся лестницы, ведущие к подземным вокзалам железных дорог, и автобусы рассосали толпу.
– Что ты скажешь в свое оправдание, братишка? – сказал Словохотов, вытаскивая из бельевого шкафа своего пленника.
– Предатель, шпион, – ответил Сарнов.
Сарнов продолжал:
– Гражданин Рек, я – советский гражданин и требую, чтобы вы сообщили о моем аресте в мое посольство.
– Братишка, я не Рек, я Словохотов, а ты зачем мне платье дырявишь, хорошо, что я три пары часов ношу, вот ты и испортил одни – с музыкой.
– Ты Рек, я узнал по шраму.
– Детеныш, те, кто с войны, у них всегда личность с отметками. А меня и Рокамболь когтями метил. Но здесь тебе не оставаться. Идем, друг.
Словохотов и Сарнов вышли на плоскую кровлю отеля.
Несколько аэропланов стояло на ней.
– Ты видишь ту звезду? Это наша – Полярная, – крой правее, да сперва забирай кверху, если окликнет сторожевой, то жми газ до отказа и сыпь дальше. Скажи нашим, что здешняя буржуазия яростна до отчаянности. Скажи, чтобы не верили.
Сарнов вскочил на аэроплан. Пашка пустил мотор в ход.
– Арестовывайся, садись рядом, – предложил водолив.
– Я останусь.
– Предатель, шкура, – донеслось с взлетевшего аэроплана.
– Я предатель! – взревел Пашка и подскочил почти на сажень, думая поймать аэроплан. Но тот был уже далеко.
– Предатель, – тихо повторил Словохотов. – Предатель, эх, какая тоска, пойду к бабам. – И Словохотов пошел вниз переодеваться, что брало у него теперь много времени.
А в это время в мире происходили большие дела.
– Индусы, – произнес председатель собрания в Бомбее, – колесо судьбы повернулось. Солнце встало с Севера и осветило Восток. Полмира свободно, мы не имеем права больше быть рабами Сити. Да здравствует восстание всех угнетенных и Индусская Советская Союзная Федеративная Республика!
– Говорите громче, – донеслось из заднего ряда.
– Индусы, – продолжал оратор, – прежде всего мы должны отказаться от поставки наших детей в ряды армии угнетателей…
– Ему дурно, – вскричал кто-то.
Несколько человек бросилось на помощь к падающему с кафедры оратору, но сами почувствовали дурноту, покалывание во внутренних полостях уха и ощущение невозможности сохранить равновесие.
– Откройте еще баллон, – сказал в это время капитан английского воздушного крейсера, – еще баллон глушительного газа.
В это время в городах Индии паника и странная слабость уже овладевали улицами. Люди шатались, как пьяные, толпы манифестантов принуждены были ложиться на землю, лошади падали… уныние распространялось повсюду…
– Предлагаем сдаться, – раздалось над Индией. – В противном случае мы отравим газами муссоны, и Индия погибнет целиком.
– Страна, не имеющая своей химической промышленности, не может сопротивляться, – ответили предводители мятежа, – но наши массы отказываются сдаваться, придите и убейте нас.
– Хорошо, мы перейдем пока к нарывным газам, – ответили громкоговорители на перекрестках всех городов, – нам торопиться некуда, и мы можем начать опыт в большом масштабе.
ГЛАВА 17
Немного о конях, седлах И КУРГАНАХ. Кроме того, читатель должен испытать удовольствие, так как один из наших героев прибывает в великий город
– Вы утверждаете, такого человека у вас не было, и он не пытался осматривать фабрику?
– Утверждаю, – ответил инженер Ши.
Это был рослый японец с правильным, слегка смуглым лицом. Спрашивающий нервно прошелся по кабинету директора.
– Не исключена возможность, что он будет выдавать себя за сыщика Син-Бинь-У, если он догадается, что имя его – Кюрре – не безопасно.
– Успокойтесь, товарищ Син-Бинь-У, мы можем вас известить, если вам угодно.
– Нет ли его среди ваших рабочих? Он готов на все.
– Рабочие у нас работают по несколько лет.
– Он мог подкупить или спрятать одного из рабочих, дабы переодеться в его одежду.
Инженер слегка покосился на беспокойного китайца. Будучи сам лицом мало похож на азиата, он тяготел к лицам, на которых были правильные очертания кавказской расы. Этот китаец был белокур, высоконос и, если бы не желтизна, его можно было бы совсем принять за европейца.
– Я могу, товарищ Син-Бинь-У, провести вас по фабрике, и вы осмотрите всех рабочих.
Сыщик необыкновенно обрадовался.
– Пожалуйста… пожалуйста, товарищ.
Они начали осмотр с того, как на фабрику поступают огромные бревна, из которых позже вырабатывается бумажная масса, служащая для приготовления целлюлозы. Дальше они наблюдали, как в огромных, величиной с двухэтажный дом, котлах мелко расщепленное дерево кипятилось с кислым, сернокислым магнием при 140–170°. Дальше масса отбеливалась в громадных, плоских и широких, как черепаха, залах. Кое-где ее подкрашивали.
И наконец целлюлозу взмучивали в воде и мчали на бесконечной полосе, движущейся на вальцах, вода стекала сама грязными струйками вдоль машин, а остаток ее удалялся тем, что последние вальцы нагревались паром.
Легкий запах жженой кости чуть носился по корпусам.
– Чрезвычайная огнеопасность целлулоида не раз служила причиной несчастных случаев. Легкая воспламеняемость целлулоида зависит от содержания в нем азотнокислой целлюлозы. Так же у пороха, такая же воспламеняемость зависит от содержания азотнокислого калия – селитры. Легко себе представить, что другая соль… Вместо азотнокислой целлюлозы мог бы оказаться пригодным другой эфир…
– Вы говорите об уксуснокислом триаценте целлюлозы, применяемом Эйхенгрюном при приготовлении несгораемой целлюлозы? У нас гребенки…
Инженер удивленно взглянул на сыщика. Тот поперхнулся и замолчал, но через секунду инженер, увлеченный своим производством, продолжал объяснять приготовление несгораемой целлюлозы.
Наконец странный китаец, не обращавший внимания на рабочих, спросил:
– А где у вас производство неломкой целлюлозы?
– О, несгораемая, неломкая целлюлоза со свойствами каучука!
Сыщик даже схватил инженера за руку:
– Вы говорите, каучука-а…
– Ну да, каучука. Вы представляете переворот в химической промышленности, когда наши фабрики выпустят целлюлозу со свойствами каучука?.. Мы убьем всякую конкуренцию. Наши древесные возможности…
Сыщик проговорил утомленно:
– Нету.
– Как нет, когда у нас уже производятся установки, и мы скоро выпустим по моему способу… Еще два-три месяца, и целлюлоза Ши…
– Нету.
– Как нет, когда я мог вам…
– Нету.
Наконец инженер взглянул на потускневшее лицо сыщика.
– Что с вами?
– Его здесь нету, – сказал сыщик, направляясь к выходу.
Подойдя к конторе завода, он, по-видимому, овладел собой и спросил спокойно:
– Вы мне можете, гражданин Ши, показать ваше вещество?
– Целлюлозу?
– Да, несгораемую, непромокаемую и как там дальше… Меня это мало интересует, но кое-какие дедуктивные заключения я имею честь…
Но какая-то слабость почти свалила его в кресло, когда он получил кусочек нового вещества.
– Гре-ебенка!.. – проговорил изнеможенно сыщик.
Сыщик потряс ее в руках, как трясли бы вы завещание, где ваш американский дядюшка три миллиона долларов завещал бы на разведение кроликов и ужей, а десять долларов и три цента вам.
– Несгораемая? Неломкая? Гнется?
И сыщик сделал из гребенки кольцо.
Но инженер не успел проговорить ответа.
Китаец вдруг достал из бокового кармана портсигар, с каким-то отчаянием взмахнул им, и портсигар развернулся в ширину портфеля. Сыщик надернул его на себя, и лицо его покрылось серой вздувшейся маской. Второй портсигар полетел на пол и зашипел, подпрыгивая. Синяя струйка дыма поползла по полу. Инженер, не успев крикнуть команды: «Противогазы на лицо», упал, корчась, на пол. Комната в три секунды наполнилась смрадным дымом.
В дыму – если бы кто подслушивал у дверей – в дыму послышалось шипение несгораемого шкафа. Через пять минут дым рассеялся, и китайца-сыщика в комнате не было. Еще немного спустя инженер очнулся, поднял тяжелую голову, и первый его взгляд был на несгораемый шкаф. Пустые папки валялись на полу, и весь шкаф был, как пустая папка.
– Обокрадены, – прохрипел инженер, – секрет целлюлозы Ши выкраден!
Две минуты спустя гудок заревел на фабрике, и с крыльца – по капризу архитектора выстроенного в московском стиле – инженер Ши, качаясь от боли и злобы, прокричал:
– Товарищи рабочие, белый шпион, прокравшийся на нашу фабрику, похитил секрет приготовления целлюлозы. Я призываю вас на помощь!
Три тысячи прозодежд в две секунды упали с плеч.
Две тысячи велосипедов, пятьсот мотоциклов и триста пешеходов кинулись из ворот фабрики. Мандат сыщика лежал на столе директора забытый.
Через двадцать минут две тысячи восемьсот фотографий с копии мандата были в руках погони. Через полчаса Ипатьевск наблюдал странное зрелище.
По улицам, по переулкам, в кафе, на площадях – появились люди, поминутно вынимавшие фотографию китайца и всматривавшиеся в прохожих. В частные квартиры заходили странствующие торговцы, продавцы фруктов, покупатели сырья, шарманщики и плясуны. Все они имели необъяснимое желание оглядеть всю квартиру – от подвала до кроватей – и все по-непонятному интересовались Китаем и китайцами. И у всех торговцев, шарманщиков, продавцов мороженого – в руках были фотографии китайца. Это все должно было бы казаться странным, если бы город всмотрелся в фотографию. Но – поверьте мне – город всматривался и не находил ничего странного в том, что люди ходят с портретом китайца. Простите, но для европейца китайцы все на одно лицо, как зернышки гороха. Живое лицо видит рассматривающий фотографию, живое лицо знаменитого китайского вождя коммунистической революции на Востоке. Смотрит и любуется. Новая эра начинается для Европы и Азии, и почему не полюбоваться и почему не спросить:
– Не живут ли в этой квартире китайцы?
Может быть, шарманщик или продавец мороженого или, наконец, почтальон хочет от радости по-братски разлобызаться с китайцем.
Вот почему великий Ипатьевск, весь в дыму химических заводов, сохранивший веселое сердце и ясный ум, – не удивлялся.
Не удивлялся бы он, если б появился в руках всех портрет поляка.
Дело в том, что над виадуками, висячими мостами, где с пением Интернационала над городом проносились поезда, над небоскребами, имевшими оранжевый цвет, над трубами, похожими на частокол вокруг города, рвались парашютные бомбы, наполненные розовым светящимся воздухом. Воздух вился в кольца, гремел волнами радио, как дождь сухую землю, наполняя сердца лозунгами и восклицаниями:
– Привет Коминтерну!
– Долой интриги Антанты!
– Да здравствует коммунистическая революция восставшего Востока!
И вдруг – огненная полоса пронзила небо:
– Товарищи, радуйтесь!
– Товарищи, слушайте, слушайте и смотрите!
– Варшава наполнена повстанцами. Бои на улицах Варшавы. Пилсудский разорван толпой. Совет министров погиб в своем дворце.
– Товарищи, в Польше коммунистическое восстание!
– Товарищи, власть в Варшаве взята пролетариатом!
Тысячи газетчиков вынырнули из всех переулков:
– Подробности польской революции. Мировой пожар.
– Антанта в тревоге!
Да не одна Антанта была в тревоге.
Горбатый старичок в длинной грязной рубахе, пробиравшийся по наполненным народом улицам Ипатьевска, с тревогой смотрел на небо. Если бы кто-нибудь имел такой тонкий слух, что слышал бы, как падает пушинка, скажем для правдоподобия – мокрая, он, наклонившись к уху старичка, расслышал бы, как старичок бормотал по-немецки ругательства, совсем не подобающие к употреблению в таком возрасте.
Добродушный прохожий подумал бы, что старичок, так часто всматривающийся в небо, бранился потому, что небо занято рекламным трестом, светящимися ракетами и что наблюдательному старичку трудно распознать, какая на завтра будет погода.
Но не то шептали губы, густо заросшие седой бородой.
Они шептали, что формулы едва ли теперь попадут в Германию к великому Эдгарду, что душа бедного Ганса рассеется над российскими равнинами, как этот розовый дым из парашютных бомб. И к тому еще никто ничего не прочитает.
Старичок, испуганно вздрагивая горбом, шел торопливо за город, обходя вокзалы и трамвайные остановки. Он был, по-видимому, несказанно беден и не имел двух копеек на трамвай.
На огромной площади национальные меньшинства, обитающие по берегам Каспийского моря, справляли праздник по случаю коммунистической революции в Китае и Польше. Сбор шел в пользу пострадавших племен Индии, усмиренных англичанами при помощи удушливых газов.
Колоссальные толпы народа окружали площадь.
Море устало плескалось вдали.
Каспийское море в этот день особенно сильно пахло серой.
Старичок пробивался к порту. Время от времени он с завистью смотрел на небо, где на дымовой завесе, под соответствующими коммунистическими надписями, Госкино показывало нового американского бога Ганса Река, возносящегося на небо на автомобиле. Дружный хохот толп словно колыхал море.
Все сильнее и сильнее ощущал старичок запах серы.
Он не обращал внимания на джигитовавших наездников.
– Разрешите пройти, – говорил он вежливо, пробираясь.
Дикие крики наездников, вой гончих собак и выстрелы разносились по полянам.
Вдруг храп загнанной лошади раздался за его плечами.
– Гей! – далеко разнесся крик джигита.
Аркан обвил плечи старика.
– Пустите! – закричал он.
Хохот толп послышался в ответ на его крик.
Горб соскользнул у старика на зад, и толпа поняла, что джигиты инсценируют похищение.
– Сюда… ближе… тащит!..
– Маня, на ногу наступила!..
– Граждане, соблюдайте спокойствие!..
– Смотрите, смотрите, тащит!
– А как кричит естественно!
И старик, поняв, что крики не помогут и что пуля теперь не пройдет мимо него, забормотал гимн Христианского Союза Молодежи – «Ты мой спаситель и покровитель…»
Лука седла больно била ему в бок.
Плотный, пахнувший конским потом мешок покрыл его голову.
Его несли.
Мотор загудел, и волна плеснула в борт.
Качало. Словно огромные темные курганы ночью метались перед его глазами.
– Господи! – И он звучно чихнул, открывая глаза.
Распоротый мешок распахнулся, как мантия.
Он лежал на циновках в юрте.
Ковры и расшитые шелком кошмы спускались с громадных сундуков, окружавших круглую, как яйцо, стену.
Кошемная дверь была полуоткрыта. Монгол сидел перед ней на корточках. В руках у него винтовка и трубка, показавшаяся сначала старичку ножом.
Горы в тумане. Долина под ногами юрты, стада и пустыня, поросшая желтой травой, и далеко вдали – пески.
И Ганс, – это был он – борода валялась в мешке, – Ганс спросил стражу:
– Где я?
Монгол, не оборачиваясь, бесстрастно ответил:
– Пей кумыс.
Ганс заметил круглую чашку, наполненную белой жидкостью. Выпил он ее, как наказание.
Но опять монгол не ответил ничего.
Формулы целлюлозы Ши лежали нетронутые.
Пустыня была вокруг Ганса, и он растерянно проговорил, глядя на бритую голову стража:
– Разве можно здесь найти гребенку?
И со всем густым немецким отчаянием он впустил пятерню в свои спутанные пыльные волосы.
ГЛАВА 18
Заключающая в себе грустную повесть О ТРЕХ КРЕСТАХ
Известно ли вам, что такое три креста?
Тремя крестами германцы метили свои газовые бомбы, начиненные наивреднейшими ядами. Там был иприт, аксины и, наконец, люизит – газ, который, говорят, мог держаться в почве годами. Газ, который лишает природу ее жизни, газ, который не пропускает ни человека, ни растение, не умертвив его.
Добрую славу трех крестов хотели удержать с собой наши враги.
Но об этом дальше.
Теперь нам хотелось бы поговорить об архитектуре.
Эпохи, подобно переживаемой нами, свой след неизбежно должны оставить вначале в архитектуре, а затем в других искусствах. Пятилетие, начиная от 1920 года, характеризуется нащупыванием новых путей. Литература и театр переживали род некоего упадка, шатания, срывов. Так впервые обученный конь мчится, не понимая пути и жуя удила, которые, кажется, наполняют ему тело. А затем он научится понимать дорогу.
В конце указанного пятилетия по всему СССР началось по почину Доброхима и «Треста» бешеное строительство городов.
Мы не намерены город Ипатьевск, начатый стройкой как раз в то время, мы не намерены, повторяю, изображать Ипатьевск как образец стиля коммуны.
Он далеко не совершенен.
В нем отразилось то преклонение пред американской техникой, каковое мы наблюдали в то пятилетие.
Посмотрите на его небоскребы, виадуки, на его стремление нестись ввысь.
Вглядитесь в это часто довольно-таки грубое подражание Нью-Йорку. Архитекторам были благодарны только кинорежиссеры. Им не было нужды для съемок Америки ездить в Чикаго или Нью-Йорк.
Для стиля эпохи нам кажется более характерным воздвижение Ленинстроя, переименованного из Волховстроя.
Вспомните эти колоссальные пространства российской равнины, схваченные гранитом и бетоном в пруды и шлюзы.
Пруды имеют очертания турбин.
Все низко, приземисто, пропахло, так сказать, гранитом и иногда, как мухомор на мшистой осенней поляне, блеснет купол клуба или музея.
Жилища не превышают четырех этажей, но посмотрите, как они развернулись вширь, как утонули среди лесов и парков. Они тоже имеют цвет гранита и этим как бы подчеркивают захваченные у Волхова просторы.
А эти проволоки, разносящие по всему Северу белую мощь Ленинстроя!
Самоед, оставивший кочевье, в деревянной своей избе читает при свете лампочки Вольтера и Энгельса, фабрики, наполненные гулом машин, учреждения, где не уменьшилось – увы – число комиссий и секций, и, наконец, мы с вами, читатель, приехавшие на экскурсию в Петербург, этот странный город, созданный Империей.
Наконец, трамваи и поезда.
Наконец, наша электрифицированная кухня.
Теперь попытаемся, читатель, восстановить в памяти тот вечер, когда Ленинстрой почувствовал запах трех крестов.
В этот вечер, далеко от Ленинстроя, в войлочной юрте, наш знакомец Ганс Рек мирно дремал, опившись кумыса.
Один из добровольных сыщиков завода, где директорствовал Ши, арестовал китайца Син-Бинь-У. Ши, разглядывая ученика комуниверситета, отказался: «нет, не тот». Его смущал слегка шрам на подбородке китайца, но он твердо помнил почти европейский профиль похитителя формул целлюлозы Ши.
И тогда же все еще продолжались по всему Союзу Республик празднества в честь коммунистических революций.
Никто не обращал внимания на то, что Англия, обвиняя Союз в пропаганде в Индии, слала ультиматум за ультиматумом. Их с презрением печатали позади агентских телеграмм, сообщающих подробности о революциях и краткие биографии вождей.
Казалось, капиталистический мир трещал по всем швам.
В честь этого Волхов и Нева особыми безвредными составами были окрашены в красный цвет. Огромные прожектора, введенные под воду, освещали реки, превращая их в неимоверные рубины.
Весь путь до Архангельска и весь Архангельский порт были иллюминированы, и там племянник Дурова, Виталий Дуров, показывал изумленным самоедам дрессированных китов.
Ленинстрой своей иллюминацией был подобен красной звезде.
Шлюзы горели фантастическим светом.
Густые толпы народа с восторженным пением гуляли по улицам.
Серпантин обвил деревья бульваров.
Автомобили самых необыкновенных устройств – то медведи, то олени, то моржи – катали детей по площадям и паркам.
Но самое главное увеселение было не то.
На дымовых завесах, плотно окружавших Ленинстрой, показывались кинокартины.
Веселые ковбои, авантюристы, погони и драки. Или вдруг – Вавилон или Египет.
Но ждали не этого.
Ждали Чарли Чаплина.
Вот он наконец под хохот огромных толп появляется, ковыляя среди облаков. Он гонится за каким-то старичком. Толстый старик валится в люк. Шарло едет на старике. Бочка сметаны опрокидывается им на голову, и старик оказывается переодетым полисменом.
Как он смешон, ах, как он смешон, этот Шарло!
Тс… тс… он опять. Он едет на муле. Но это едет не человек, черт возьми! Это едет сам смех. У него каждый волосок вызывает неудержимый, неиссякаемый смех.
Но дело даже не в этом.
Дело в том, что сейчас будут показывать знаменитую картину, о которой стоит подумать не меньше, чем об ультиматумах Антанты.
Это Госкино купило Шарло на снимки в советском сценарии.
Пускай злятся капиталисты.
Шарло участвует в картине:
«Шарло и Комсомол».
Три недели самыми крупными буквами печаталось в газетах.
Крупнее заголовка газет.
Газета еле вмещала такие огромные буквы:
«ШАРЛО И КОМСОМОЛ»
«ШАРЛО И КОМСОМОЛ»
«ШАРЛО И КОМСОМОЛ»
Эта картина должна была начаться ровно в 10 часов вечера.
Не мешало бы для успешного демонстрирования ленты прочистить дымовые завесы доброй щеткой.
Что ж их прочищать?
Дым густой, как дерево.
Словно самая страшная грозовая туча, повисли над городом дымовые завесы.
И вот к моменту, когда должен был появиться в великолепной советской фильме Шарло, остановились трамваи, поезда надземной дороги, кондуктора метрополитенов объявили получасовую забастовку. Автобусы и автомобили замерли. Случилось несколько легких аварий, так как шоферы, заглядевшись в небо, забыли выключить мотор.
Даже футболисты матча Ленинстрой – Калькутта забыли свой мяч, и мальчишки утащили его.
Но посмотрите, появляется надпись: «Лента съемки Госкино „Шарло и Комсомол", заснятая в Калифорнии. Роли исполняют:…»
Да, ровно в десять.
Госкино не обмануло, как затмение.
* * *
Ровно в десять над дымовой завесой, укутавшей Ленинстрой, высоко в рекордной пустыне показались аэропланы.
Стая аэропланов, голубых и почти неуловимых глазом, как москит.
Крылья их имели отметки трех крестов.
Снаряды, украшенные тремя крестами, внезапно испортили дымовую завесу.
Сбрасывание бомб продолжалось восемь минут.
Затем аэропланы сделали ровный круг и удалились.
* * *
Взрывы бомб были не громче лопнувшей шины автомобиля.
Но радио, прервав очередные сообщения, закричало:
– Газы!
– Газы!
– Газы!..
И тотчас же все телефонные аппараты. Все рупоры. Все площади и квартиры завыли металлическим криком:
– Газы!
– Газы!
– Спасайтесь!..
Бомбы трещали на пустынных улицах.
Бесцветная жидкость с характерным запахом герани потекла по движущимся тротуарам.
В воде она была нерастворима, как масло.
Газ медленно подымался к окнам.
Он заполнял заводы и квартиры.
Корчась и катаясь по плитам улиц, не успевшие забежать в дома, – под воротами, под мостами, в расщелинах зданий, со странной страстью животных: умирать, прислонив плечо к дереву или камню, – валились люди.
Волхов прорвал плотины.
Хлынули, затопляя окрестности, освобожденные воды.
Турбины остановились.
И вся Северо-Западная область погрузилась во мрак.
И опять – как полторы тысячи лет назад – черные и немые, первобытные потекли Волхов и Нева.
* * *
Тогда же Митрофан Семенов, главный механик Госкино, руководивший демонстрированием картины «Шарло и Комсомол», заметил странное явление.
Прежде всего какие-то искорки попортили дымовую завесу. Словно град, величиной с автомобиль.
Затем, когда началось демонстрирование картины, город завыл.
Могли, конечно, выть от восторга, увидев любимого комика. Но дальше совсем непонятное – ни с того ни с сего открыли фейерверк. Дымовая завеса начала рваться.
Ток в демонстрационную Госкино шел от дальнего двигателя, а не от станций Ленинстроя.
Не иначе, что все перепились и погасили огни.
Хорошо все-таки иметь свой двигатель.
Семенов выглянул из своей высоко над городом висящей демонстрационной.
Странная тишина царила над зданиями и улицами.
Глухо, как колоссальный и далекий оркестр, выли где-то потоки освобожденных вод.
Легкий запах герани донесся до него.
Захлопывая окно, Семенов подумал раздраженно:
– Разве можно так к искусству относиться. Перепились до чего, – как бревно, должно быть, лежат.
Но он верил своему Шарло.
Всякий пьяный поднимется, если на облаках появится Шарло.
К тому же ему было обидно за великого актера. Показывая картину, он дрожал, словно играл в ней сам.
Он только быстрее, чтоб было веселей, пустил картину.
И так, над корчащимися в последних предсмертных судорогах телами, над прорванными плотинами, над несущимися по воде трупами, над остатками разрушенных жилищ, брошенными батареями, орудиями, над следами разрушения и гибели великого сооружения, над зверской печатью вероломного набега, – с гримасами и кривляниями несся сам великий и несравненный Чарли Чаплин.
ГЛАВА 19
В которой говорится о королевских ученых, о 50 000 комсомольцев, Курской аномалии и, наконец, О БЕЗВЫХОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ БУРЖУАЗИИ
События внешнего мира, т. е. того, где жили люди, не имеющие профессорского звания, не могли повлиять на заседания Королевского Ученого Общества. Ни задержать их, ни нарушить их плавное течение, ни помешать их осуществлению.
Немного о самом этом обществе. Пусть читатель не думает, что оно называется королевским потому, что ученые короли состоят его членами. Нет. Общество получило громкое название свое лишь в силу того, что ученые члены его со своей наукой совместно состоят на службе у королей, у помещиков, у банкиров, фабрикантов – словом, у всех угнетателей.
Так вот это самое общество ученых слуг королей и буржуазии и на этот раз собралось в срок на свое очередное заседание, несмотря на все развернувшиеся события.
А события ведь были такого рода, что весь Лондон кипел ключом и ходил по улицам взволнованный, потрясая экстренным выпуском газеты.
Клерки лишились аппетита и не бегали в час дня завтракать к Пиму. Ничего подобного не случалось с того самого времени, как Цезарь в последний раз посетил Британские острова.
Нисколько не сказавшись на обычаях и привычной точности королевских ученых джентльменов, события, так потрясшие Лондон, отразились все-таки на повестке дня профессорского заседания.
На этот раз не было речи ни о параллаксах, ни о фораминиферах триасовой системы, ни о превращениях гласной в дифтонг в языке пипикуасов. Стоял вопрос о революционной вспышке в Индии, о возмущении в Китае и о войне всего «цивилизованного» (понимай – буржуазного) мира против СССР.
Речь докладчика представляла собой десятипроцентный раствор английских слов в дистиллированной воде греко-латинских терминов. В доказательство разумности столь невразумительно построенной речи докладчик приводил цифры, выписывая их на вращающихся черных досках у кафедры графами, колоннами, столбцами и целыми полосами. Эти армии цифр он вычитывал друг из друга, суммировал, подытоживал, извлекал из них корни и даже логарифмировал.
У нас с тобой, читатель, от такой ученой стряпни все бы подшипники в мозгах выплавились, но ученым джентльменам это было как раз по нутру. Попотев соответственным образом, они в конце концов уразумели те сравнительно несложные вещи, о которых им сообщалось столь мудреным и замысловатым образом.
Докладчик говорил о том, что угнетенные народы Индии снова восстали и, восстав, не проявляли на этот раз никакого намерения быть усмиренными. Движением руководили 50 тысяч комсомольцев, окончивших в Москве Коммунистический Университет Трудящихся Востока и владеющих всеми языками Индии. Комсомольцы проникли через Хайберский проход, пройдя на специальных сорокасильных танках завода Амо по большому автомобильному пути от Дакке до самого Джамруда и оттуда до Пешавара. В руки повстанцев, двигавшихся от Афганской границы, быстро переходили один за другим главнейшие узловые пункты страны – Мултан и Гайдерабад, Лагор, Амбала и Мутра.
Через две недели после появления комсомольцев на территории страны пал Лукнов, и мятежникам был открыт путь на Калькутту.
Английские войска, теснимые с севера, вынуждены были отойти в глубь Декана. Здесь им удалось закрепиться, и они держались еще несколько недель, отчаянно отбиваясь от упорно и стремительно наседавшего противника.
В конце концов войска английского короля, т. е. английской буржуазии, все же были сброшены к морю у Мадраса. Здесь, на горе Св. Фомы, был построен последний укрепленный пункт отступающих колониальных войск. Защита этого редута превзошла все, что только было отмечено в этом роде в летописях английской королевской армии.
Редут задержал несколько катившуюся с высокого плоскогорья к низменной береговой полосе лавину мятежников и дал возможность уцелевшим англичанам сравнительно безопасно погрузиться на суда и уйти в открытое море. К этому времени над общественными зданиями Калькутты развевались красные знамена с буквами СССР и ССИ. И во всей стране не оставалось больше ни одного англичанина, если не считать тех английских солдат, которые разложились и перешли на сторону восставших.
