Текст книги "Иприт"
Автор книги: Виктор Шкловский
Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
– Ты спасешься через три дня, – сказал он. – Я благословляю тебя на истребление большевиков. Скажи, куда и сколько тебе переслать баллонов с газом. У нас есть новый иш, и теперь в моде быть бритым…
– Увезите меня в Гамбург, – сказал Ганс. – Мне надоело воевать.
– Через три дня.
И Гансу показалось, что всему миру бог обещает спасение через три дня. Но все же он прочел эти слова с завистью и радостью.
ГЛАВА 23
Кратко передающая легенду О ВТОРОМ НАСТУПЛЕНИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ КОАЛИЦИИ
Легенды теперь делаются газетами. От этого они не стали лучше.
Трудно восстановить истинную картину второго наступления европейской коалиции, но несомненно одно: прошло несколько месяцев после налета на Северо-Западную область, когда громадные стаи европейских аэропланов вновь пронеслись над Россией.
Москва. Тьма. Снега. Человек в солдатской шинели с двумя ромбами на рукаве, мертвый, стоит у памятника Марксу на Театральной площади. Если взять из его заледеневших пальцев обрывок газеты, то мы прочитаем:
«Сегодня утром замечены неприятельские аппараты. Последовало распоряжение ЗДЖ-лучами снизить аппараты. Снижения не произошло. Аппараты парят над Москвой.
Немедленно принять меры противогазовой защиты.
Трудящиеся Москвы. Все на посыпку Москвы, улиц ее и крыш хлорной известью.
Круг неприятельских самолетов увеличивается и снижается.
Трудящиеся!!!»
Человек с двумя ромбами, когда он был жив, видел и даже принимал участие, встречая вместе с русскими самолеты европейцев.
Самолеты русских с серовато-розовыми крыльями, построенными из целлюлозы Ши, тесным треугольником ударяли в небо.
Внизу белела Москва, вся, как пудрой, покрытая хлорной известью, блестели только золотые купола церквей.
Из-за присутствия приборов для взрывания обе стороны не пользовались взрывчатыми веществами.
Турниры средних веков обновились в воздухе.
Аппараты сталкивались, бросали друг в друга зажигательные стрелы.
Население, спрятавшееся в подвалы, по треску расшибавшихся самолетов судило о сражении. Да заводские гудки призывали к мужеству аэропланы своих шефов.
Вдруг рев гудков увеличился неимоверно. Казалось, сами дома разверзли до того скованные пасти и радостно вздохнули в освобожденный мир.
И тотчас же треск автомобилей на улицах возвестил, что самолеты неприятеля ушли и город свободен.
Англичане и французы были отбиты.
Обрадованные толпы народа запрудили улицы. Тогда-то человек с двумя ромбами раскрыл газету с воззванием Моссовета, прислонился к памятнику Маркса и хотел читать.
Над площадью, как веселым цветным смирнским ковром, покрытой людьми, пронесся цилиндрический грушевидный аппарат, стукнулся в портал Большого театра, свалил будку с афишами и вдруг рассыпался, как спелый упавший плод с дерева.
Сначала из него вывалилась студенистая масса. Она сразу растаяла и потекла жидкими струйками в обезумевшую от ужаса толпу.
Человек с ромбами спокойно проговорил:
– Успею ли я закурить перед смертью?
Какой-то старичок напряженно крикнул ему в лицо:
– Перед смертью! Что значит перед смертью, товарищ?
– Мы имели сведения – англичане изобрели управляемые радиоволнами снаряды. Мы этому не верили. А теперь амба.
– А что значит амба?
– Амба – значит конец.
Но хилому старичку не удалось дослушать конца фразы. Он свернулся у ног человека с ромбами, у ног гранитного Маркса. Кровь неумело окрасила его седенькую бородку.
– Видно, не докурить, – сказал человек с ромбами.
Он выпрямился и умер так же прямо и легко, как гранитный Маркс прямо и легко рассматривал извивающиеся у его ног в смертных судорогах толпы.
Человек с ромбами был товарищ Новоселов, комендант города Москвы.
…………………………………
…К вечеру все улицы, все вокзалы города были запружены бегущим народом. На Тверской, по приблизительному подсчету, расшиблось около пятидесяти автомобилей и погибло в свалках до трехсот человек. Успокоительные воззвания не действовали, и подвалам, сооруженным под Кремлем, не верили. Все вдруг вспомнили и начали хвалить деревенскую жизнь и одиночество хуторов. Какие-то темные личности продавали подделки под противогазы. Все верили, что это не подделка, а настоящий противогаз инженера Ши. Странно было смотреть на нелепо одетых людей в громадных металлических колпаках, неумело ковыляющих из города. Лиц в противогазах не было заметно, и растерянность их можно было узнать только по одежде. Например, театральный фрак и валенки на голые ноги.
Ночью европейцы пытались высадить в город десант.
Произошла знаменитая битва у Госбанка.
Все прилегающие к Госхранилищу улицы были залиты газами.
Наступавшие и обороняющиеся в противогазах напоминали ящики Госхранилища, вступившие вдруг в битву.
Десант был, как известно, отбит.
Англичане не устыдились обстрелять газами отступавших беженцев. Тогда в толпах появились красные флаги, и люди умирали с пением революционных песен.
Москва опустела. Москва – отравлена.
Охрана сосредоточилась в подземельях под Кремлем.
Город вымер. Город весь, как протухшее яйцо, надолго заполнился газами. От газов потемнел купол храма Христа Спасителя.
ГЛАВА 24
О ГОРОДЕ, КОТОРЫЙ НЕ СПИТ, но много танцует. Глава кончится сценой, доказывающей, что НЕ НУЖНО ДЕРЖАТЬ ПИСЕМ НА СТОЛЕ
Трижды восемь.
Двадцать четыре часа не спать. И завтра двадцать четыре часа.
Никогда еще не богатели так быстро в Лондоне.
Лондон богател в три раза быстрей обыкновенного.
Город был набит сверкающими лампами. Арки под мостами, глухие углы парков, закоулки дворов, промежутки между штабелями товара в портах – все было залито светом.
На перекрестках двадцать четыре часа в сутки играли оркестры.
Джаз-банд гремел, негры-оркестранты выли, подпевая.
Два фунта чая и бальные башмаки каждую неделю выдавались бесплатно.
Пейте чай, работайте и танцуйте.
Лондон танцевал истерично.
Танцевали клерки от часа до трех, в то время, когда нужно было завтракать, танцевали после шести, после двенадцати, на крышах домов, на пароходах. Поезда должны были иногда останавливаться, чтобы не раздавить танцующие на полотне железной дороги пары.
Трижды восемь – двадцать четыре.
Двадцать четыре часа лондонцы видели друг друга. Никогда не было такого количества разводов и браков. Люди влюблялись, чтобы заполнить пустоты двадцати четырех часов.
Было столько браков и столько разводов, что женщины и мужчины Лондона были – как все время тасуемая колода карт.
Двадцать четыре часа в сутки лгали газеты.
«Сопротивление красных сломлено, – говорили они. – Победа. 60 побед в час и 24 триумфа в сутки».
Газеты писали очень много о том, как счастливы сейчас люди, жизнь которых стала длиннее на одну треть, о гениальности профессора Монда, о том, что Тарзан работает с ним и подает надежды стать крупным химиком.
Но слово «сон» не упоминалось нигде. Оно было запрещено цензурой.
Переиздавая старую литературу, его заменяли выражением «обморочное состояние» или «временная смерть».
Было запрещено спать всем, даже грудным ребятам, так как сон задерживал их развитие.
Англия, освещенная электричеством от алтарей собора до дна шахты, гнала от себя мысль о сне.
Но никогда так не ссорились люди на улицах, никогда не было столько драк на перекрестках, криков в доме, скандалов в парламенте, как в это время.
И никогда не было столько самоубийств.
Бросались в Темзу, травились светильным газом. Ложились под трамваи, вешались на подтяжках, пили настой из спичек… Над клеткой тигра в зоологическом саду пришлось сделать сетку, так как каждый день к нему прыгали люди, желающие умереть. Люди пытались протиснуться между прутьев клеток, бросались к зверям, умоляя о смерти. Даже хищники были испуганы; они уже не убивали взволнованных клерков, врывающихся к ним, а, забившись в угол, день и ночь выли над потрясенным городом, который не спал.
А в это время неугомонная полиция, подкрепленная десятками тысяч добровольцев, все шарила и шарила в городе, ища дезертиров сна. У лондонской полиции крепкие нервы.
Но и дезертиры сна спать не могли: они принимали морфий, хлороформ и лежали в полузабытьи. Полиция отыскивала их, приводила в сознание, пропуская через них ток, и отправляла на фабрики хлоропикрина, фабрики, рабочие которых скоро получали право легально и вечно спать на любом английском кладбище.
Заводы Великобритании горели всеми своими окнами, как драгоценными камнями. Но все чаще становились забастовки, и все чаще двери фабрик выпускали сомкнутые ряды демонстрантов с одним только черным плакатом:
МЫ ХОТИМ СПАТЬ
Тогда полиция, надев противогазы, оцепляла толпу, пускала в нее «смеющийся газ» – этот газ действовал на нервные центры так, что отравленный ими начинал смеяться все громче и громче, пока не падал без чувств.
«Да здравствует Старая Веселая Англия! – писали газеты. – Мы боремся со своими противниками смехом. Да здравствует газовый смех!»
Но газовый смех после своего первого действия погружал людей, подвергшихся ему, в апатию, и употребление его во время театральных представлений было все же воспрещено.
– Хорошие шуточки, – сказал Пашка.
– О, товарищ Словохотов, – отвечал негр, – я, кажется, никогда не смогу даже улыбнуться без газа – ведь это я позволил Монду украсть у рабочих сон.
– Не плачь, бедная химическая негра, – возразил матрос, – эта химия о двух концах: мы ее еще повернем.
Но Хольтен был неутешен.
Неутешна была в своей девичьей спальне на третьем этаже и Сусанна Монд. Химия отняла у нее Словохотова, растворила его без остатка. Судите сами: Сусанна выловила из воды Тарзана. Тарзан сперва увлекся Лондоном и покинул ее на время, но вот он вернулся, окруженный славой… и вдруг химия, как у папы. А любопытно было бы проследить, химия ли только? А может быть, женщина?
И Сусанна не могла спать. Она накинула на плечи халатик и спустились вниз.
…В лаборатории кто-то говорит.
В комнате Тарзана тихо, – вероятно, он выше, работает с отцом. Темно, по полу разбросаны книги, вещи… Зажгла огонь. На столе лежит письмо.
Сусанна схватила его и со скоростью мальчугана, укравшего в трамвае кошелек, взбежала к себе в комнату.
Письмо. Она узнает…
Но горькое разочарование: кто поймет эти крючки и кривые палочки? Очевидно, это на обезьяньем языке. Тем лучше, в Лондоне нет ни одной грамотной обезьяны-женщины. Значит, это не любовь.
Вероятно, это просто дневник Тарзана.
Таинственно. Увлекательно.
До самого утра просидела Сусанна у камина, пытаясь разобрать обезьяний язык. Напрасные усилия, говорят, англичане вообще неспособны к языкам. Оставалось одно – ждать.
Одно утешало Сусанну: даже не прочитанного письма достаточно для разговора во время утренних танцев.
А письмо?
Мы-то знаем, что там было написано по-русски и очень скверным почерком:
«Мой беспрестанный друг и товарищ, водолив с баржи № 7923. Маруха здешняя мне надоела. Спать здесь не полагается вовсе, но мы это повернем на другое. Писать мне, братишка, все трудно, потому что здесь мы все в бомонде и говорим по-английски. Петь наших песней нельзя, и это непереносимо. Товарищ, спроси кого угодно в Азовском флоте или на Охте, где я жил, – я не предатель.
Умрем за социалистическое отечество. Одолжи меня, напиши, что я не изменник, а не то я и спать не могу, что здесь и не полагается, и все плачу так, что у Рокамболя лысину слезой разъело, негр его поит нашатырем. Химию начинаю понимать. Здесь какао жрут, и вчера жгли на площади чучельный портрет товарища Троцкого. Непереносимая картина… Мы им покажем».
Дальше письмо переходило в какие-то значки и формулы.
Но утро приближалось. Сусанна приняла ванну, оделась, и через час при звуках джаз-банда она вошла в громадную комнату танцевального манежа.
Ночная смена уже оттанцевала. Служители меняли скатерти на столиках.
– Вы здесь, прекрасная… – подбежал к Сусанне один из ее настоящих поклонников, сэр Канолив, неудачный соперник Тарзана по боксу, и через минуту она уже ритмично качалась в новом танце «медвежий шаг».
– Чем вы заняты? – говорил кавалер в такт танца.
– Я учу обезьяний язык, это такая прелесть…
Кавалер помолчал.
– Успехи? – спросил наконец он.
Такую вещь, как письмо, да еще знаменитости, да не показать… Сусанна заболела бы, если бы не похвасталась.
– Вот, смотрите… – сказала она. – Я уже понимаю немного.
– Покажите-ка!.. – заинтересовался кавалер.
– Обезьяний? Вы говорите, а первое слово вы понимаете?
– Нет, – смущенно сказала Сусанна.
– Тем лучше, – ответил ее партнер, – я могу уехать без вас.
И, вырвав письмо из рук изумленной барышни, ее кавалер бросился к дверям.
– Авто!.. – вскричал он.
К ступени подъезда подкатил без шума «роллс-ройс».
– В главное полицейское управление, и мигом! – сказал Канолив, не давая остановиться машине.
– Это будет сверхобезьяний удар, – улыбнулся он, откидываясь на спинку сиденья и чувствуя нарастающую тягу бешено взвившейся мощной машины.
ГЛАВА 25
О горьких реках, о горьких восстаниях и не сладких РАЗОЧАРОВАНИЯХ наших добрых знакомых
Лось выбежал к Иртышу. Кожа на его холке покрыта пеной. За ним гнались волки, и он устал. Он хотел пить, и ему уже чудилось, как холодная вода катится по его горлу.
Запах гнилой рыбы ударил ему в ноздри. Такой запах бывает весной, когда вода сбывает, и рыба остается в лужах, а затем лужи высыхают, и рыба дохнет.
Но теперь поздняя осень, и Иртышу не след разливаться.
Лосю думать нет времени. Он жадно прилип к воде.
Но что это? А, должно быть, он сильно запарился и, внезапно напившись воды, – сгорел. Лось упал, задевая рогами за кустарники, упал и сдох.
Если мы пойдем вдоль реки, по всем водопоям, то мы разглядим много трупов животных.
Весь берег в гнилой рыбе. Она как щепы после половодья.
Если бы у нас было время и мы могли поглядеть другие реки – Волгу или Каму, мы тоже увидали бы берега, усеянные гниющей рыбой. «Странный мор!» – подумали бы мы. Странная тишина вокруг, так как передохли все птицы, пытавшиеся попробовать гнилой рыбы. Неужели это от небольших стеклянных сосудов, которые изредка выбрасывает волна? Они опорожнены, и горлышко их пахнет ванилью. Сосуды эти сбрасывают голубые, почти прозрачные самолеты. Вода вокруг них кипит. Смерть кипит вокруг них. На крыльях самолетов достопочтенные флаги англичан и французов.
Мясо дорожает, и киргизы отказались его поставлять. Их пастбища отравлены черными пятнами, черная смерть идет за их гуртами.
А в Аллалайских горах появился проповедник, который говорит: «За грехи наши бог Рек послал горечь на реки».
Проповедник, единственный человек в СССР, весь в волосах – даже голос у него волосатый – говорит с богом Кюрре по проволокам, по иглам.
По вечерам он устраивает для лошадей пение с неба. И если самую злую лошадь поставить под такое пение на три дня – на ней можно не только ездить, но и пахать.
Проповедник живет далеко под землей, в ледниковых пещерах Ууто-Тоба, появляясь на землю, когда она пахнет.
– Кто же это, по-вашему? – спросил начальник Угрозыска горбатого китайца.
Китаец указал на свой горб и проговорил:
– Он.
Начальник даже привстал.
– Горб?
– Нет. Кто мине горба делает? Я иду на станции. Качает. Я кричу, кричу – арестовать! Качает. Я мандат имеет. Качает! Потом мало-мало уронил, и спинка мой – трах.
– По-вашему?
Китаец наклонился к его уху и прошептал:
– Бох… Бох Кюря…
– Кюрре? В России?!
– До самой Ипатьевска гнался. Гребенкам торговал, говори. Все равно, говори.
– Товарищ, вам необходимо направиться в киргизские аулы. Необходимо на местах.
И Син-Бинь-У радостно заулыбался, получая мандат.
Подле ледника Ууто-Тоба, на двух пикообразных скалах укреплены антенны. Человек в противогазе сидит перед столиком радиотелефона. Наушники радио плотно сдавливают его маску.
Но говорить ему в противогазе трудно, и он робко снимает громадный колпак.
– Помолись за меня, Рек, – говорит он, – ей-богу, мне здесь трудно. Если бы не монголка, влюбленная в меня, я не знаю, как бы я прожил. Она похитила меня во время праздника, она…
Вопроса мы не слышим.
Ганс краснеет.
– Но, господи, как ты мог так подумать?! Что бы я, Ганс-Амалия Кюрре, мог жить с желтой женщиной?..
Ганс некоторое время молчит.
– Не знаю, согласится ли она. Но разве это единственный способ выбраться из ледников? Здесь, на льду прекрасно может спуститься аэроплан, мы даже, если понадобится, войлок ему постелим, он может захватить меня в Германию.
Ганс торопится, неловко шепчет извинения.
– Конечно же, конечно… я пошутил… я, конечно, согласен… И она, думаю, согласится…
Вечером желтолицый, обросший белобрысым волосом проповедник вышел на пастбища говорить о боге. Он заметно терялся, а киргизы думали – на него нашел святой дух.
Рядом с ним нетерпеливо переминалась с ноги на ногу стройная рыжая лошадь.
– Дети, – прокричал он в микрофон, – большевики уничтожают нас, окрасив свои самолеты в голубой цвет бога Река. Красные сами хотят разводить стада, и вот бог Рек приказал мне передать вам…
– Говори, говори подробно о боге Реке, – кричала ему толпа.
– Бог Рек через пятнадцать минут будет сам говорить, воплотившись вот в этой рыжей лошади. Слушайте все его приказания.
Проповедник обтер лоб платком и прошептал:
– Не умею я говорить с эстрады, ужасно плоско получается. Разве пока что им о гребенках ввернуть.
Он воодушевился, даже подпрыгнул и разгладил свою неимоверную бороду.
– Я, как пророк, категорически заявляю вам. Употребляйте впредь только гребенки универсаль Эдгард и К°. Такая гребенка не хуже самых лучших гребенок пальмового дерева. Она не режет волос, делает его эластичным и не шаблонно курчавым. Нет, волос только лоснится, пушистый, и в легких, гармонирующих с настроением души кольцах…
Он продолжал со всем жаром и пылом разъяснять прелести гребенок великого Эдгарда, но тут лошадь вдруг раскрыла рот, и огромный бас полился по пастбищам:
– Киргизы! Народ степей! Слушайте, что говорит бог Рек. Киргизы! Требуйте ликвидации города Ипатьевска, требуйте заключения мира, ибо иначе я сделаю все колодцы горькими, и вы вымрете, как трава под саранчой.
Толпа упала на колени.
Лошадь мотнула головой, рыгнула на всю площадь и замолчала.
– Веди нас, – закричала толпа. – Веди куда хочешь, великий пророк и вождь.
Ганс расправил бороду и не без достоинства сказал:
– Что ж… поведем. Только про гребеночки-то не забудьте…
Громадная орда на верблюдах, потрясая самодельными пиками, спускалась с гор. Скрипели неподмазанные арбы. Всадники, потрясая укрючинами, с дикими воплями носились по трактам.
Ганс ехал впереди в плетеной из тростника тележке, называемой на Востоке коробком, и чувствовал себя Атиллой. Есть же в немецкой крови, действительно, что-то от гуннов!
Несколько красноармейских постов было разоружено.
Из Ипатьевска прибыла делегация от паритетного правительства Киргизской республики. Восставшие потребовали разоружения Ипатьевска и немедленного мира с Антантой. Ганс руководил восстанием, сидя на лошадиной шкуре, неловко скорчив ноги.
Ровно в пять вечера говорила рыжая лошадь, воодушевляя восставших на подвиги. Ровно в такое же время каждый раз исчезала киргизка.
Заливаясь слезами, передавала она через микрофон в радио слова бога Река, записанные раньше Гансом на бумажку. Ей было жалко и потерять свой народ и жалко потерять любовь Ганса.
Оттого-то казалось киргизам, что бог говорит с ними постоянно в слезах.
– Какой жалостливый, – восхищались киргизы.
На пятый день наступления они пришли в плантации, окружавшие Ипатьевск. Никаких приготовлений к их встрече не было заметно.
Вдали дымились трубы химических заводов. От такого спокойного дыма киргизам стало страшно.
– Не спросить ли нам у рыжего бога-лошади, что нас ждет, – начали говорить они.
– Победа, – ответил немедленно Ганс. – Вперед.
Вдруг лошадь передового всадника запнулась и чихнула.
Всадник тоже чихнул. Он оправился и помчался было вперед. Но лошадь опять зачихала.
– Что, табак гниет, что ли? – сказал всадник.
Он оглянулся. На далекое пространство все чихало. Чихали лошади, собаки, кошки, люди. Прыгали в седлах, на телегах. Оружие валилось.
И чиханье охватывало все сильнее и сильнее. Казалось, небо над ними чихало, обрызгивая их слюной.
И тогда, кидая ружья, пулеметы и знамена с лозунгами Кюрре, восставшие побежали. И сам пророк, неудержимо чихая, гнал свою лошадь прочь от Ипатьевска.
– Формула чихательного газа… – бормотал он, – формула чихательного газа… Нет, не могу вспомнить формулу…
Никто за ними не гнался. Город вдали лежал такой же спокойный.
Вверху, в горах, когда припадки чиханья прошли, киргизы вдруг почувствовали недовольство Гансом.
– Где твой рыжий бог?.. Почему ты, пророк, чихал? Пророк не чихает, разве можно пророку чихать?
На рыжем коне уехал пленный красноармеец, увезя для музея знамя Кюрре.
Подзадоривая толпу, носился в ней горбатый китаец.
– Обманула… она всегда обману… – бормотал он, указывая на свой горб.
Ганс подбежал к радио.
– Дайте Река… Лондон. Париж. Нью-Йорк. Нету? Ну, тогда Гамбург. Ну, какой угодно. Ганс-Амалия Кюрре просит Река…
Но тщетно взывал он. Бог Рек молчал. Он давил кнопки, кричал, топал ногами.
А из толпы молчаливо и угрюмо ожидавших киргизов выглядывало саркастически улыбавшееся лицо китайца Син-Бинь-У.
ГЛАВА 26
Действие опять возвращается на Новую Землю. Товарищ Немо в этой главе восстанавливает личные связи с Лондоном. Роман Наташи не движется вперед, а ГОЛУБЬ ВЕРНО СЛУЖИТ ГОНЦОМ – передатчиком тайны, которую нельзя доверить ВОЛНАМ РАДИО
– Они идут, – сказал Нетлох, прислушиваясь к шуму пропеллеров в радиоприемнике, – вероятно, сейчас они летят над Скандинавией.
– Они не застанут нас врасплох, как Ленинстрой, – сказала Наташа, – пока они не поставят на аэропланы паровые двигатели или не перейдут к статическим магнето, мы всегда сможем заставить их снизиться.
– Ваше русское «пока» мне не нравится, – возразил англичанин, – оно недостаточно точно для войны и науки. Это «пока» будет короткое. Я напрасно отпустил того шпиона, который залетел к нам тогда, я стал слишком сентиментален, а он напомнил мне мою молодость. Опыт над статическим магнето делали в России уже в 1912 году, и патент был куплен за границу – для того, чтобы новые магнето не стали конкурентами фирмы Боша и Эйзмана. Это обычный способ солить патенты. О паровых двигателях для аэропланов тоже говорят уже давно, не забывайте, что при них аэроплан не теряет в силе мотора на большой высоте. Я предвижу время, когда паровой двигатель, вытесненный тепловозами с поверхности земли, переживет свою вторую молодость в воздухе. Нет, я сентиментальничал не вовремя, нужно было, по крайней мере, задержать этого дурака, а я вместо этого только показал ему фокус и отпустил.
– Но у нас есть и другие способы защиты?
– Все это толчение на одном месте, Наташа: мы можем взорвать динамит в складах противника или тротил в его снарядах на расстоянии, но новая война может, имея аэропланы, обходиться без артиллерии, без орудий.
Наконец, можно создать такие взрывчатые вещества, которые будут приобретать свои взрывчатые свойства только в последний момент, и до этого их не смогут взорвать никакие лучи… Военная техника никогда не разрешит войны… Но, судя по шуму, наши противники идут с обычными автомобильными двигателями. Я подпущу их поближе и ручаюсь, что эта партия никогда не напечатает своих воспоминаний в газете. Наденьте противогаз, дорогая, и скажите товарищам, чтобы все прятались в газовые убежища и держали противогазы под рукой.
Наташа почти со стоном при мысли, каким чудовищем она будет выглядеть, сперва зажала ноздри своего маленького носа особыми щипчиками, потом посмотрела в зеркало, печально улыбнувшись, поправила белокурые волосы и надела на голову шлем со стеклами; от шлема отходила трубка, на которой висела коробка с активированным углем; трубка доходила до рта и здесь кончалась пластинкой, так называемым «загубником», который лежал между губами и деснами и должен был предохранять надевшего противогаз от газов в случае порчи шлема.
Нетлох тоже надел шлем.
В каждом шлеме был микрофон, находящийся около гортани и могущий воспринимать звуки слов, произнесенных шепотом. Усиленные при помощи радио, эти слова могли восприниматься каждым человеком, надевшим шлем той же конструкции.
– Летят, – сказала Наташа, хватая своего друга за руку и прижимая свой шлем к его плечу.
Действительно, в окно была видна летящая над горизонтом цепь аэропланов.
– Идемте на гору, – услыхала она голос Нетлоха, – мы будем сражаться лицом к лицу.
Наташа и Нетлох вышли из дома и поднялись в маленькую замаскированную для воздушного наблюдателя будку, высеченную в черной скале горы.
Было видно, как аэропланы перестраиваются в воздухе.
Они, очевидно, охватывали остров с подветренной стороны с севера. Солнце стояло высоко.
– Смотри – тени! – вскричала Наташа.
Аэропланы летели уже над ледяным полем.
Взрыв.
– Кровь на земле! – с ужасом произнесла женщина.
Но это не была кровь, это пятнили землю первые разрывы газовых бомб; для удобства пристрелки к газам были прибавлены красящие вещества.
Пятна крови все чаще и чаще пятнали снег.
Фланги летящей цепи выдвинулись вперед.
Очевидно, неприятель знал, где находятся базы на Новой Земле, и окружал их.
Вдруг гогот птиц вмешался в шум взрывов.
Бомба попала в птичий базар. Еще и еще.
Серо-бурые скалы, покрытые гуано, пятнались красным.
Испуганные гагарки пытались взлетать на своих коротких крыльях и кричали тоскливо.
Дикие утки и гуси нестройной, лишенной обычного порядка, панической стаей поднялись над местом, где тысячелетия они, не тревожимые никем, прилетая сюда с юга, гнездовались и выводили детей.
Серые, спутанные стаи поднялись нестройно вверх, но отравленный воздух жег легкие, и через минуту весь воздух был полон падающими – как хлопья странного, тяжелого и серого снега – птицами.
Наташе хотелось сорвать с себя шлем, плакать и упрекать.
Она оглянулась на Нетлоха.
Глаза его сквозь стекло казались спокойными. Он стоял, одетый в странный костюм, и коробка, висящая на хоботе противогаза, и распределительная доска, вделанная в черную скалу, к которой он протянул руки, и странный нечеловеческий звук тяжелого дыхания через предохранитель – все делало этого человека похожим… на химический прибор, как, с холодом в сердце, почувствовала Наташа.
Но Нетлох перевел рычаг на доске, стрелки ареометров покачнулись и задрожали, и все аэропланы в воздухе как будто дрогнули и задрожали вместе с ними.
– Падают! – вскричала Наташа, протягивая руки к небу с криком и новой жалостью.
Но аэропланы не падали, они смешались на минуту… Но вот снова начали падать бомбы, а самолеты перешли на медленный, планирующий спуск.
– Они хотят задушить нас перед своим спуском, – сказал Нетлох и отдал какое-то приказание.
Из центра острова вылетел небольшой черный шар. Поднявшись на высоту 600 метров, он пошел в сторону, против ветра.
Нетлох следил за ним зрачками своих холодных глаз. Наташе казалось, что этот шар сам, как зрачок, расширенный от гнева, ищет врага. Шар поднялся и направился в сторону скопления аэропланов.
Треск пулеметов доказывал, что он уже был замечен. Но шар, как живой, продолжал свое наступление.
Нетлох следил за ним, одновременно переводя на доске две стрелки.
Но вот он включил контакт.
Шар разорвался и превратился в облако желтого дыма. На секунду облако скрыло все, потом как выпадают желтые листья при порыве ветра из густой кудрявой зелени дерева ранней осенью, так, сверкая алюминием на солнце, начали падать, переворачиваясь в воздухе, аэропланы из тучи дыма.
Через четверть часа спокойные, похожие в своих противогазах и меховых одеждах на маленьких мохнатых и двуногих слонов самоеды на грузовиках собирали трупы летчиков и обломки аэропланов.
Как горы серебряного мусора, летели высоким столбом нанесенные обломки.
– Это были воины, – сказал Нетлох. – Наша траурная земля еще не отогрета, мы не можем дать своим врагам могилы. Наташа, передайте нашим друзьям, что я прошу сжечь эти обломки вместе с трупами погибших птиц нашего побережья. А я уйду, у меня есть сегодня личное дело.
В тихой лаборатории его уже ждал безмолвный самоед с голубем в руках. Голова голубя была покрыта особым легким противогазом. Химик сел за свой рабочий стол и несколько минут молча писал что-то на маленьком куске пергамента. Потом он вложил записку в ствол гусиного пера и привязал его под крыло трепещущего голубя.
– Пускай! – сказал Нетлох, открывая окно…
Голубь стремительно полетел на запад.
Он летел мимо встревоженного Мурмана, мимо Норвегии и видел заводы, стоящие на ее быстрых горных реках, летел мимо Дании, над морем, полным кораблей, везущих военные материалы, над Германией, заводы которой дымили, охваченные лихорадкой приготовлений к войне. Он летел не очень быстро, верст 70 в час.
Над Северным морем сторожевой аэроплан заметил голубя и погнался за ним.
Испуганный шумом пропеллера голубь утроил скорость, но все же аэроплан летел вдвое быстрее него.
Но пала ночь и скрыла от преследователя верную птицу-гонца, соединяющего части нашего романа.
ГЛАВА 27
Рассказывается о достопамятной беседе товарища Словохотова с сэром и баронетом Мондом, а также о НЕОЖИДАННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ и злоключениях наших друзей, в результате которых Словохотов принужден ВСПОМНИТЬ ДАЖЕ 1918 год
– Поздравьте, – произнес Монд, входя в свою лабораторию. – Мне дали баронета.
– Баронета? – переспросил Пашка, отрываясь от работы. – Поздравляю вас, сэр, с тем, что вы живете в Англии.
– Да, наша страна – великая страна, она умеет ценить заслуги. Вы подумайте только – я удлинил жизнь на одну треть, я достиг тогда всего, к чему стремился – увы! мой титул…
В окно постучали.
– Стучат, – прервал сам себя Монд, – стучат в окно, как будто бы ворон из поэмы По хочет влететь. Что же, влетай, птица угрызений совести, – сказал профессор, смеясь, и распахнул окно настежь.
Голубь с головой в противогазе устало влетел и упал на стол среди сверкающего стекла химической посуды.
Монд взял голубя в руки и отвязал письмо от его крыла.
С каменным лицом начал читать старик записку, но вдруг пошатнулся и упал навзничь.
– Полундра! – вскричал Пашка, – хорошо, что не разбил банок.
Монд лежал неподвижно.
«Интересное, вероятно, письмо», – думал Пашка, стараясь разжать руку профессора, в которой была зажата записка.
Но как ни старался Словохотов, рука не разжалась.
Тогда Пашка позвонил.
Хольтен явился тотчас же.
– Послушай, – сказал ему матрос, – ты займись пока с баронетом, а я повожусь с птицей – у нее, по крайней мере, совесть чистая.
– Не спрашивайте меня ни о чем, – услыхал Пашка через несколько минут. Он поднял голову от умирающего голубя и ответил:
– Нет я спрошу вас, сэр, не желаете ли вы пройтись со мной по городу. Погода прекрасная.
