Текст книги "Иприт"
Автор книги: Виктор Шкловский
Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– Да знаете, не хочется. Мы обойдемся.
И не обращают никакого внимания…
Только иногда скажет рассеянно токарь токарю:
– Том, у тебя есть аппарат, сними депутата на память. Может быть, для музея пригодится.
– Хоть бы они бунтовали! – кричали в полиции.
Посылали провокаторов, но те или ничего не узнавали, или не возвращались вовсе… Похоже было, что заговора нет, а есть уверенность, что все скоро кончится… Дело осложнялось тем, что акции стремительно падали… цена доллара упала почти до ноля, и вся Европа бросилась закупать товар в Америке…
Возникла безработица, но рабочие ходили в хорошем настроении.
Шли какие-то слухи по городу, такие, какие ходят в армии за несколько дней до поражения.
Даже золото усиленно падало в цене.
Портреты профессора Монда исчезли из витрин. Его стали реже упоминать в газетах…
Одна солидная либеральная газета даже туманно начала намекать, что странное настроение в Лондоне, вероятно, объясняется легким безумием на почве бессонницы и хорошо было бы ввести сон опять.
Немного, конечно, так – часа два в сутки, столько, сколько спал Гумбольдт.
Статья эта произвела шум. Программа, выставленная ею, получила название «порция Гумбольдта».
Газеты начали агитацию – кто за двухчасовой, кто за полуторачасовой сон.
Военная цензура начала разрешать употребление этого слова…
Дискуссия вытеснила даже сообщения с театра войны. Однообразные сообщения о том, «что вчера была произведена вылазка разведчиков на купол храма Христа Спасителя» или что «снова обстреляна газовыми бомбами с радиоаэропланов русская низменность».
Возник даже вопрос о сокращении рабочего дня на десять минут.
Но рабочие не поддержали его и даже им не заинтересовались…
Какая-то газета пискнула по этому поводу о патриотизме и осеклась.
Все понимали, что дело не в патриотизме, а в чем-то другом.
Но в чем?
– В чем дело? – спрашивал Хольтен у Рокамболя, печально нюхающего решетку камина, – скажи мне, зверюга?
Рокамболь молчал.
– Целый день у камина, – размышлял Хольтен вслух, – и все равно – в какой комнате, и все равно – топится ли камин или нет… Даже скорее Рокамболю больше нравится нетопящийся камин. Он нюхает. Значит, он чует запах.
– Авто! – закричал негр в телефон и, прыгая со ступеньки на ступеньку со скоростью кирпича, падающего с постройки на голову прохожего, сбежал вниз.
Было время обеденного перерыва.
– Как бы не выдать его?.. – размышлял негр. – Шофер, – сказал он в разговорную трубку, – можете ли вы дать сейчас скорость свыше ста?
– Это запрещено правилами, мистер, – холодно ответил шофер.
– В таком случае остановите машину, я рассчитываю вас, я не желаю иметь служащего с таким ограниченным кругом обязанностей.
Машина остановилась.
– Получите жалованье за три месяца вперед, – сказал Хольтен, протягивая шоферу деньги, – я не сержусь на вас, вы мне нравитесь, но нам лучше расстаться. Впрочем, заходите ко мне через месяц. Сейчас вы свободны…
– Но кто поведет машину, мистер?
– Не беспокойтесь, я сам.
Негр сел за руль, включил скорость и, лихо обогнув какую-то подвернувшуюся мотоциклетку, исчез из глаз изумленного шофера.
Смит Пуль шел, спокойно разговаривая со своим товарищем о погоде, георгинах и голубых тюльпанах. Вдруг у автомобиля, мчащегося посредине улицы, занесло зад, повернуло и выбросило на тротуар. Смит упал, сбитый с ног крылом автомобиля.
Хольтен, легкий, как белка, выскочил из-за руля и, подбежав к раненому, зажал ему рот рукой.
– Я пробую, дышит ли он, – сказал негр, обращаясь к полицейскому, выросшему как из-под земли.
– Ваши документы, мистер, – спросил тот.
– Я – Хольтен. Негр, который не спит. Вот моя карточка. Позовите людей и помогите им положить беднягу в мой автомобиль. Я оплачу, конечно, его увечье и временную потерю трудоспособности, но не забудьте отметить в протоколе, что автомобиль занесло из-за слишком сильной поливки асфальтовой мостовой.
– Я рад оказать услугу национальной достопримечательности, сэр, – ответил полицейский, прикладывая руку к каске.
– Бедный Смит, – произнес рабочий, – такой был тихий, не интересовался политикой, а только георгинами, и вот искалечили. Но говорят, что все это скоро кончится.
…………………………………
– Конечно, вы наш наниматель, – жаловались утром Хольтену его дворецкий и судомойка, – вы достопримечательность города, и ваш медведь был принят самим королем, не зазнался и ведет себя с нами по-товарищески, но все же нельзя так прыгать по комнате: вчера упала вся штукатурка внизу, все наши вещи засыпаны известью, водопроводные и фановые трубы дали течь в муфтах…
– У медведя был его местный медвежий праздник, – мягко ответил Хольтен. – Вот деньги вам за беспокойство, а вот деньги на ремонт.
– В таком случае я удовлетворен, – отвечал дворецкий, – я всегда уважал всякие религиозные традиции, в том числе и традиции религии Рокамболя. Когда принести счет на ремонт и сдачу?
– Оставьте это у себя, милый, – рассеянно ответил Хольтен, – я уезжаю на несколько дней на континент.
– А что приготовить сегодня для раненого рабочего?
– Ничего. Он пострадал не сильно, взял у меня деньги на лечение и ушел к себе на завод. Там у него серьезное дело.
– Я могу идти, мистер Хольтен?
– Идите.
На лестнице дворецкий остановился.
– Оставьте это у себя, – повторил он, рассматривая крупную ассигнацию, данную ему Хольтеном. – Чрезвычайно почтенный негр.
ГЛАВА 45
В Фрейбурге ГОТОВЯТСЯ СОБЫТИЯ. Сам профессор Шульц удивлен их преждевременностью
– Меня удивляет во всем этом только преждевременность, – сказал Шульц, выслушав Хольтена, – оно еще не должно падать. Впрочем, крупные открытия всегда висят в воздухе, сознание техника здесь находится под влиянием всей среды. Очень часто крупные открытия делаются несколькими человеками сразу. Что же касается вашего Словохотова, то он, очевидно, талантливый химик, – я проверю его выводы.
– Какая-то женщина просит впустить ее к вам, – доложила служанка.
– Пускай подождет, – ответил Шульц. – Уберите со стола, Эльза. Вероятно, это студентка с просьбой о зачете.
– Я вошла без разрешения, – произнесла в этот момент белокурая женщина, являясь в дверях.
– Совершенно верно, без разрешения и в неприемные часы, – ответил Шульц, не вставая ей навстречу.
– Но Новая Земля погибла, – продолжала женщина.
– Мы знаем это из газет, – спокойно возразил профессор, – но это не должно нарушать течения академической жизни. Студентка не должна из-за этого мешать своему профессору. Единственное извинение ваше состоит в том, что вы – иностранка…
– Она падает! – воскликнул Хольтен.
Действительно, глядя вперед остановившимися безумными глазами и, очевидно, не слыша воркотни профессора, женщина скользнула спиной вдоль косяка, к которому прижалась, и полулежала в дверях без чувств.
– Простите старого ворчуна! – вскочил профессор. – И что за нервы у современной молодежи… Но что это?
На чистом, еще влажном от утренней уборки линолеуме лежал пакет:
– «Профессору Шульцу, личное, спешное», – прочел Хольтен, передавая пакет профессору.
– Какой знакомый почерк! Приведите в чувство даму, Хольтен.
Шульц разорвал пакет и бросил конверт на пол.
– Роберт! – вскричал он. – Роберт… Роберт погиб! Дитя мое… Роберт погиб!.. Сын мой!..
– Проклятие! – вскричал Хольтен, вскочил и с криком разорвал на себе платье. – Погиб! Шульц называет его сыном, – кричал он. – Изменница!
– Выпейте это, – сказал Шульц, наливая в стакан какой-то жидкости. – Я не знал, что вы настолько негр. Химикам и слугам химиков нельзя так волноваться. Они уничтожили Новую Землю – я уничтожу Старый Свет. Нужно быть спокойнее.
– Наташа, вы здесь? – сказал молодой человек в форме английского летчика, входя в комнату. – Наташа, что с тобой? – бросился он к женщине. – Наташа, я изменил из-за тебя своей родине. Я дезертир и изменник. Но все равно я наполнил резервуары аппарата горючим. Нас не догонят, – летим от этой войны, от этой гибели. Я люблю тебя! Нетлоха нет больше, и ты не была ему нужна. Спеши, нас сейчас арестуют. Меня уже ищут, бежим, – наш аппарат сильный и быстрый, скоро ночь, мы уйдем… Я достану денег…
– Уйди, постылый! – произнесла женщина, приходя в себя.
Дюле выхватил маузер и приставил его к своему виску.
– Не здесь, офицер, – остановил его Шульц, обращаясь к нему на скверном английском языке. – Вот видишь небо? Неужели тебе мало места умереть там? Зачем тебе портить квартиру старого человека, ординарного профессора и члена-корреспондента всех академий, и доставлять ему неприятности своей смертью? Мне тебя не жалко. У меня на сердце столько вины перед всем миром за то, что я один из создателей техники этой безумной войны, что я не сумел в жизни быть изобретателем. Я погубил сотни тысяч людей и своего сына в том числе… Мне кажется, что я уже не могу испытывать горя. Тебя с твоим личным горем мне не жалко. Прошу, не порть моего линолеума, не доставляй мне переписки с властями и умри в воздухе… Хольтен, отберите у него револьвер…
Дюле стоял оглушенный, потом, как солдат, получивший приказание, резко повернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.
– Приведите в чувство эту женщину, – сказал Шульц, – она еще должна рассказать нам многое.
– Отлично, отлично, – говорил уже сам с собою Шульц, перелистывая за столом бумаги. – Ах, Роберт, Роберт… О, спасибо тебе, старость, ты мне помогаешь перенести горе…
…………………………………
В это время над Фрейбургом, поднявшись коротким разбегом с площади перед собором, круто взлетел аэроплан.
Вот над горизонтом показался отряд быстро приближающихся аэропланов; уже можно было по очертанию крыльев определить, что это английские истребители.
Аэроплан, поднимающийся над городом, остановился при виде их, как будто прислушиваясь. Может быть, он действительно говорил с ними по радио. Потом, словно придя в отчаяние, он описал крутую мертвую петлю, и в тот момент, когда плоскости аппарата запрокинулись совершенно, вдруг из аэроплана выпала маленькая черная фигурка. Аэроплан сбился и завилял в воздухе, то выправляясь, то скользя на крыло… Крохотный черный силуэтик падал вниз.
…………………………………
– Женщина, – сказал Шульц, выслушав Наташу, – вам не нужен покой, он вам не поможет. Над городом англичане уже ищут вас, но смерть Дюле их задержит. Возьмите документы и идите в Россию, у нее много друзей, и дорогу вам укажут, а у нас есть дело мести. Прощайте.
– Хольтен, – произнес старый профессор, когда дверь за Наташей закрылась, – какой характер! Но к делу. Нам нужно составить объявление для всех газет. Вот деньги, переведите немедленно их через банк. Текст такой, – пишите сперва то, что пойдет крупным шрифтом:
ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ МАРОК ПУД.
БЕДНЫМ БЕСПЛАТНО.
ОПТОМ СКИДКА.
ГОДНО ДЛЯ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ИСКУССТВЕННЫХ ЗУБОВ.
Просят приносить свою упаковку.
– Ну, теперь осталось продиктовать мелочь…
…………………………………
Всю ночь Хольтен отправлял телеграммы во все стороны. По городу пошли слухи, сперва темные, потом все более и более определенные. Самые солидные граждане откидывали свои перины и спешно одевались. Приготовлялись мешки, чемоданы. Наспех делались бутерброды… А в доме профессора Шульца всю ночь шла возня, что-то звенело, падало. Тащили какие-то мешки…
– Граждане, соблюдайте очередь! – вскричал в семь часов утра Хольтен, вынося маленький столик на тротуар перед домом, – в очередь, граждане!
А тройной хвост очереди, обогнув Фрейбург, начал выстраиваться на шоссе в лесистых ущельях Шварцвальда.
ГЛАВА 46
ЗОЛОТОЙ ФОНТАН
Негр продолжал выдавать золото.
Старая Эльза движением, уже ставшим привычным, принимала деньги и выщелкивала талоны из механической кассы.
Пока выдавали только по пуду на человека.
Со всех сторон к городу шли люди.
Первыми прослышали о раздаче золота немецкие спортивные команды «Странствующие птицы». Они пришли, играя на гитарах, бодро шагая крепкими ногами с голыми коленями. Но не у всех членов команд было 35 марок на уплату Эльзе, и на этой почве произошло несколько тяжелых драм.
Потом на больших возах, запряженных крепкими лошадьми, приехали баденские и баварские крестьяне справиться, нет ли тут обмана.
К середине дня поезда привезли толпу рудокопов из Штутгардта, а к вечеру началось какое-то безумие. Шли с запада и с востока, с севера и юга. Шли, топча посевы, переплывая реки, перебираясь через горы. Шли швейцарцы, австрийцы, чехи, французы. На легких велосипедах, с запасными шинами через плечо, приезжали толпы итальянцев.
К ночи профессор Шульц открыл отделения во всех магазинах города и наладил дело по «НОТ» у.
Зелень вокруг города уже была стоптана, горы обнажились от травы, вытоптанные поля шуршали под ногами, как асфальт.
Над городом висели аэропланы, не имея возможности спуститься, так как все площади полета, дороги были залиты толпой. Они пытались тогда спускаться прямо на людей, но их отгоняли выстрелами из зенитных орудий.
Полицейские почти во всех городах покинули свои посты и вместе с преступниками вооруженными отрядами шли на Фрейбург. Но количество несчастных случаев от неосторожной езды в городах сильно сократилось, так как первыми уехали шоферы, перегоняя друг друга по шоссе.
В районе Бадена им приходилось оставлять свои машины, так как дорога была запружена пешеходами.
Таможенные посты были оставлены пограничными войсками. Железнодорожники, приехав в Фрейбург, сбегали с поездов.
В Гамбурге, Бремене, Любеке все матросы дезертировали, и в порту не осталось даже лоцманов.
Приходили вести о том, что противосоветский фронт брошен, и полки, нарушая нейтралитет Германии, с канцеляриями, кухнями и танками идут на Фрейбург.
К утру возникла опасность, что взбунтуется английский флот, перебьет офицеров и выбросится на германский берег.
Тогда Америка и Англия объявили об утверждении новой платиновой валюты.
Но профессор Шульц через Хольтена известил всех по радио, что к пуду золота он даст всем фунт платины в виде премии, бесплатно.
Биржа ответила на эту телеграмму тем, что английский фунт стал продаваться дешевле открытки.
Невероятная паника охватила мир. Расстраивалось денежное обращение. Деревни отказывались продавать что-либо городу, одна страна – другой.
Швейцария прекратила отпуск электрической энергии, и города Франции и Италии стояли во тьме.
Дороговизна ужасала только в первый день. На второй день население было поражено новым событием – почти во всех магазинах висело одно и то же объявление:
ВВИДУ СМЕРТИ БЛИЗКИХ РОДСТВЕННИКОВ ТОРГОВЛЯ НЕ ПРОИЗВОДИТСЯ.
Во всеобщей панике хозяева лавок не заметили сперва сходства своих записок.
А по странам расходились уже новые странные люди: люди с золотом Шульца.
Они шли, придавленные тяжестью своих маленьких свертков, и то предлагали горстями свое богатство, то торговались, как цыгане, за каждую пылинку.
При виде их толпа кричала, волновалась, и каждый старался скорее стать равным этим счастливцам.
Первые получившие золото, если не погибали в дороге от рук убийц, находили дома славу, любящих жен и восторженных друзей. Но чем больше их возвращалось, тем холоднее принимали их. Часто можно было видеть на железнодорожном полотне понуро сидящего человека, а рядом с ним кусок золота, завернутый в газету.
Человек сидел и думал: счастлив он или нет?
Но жажда золота еще не угасла, и Хольтен все выдавал и выдавал.
Золото профессора Шульца выдерживало любой анализ, обычно оно имело вид правильных кристаллов крупности речного песка.
Пожар восстания охватывал мир, освобождавшийся от гипноза золота.
Восставали рабочие сперва на закрываемых приисках, потом во всех крупных центрах.
А Хольтен продолжал раздавать золото.
Задолженность стран Европы Америке была ликвидирована в одну неделю.
На пароходах, вместимостью в сотни тысяч тонн, везущих золото в Америку, несколько раз вспыхивали мятежи в пути.
– Золото! – кричала команда. – Возьмемте золото!
И только предложение капитана взять за перевоз половину всего груза отрезвило людей.
Караван с золотом был принят в Америке с глубоким отчаянием.
Светоч в руках статуи Свободы был обернут в траурным флер. На мачтах кораблей, стоящих в порту, развевались траурные флаги.
А в городе происходил обход всех квартир для уборки трупов самоубийц, так как запах их трупов отравлял весь город.
– Америка обманута, – писали газеты. – В обмен за превосходные ядовитые газы мы получили искусственное золото.
На улицах нельзя было увидеть ни одного золотого украшения. Кухонная посуда из золота, выпущенная одной фирмой, несмотря на свою гигиеничность, не имела никакого успеха. Человечество болело отвращением к золоту.
Состоялось несколько митингов протеста против получения долгов.
Ораторы предлагали отогнать корабли с золотом от берегов Америки артиллерийским огнем.
Но потрясение, вызванное восстанием негров, помешало осуществлению плана. Кроме того, тресты, капитал которых был в оборудованных предприятиях и ископаемых богатствах, заняли выжидательную политику.
Рабочие, не имеющие никаких сбережений, не пришли на митинги.
Больше всего была в отчаянии мелкая буржуазия: обладательница браслетов и золотых часов, составляющих часто все ее имущество.
– Увы, они начинают приходить в себя… – печально произнес Шульц. – Неужели дело кончится только смертью золота? Они начинают налаживать нефтяную и хлебную валюту…
– Да, – вмешалась Эльза, – и в лавочке не принимают больше ваших кристаллов. Вам придется опять пить вчерашний кофе… а наш садик вытоптан. И это называется химия.
– Я потряс мир, но не разрушил его строя, Хольтен, – печально продолжал Шульц. – Наука не может сделать этого. Только восстание рабочих пересоздаст мир.
– Рабочих и колониальных народностей, – ответил Хольтен.
– Хольтен, я переслал формулы в Россию с Наташей. Там это пригодится в технике. Разочарование мучит меня. Мне кажется, что за Роберта нужно отомстить иначе. Я только профессор. Пускай русские делают с моими формулами, что хотят, а я пойду к Монду сводить свои старые счеты.
– Едем, господин, – ответил Хольтен печально. – Сердце белого горячо, но белый ошибается почти всегда. Вас ослепляет гордость, вы разбрасывали золото из гордости, воевали из гордости, отбивали жену у господина Монда из гордости и из гордости любили бедного Роберта. Но если бы вы знали правду… – тут негр прервал себя, боясь, что уже проговорился.
Но профессор Шульц не слышал. Он, немецкий профессор и член многих академий, старый корпорант корпорации «Веселый Веймар» думал о времени, когда и он, и Монд были молодые и носили корпорантские цвета.
ГЛАВА 47
Об одном ЧУДЕ и о том, как Кюрре поехал собирать воедино свое стадо
Началось дело с пустяков – с пожара.
Пожары происходят всюду, и их можно даже предсказывать наперед по статистическим данным.
Нельзя, к сожалению, только знать точно место и время пожара.
Вот почему к тому моменту, когда пожарная команда на автомобилях примчалась на вызов, верхние этажи небоскреба пылали, как сосна, зажженная ударом молнии.
Зато в нижних продолжалась мирная жизнь – торговали, считали и даже справляли свадьбы.
Официанты с шампанским, пробегая по коридорам, только пробовали стенки – не нагрелись ли.
Неторопливо и быстро установив машину перед горящим зданием, пожарные направили струи из шлангов на верх здания, как будто обросшего огненными перьями.
И тут началось.
Огненные перья выросли, посинели, закурчавились, фонтаном ударились в небо и вдруг пролились голубым огнем. Струи, направленные на огонь из машин, тоже горели.
Дом вспыхнул до основания, как спичечная коробка.
Если бы не находчивость брандмейстера, пустившего в дом несколько зарядов из скорострельной противопожарной пушки, то и от свадьбы, да и от самих пожарных, остались бы одни угли.
Но два-три выстрела опустошительными бомбами сбили пламя.
– Спирт, – сказал брандмейстер, нюхая воздух. – Джек, почему в насосе налит спирт вместо воды.
– Я попробую, мистер, – ответил пожарный, припадая к крану ртом – несколько секунд слышалось только бульканье.
– Спирт, – подтвердил наконец пожарный, отрываясь. – Но это из водопровода.
Но веселые песни и крики удивления, стоящие над Нью-Йорком, уже извещали всех, что вода в трубах внезапно обратилась в 90° спирт.
Здесь я должен сделать небольшое отступление в своем рассказе.
Рек все это время вел странную и вряд ли правильную жизнь.
Он объявил свою жену херувимом и требовал, чтобы она ходила в бриллиантовой короне.
Но дело было в демократической Америке, и советники Кюрре говорили ему, что не стоит возбуждать общественное мнение.
Кюрре был принят как равный в совет миллионеров и получил крупное количество нефтяных акций, которые сделали его не только богом, но и миллионером.
И здесь блестящая мысль осенила его голову.
Весь мир переживал тяжелый кризис в связи с полным обесцениванием золота.
И тогда Рек предложил новый выход – нефтяную валюту.
Все запасы нефти были сосредоточены в руках одного синдиката, который выпустил под залог ее специальные деньги.
Единицей в этой валюте являлось 10 литров чистой нефти.
Чрезвычайная дороговизна нефти, которая к этому времени почти иссякала во всем мире, делала эту новую валюту устойчивой.
Но у нефти был соперник – спирт.
Падающая добыча нефти уже не могла удовлетворить всю потребность автомобильных и авиационных двигателей.
В качестве топлива широко применяли спирт.
Спирт для двигателей, добываемый старым способом, был слишком дорог, но химия создала к этому времени десятки других способов: из ацетилена, перерабатываемого в присутствии ртутных солей, из отбросных щелоков, из газов коксовальных печей и из древесных опилок, предварительно обсахаренных действием серной кислоты.
Этот спирт был дешев, но Реку он не нравился, так как он обесценивал нефть.
И в одну ночь Рек приказал часть спирта выпустить в реку Гудзон, а остатками наполнить водопровод, чтобы чудо в Кане повторилось в американских размерах.
«Пейте, пока он с нами», – появилось во всех дневных газетах, и только пожарные, выехавшие на пожар за две минуты до выхода номера, не знали о том, что весь город широко снабжен спиртом.
И люди пили.
Одинокие пили тоже на своих кухнях.
Бездомные пили из городских фонтанов.
Город пил и бредил.
Нефтяная валюта поднималась.
Рек не пил спирта.
Даже хвост его слона подмывали только шампанским.
Печально сидел Рек среди своего гарема.
Все кинематографические артистки были здесь.
Они пели, плясали и плавали в большой прозрачной хрустальной чаше.
Но Рек был мрачен.
«Женщины, – думал он, – хороши только на экране. У меня сто жен – я не могу целовать их всех. Может быть, нанять помощника?»
Но Рек был ревнив.
– Акции подымаются, – произнес Морган, входя в зал.
– Не одними акциями жив человек, – ответил Кюрре.
– Рек, – возразил Морган, – у вас действительно опущенный вид. Может быть, ваши жены вам не под силу? Но дело не в них. Обувные фабриканты – вот корень зла. Они запрещают атаковать ипритом… Иприт обжигает кожу. Они говорят, что обожженные китайцы не будут покупать ботинки. Наша война не ладится. Мы теряем время, и рабочие всюду недовольны. Я предлагаю устроить религиозно-деловой конгресс в Лондоне. Лига Наций была не плохая выдумка. Нам нужно согласовать разрозненные интересы капиталистического мира. Одним словом, вы помните: «Да будет едино стадо и един пастырь». Выезжайте немедленно в Лондон. Чудеса и знамения уже заказаны. Помещение тоже уже готово.
– А что я получу за это? – ответил Рек.
– Пять процентов с суммы русской контрибуции, – произнес Морган.
– Абгемахт! – радостно воскликнул бывший комиссионер, прикинув в уме цифру.
ГЛАВА 48
О том, как встретились два старых друга, и о том, ЧТО ПРОИЗОШЛО В ЛОНДОНЕ в этот день
Зал заседания религиозной конференции наполнялся. Одетые в сюртуки американские священники мирно разговаривали с католическими пасторами, одетыми в черные рясы. Греческие священники с длинными волосами, убранными в прически, жались в углах вместе с несколькими сибирскими шаманами, тайно бежавшими из России.
Брамины, факиры, брамы, ламы, муллы, бонзы вполголоса обсуждали положение. Имя Река повторялось всеми.
Предполагалось создать религиозную декларацию, способную объединить всех.
Христианские молодые люди с портретом Кюрре в петлицах обходили всех и тихо уговаривали на эсперанто.
Уже прибыли представители трестов и синдикатов, приглашенные на совещание.
Ждали только Монда и почетного гостя – Река.
Пока совещание не открывалось, делегаты совещались, сговаривались о тезисах, пили чай и грелись у громадных, отделанных мрамором каминов.
– Какой холодный вечер! – произнес молодой иезуит, делегат Италии, греясь у камина зала заседания. – Так и кажется, что там, за окном, туман, и полицейские переводят автомобили через перекрестки улиц, взяв шофера за руку и освещая дорогу карманным электрическим фонарем…
– Как надоели нам иностранцы со своими анекдотами о Лондоне! – спокойно ответил ему сосед, молодой английский офицер. – Уже восемь лет в Лондоне нет туманов, мы спрятали дым города в десятиэтажную фабрику и к дверям приставили полицейского. А наша полиция бдительна.
– Это прекрасно, – засмеялся итальянец. – А знаете, я в детстве читал, что у вас такой туман, что его скалывают с карнизов дома…
– Да, действительно, – ответил англичанин, – с карниза под куполом собора Св. Павла несколько раз снимали слой кристаллизованной сернокислой извести. Этот осадок образовывался под влиянием серной кислоты, находящейся в атмосфере, на углерод извести, находящейся в камне. Но теперь воздух чист, тумана нет, и он больше никогда не вернется…
– Ну, а как наше заседание? – прервал итальянец, зная по опыту, что хвалить свои порядки англичанин может очень долго. – Заседание будет интересное. Обувные фабриканты все еще отказываются разрешить применить химическую войну на Китай. С Россией тихо, ну, будем надеяться, что нас выручит этот Кюрре. Молодой, но очень талантливый бог. Но где Монд?
– Монд сейчас большой человек, но мы, англичане, требуем аккуратности даже от гениев. Боюсь, что его сегодня очень холодно встретят на заседании.
…………………………………
Монд не был виноват.
– Господин Шульц, – говорил он в это время, – меня ждут деловые люди. Не можете ли вы отложить наше объяснение на вечер?
– Монд, – ответил Шульц, – оставим это заседание. Мы отложили наше объяснение на тридцать пять лет. Тридцать пять лет тому назад я молодым студентом ушел с твоей дороги, замкнулся в свою лабораторию. Это не дало мне счастья. Сейчас я его и не хочу. Но я требую правды… Скажи, ты оскорбил Роберта?
– Шульц, вы сошли с ума! – ответил Монд холодно. – Дела Англии ждут меня.
– Я не пущу тебя, – ответил Шульц, загораживая дверь, – старый обманщик, вор чужих идей. Разве не у меня ты взял мысль о прививке бессонницы.
– Я украл чужую мысль? – вскричал Монд.
– Да, я докажу это лабораторными журналами. Я молчал из-за Роберта.
– Ты лжешь, Шульц.
– А! Оскорбление первой степени. Снимай эспадрон со стены. Да здравствует «Старый Веймар»! Я требую удовлетворения.
– Я не буду салютовать тебе! – проговорил мрачно Монд, снимая фрак и беря в руки эспадрон. – Защищайся!
Шульц отбил удар, и в лаборатории несколько минут были слышны только удары стали о сталь и тяжелое дыхание бойцов.
Силы противников не были равны.
У Монда было преимущество роста, более длинных рук и лучше сохранившегося сердца.
Шульц защищался яростно, но отступал шаг за шагом.
– Ты выиграешь опять, проклятая посредственность! – шептал он, машинально отражая удары тяжелого клинка. – Ты выиграешь, ты хорошо прожил свою жизнь, хорошо ел и не знал угрызений совести… Рыцарская игра, корпорация, честь женщины, нация – я умру, не став умнее.
Шульц чувствовал, что он уже притиснут к стене.
– Какой странный звук! – сказала Сусанна, прислушиваясь. – Это на улице?
Она подошла к окну. Ничего не видно.
Нет, опять.
Сусанна села на подоконник, отодвинула букет георгинов, который ей приносил каждый день кто-то, и высунулась, стараясь посмотреть вдоль улицы.
– Погибнем вместе! – вскричал в этот момент профессор Шульц и, сделав отчаянный выпад, отбил удар Монда и одним движением разбил стеклянный колпак с каким-то газом, стоящий на столе.
– Сусанна! – вскричал Монд, опуская оружие.
Одну тысячную долю секунды враги безмолвно стояли друг перед другом, но вот углы комнаты начали круглиться, жар и треск взрыва, казалось, наполнили весь мир, и дом рухнул, погребая под собою обоих стариков и их тайну…
– Спасите! – успела закричать Сусанна, хватаясь за карниз окна.
Гром падения дома заглушил ее крики.
– Спасите! – слабо повторяла она, закрыв лицо руками.
Холодный ветер рванул со стороны комнаты.
Секунда.
Она жива.
Сусанна открыла глаза. Дом лежал внизу. Клубы дыма и пыли скрывали еще обломки.
Часть передней стены, шириной около полутора сажен, с окном в четвертом этаже, на подоконнике которого сидела Сусанна, уцелела, но накренилась и дала трещины в перемычках…
…………………………………
– Предлагаю почтить вставанием память баронета Монда, только что взорванного в своем доме анархистами, – произнес какой-то джентльмен, выходя на эстраду заседания конгресса религии. – Кюрре, помещенный предусмотрительно нами в подземных залах банка, невредим. Заседание сейчас откроется.
– Пожар! – раздался крик в зале.
– Джентльмены, спокойствие, это дымят камины! – вскричал распорядитель.
Действительно, вдруг комната наполнилась черным дымом.
– Воздуха! – сказал офицер, бросаясь к окну, но там за окном не было Лондона: вся улица, все небо было закрыто черным, густым дымным туманом. – Какой приятный обморок! – сказал он и упал без стона на землю.
Кругом него лежали в глубоком обмороке одетые в сюртуки, сутаны, рясы, стихари делегаты первой всемирной религиозной конференции.
В комнате было тихо, как в спальне. Густой туман превратил вечер в ночь, слышно было дыхание спящих, кто-то в углу залы бредил о нефтяной валюте.
Туман распространялся.
На перекрестках спали полицейские, некоторые из них заснули уже в противогазах.
В глубокой тьме, в которой фонари казались смутными желтыми пятнами, рыча и наталкиваясь на мягкие тела спящих среди улиц людей, толкались автобусы со спящими шоферами за рулем, со спящими, падающими друг на друга при толчках пассажирами.
Лондон дымился, как куча угольного мусора. Дым расширялся. Засыпали окраины, крестьяне в деревнях, лодочники на реках…
Сладко спали репортеры в редакциях, врачи в больницах, прервав операции.
Туман все распространялся.
Туман возвращался в Лондон. Сон и туман овладевали городом.
Никогда еще Лондон не был так счастлив. Измученный Лондон спал.
Уже пожары охватывали город, светильный газ струился из незакрытых кранов, безумные машины мчались, давя спящих. Лондон спал.
Свернувшись котенком на подоконнике, на обломке стены, скрытая от города черным туманом, спала Сусанна, положив под голову маленькие руки.
