Текст книги "Иприт"

Автор книги: Виктор Шкловский

Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Да, теперь, когда я не сплю, у меня есть время гулять, Тарзан, но иногда мне хотелось бы вернуть старое, хотя бы старый сон. У меня тоска.

– В таком случае выпьем на дорожку, сэр.

И ученик с учителем опорожнили несколько бокалов хереса, бутылки которого Пашка постоянно держал в лабораторном шкафу, рядом с противоядием.

– Вы хороший друг, – произнес, наконец, профессор, повеселев от вина, – я жалею, что вы не мой сын.

– Я тоже часто вспоминаю о вашей матери, – ответил Пашка прочувствованным голосом. – Идемте гулять, сэр баронет.

Удачно спустившись с лестницы, Пашка и спутник захватили с собой медведя и зашагали в сторону Гайд-парка.

– Кровавое преступление самоедов-большевиков!

– Гибель наших летчиков в стране людоедов!

– Страшный костер на льду!..

Кричали газетчики.

Хмель несколько прошел у профессора, и он шагал мрачно, все более и более бледнея при выкрике каждого заголовка телеграммы.

– Вы заметили, сэр, – попытался занять его Пашка, – сколько полицейских сегодня кругом?

– Да, много, – ответил Монд.

– Чрезвычайно много, и кругом, вы посмотрите только… вон там целая толпа…

Но в этот момент в воздухе свистнул аркан, и в голове Пашки все помутилось. Страшная петля затянула его горло.

Он упал и почувствовал, что его волокут по траве.

Больше сообразил Рокамболь: он сжал ременный аркан зубами и перекусил его.

Полузадушенный Пашка сел.

– Узнали, – сказал он, – бежим…

И, перешагнув через испуганного Монда, Пашка и его зверь побежали изо всех сил.

– Ату его! – кричал весь парк. Десятитысячная толпа гналась за ними.

– Рокамболь, лезь в авто! – крикнул на бегу Пашка, догоняя пустой автомобиль. – Гоп! – и, выбросив шофера, он сам сел на его место.

Машина неслась, как бешеная.

– Лови! – кричал весь Лондон.

– Лови! – кричали в небе воздушные полицейские.

– Лови! – кричали клерки, высовываясь из окон домов и бросая в автомобиль лампы и конторские прессы.

Автомобиль мчался, как собака с зажженным хвостом, и изворачивался, как угорь.

Но вот площадь…

Проклятье! все выходы ее, очевидно, нарочно забиты автомобилями.

– Ура! – закричал тогда Пашка.

– Фрр! – подхватил медведь, и полным ходом автомобиль влетел на движущуюся лестницу, ведущую в подземную железную дорогу.

– Автомобиль! – вскричал кассир, думая, что уже началось светопреставление. Но это был действительно автомобиль. Два черных клубка соскочили с него, а сама машина со стоном и грохотом врезалась в стенку.

– Лови! – кричала толпа, наполняя все подземелье, – лови медведя. Лови самоеда. Лови изменников…

– И тесно же, братишка, – говорил Пашка Рокамболю, прицепившись под вагоном железной дороги. – Тесно и темно. Едем мы с тобой, прямо тебе скажу, не как баронеты, а не иначе как ездили в 1918 году. Хорошо, что хоть мешков с нами нет. Ездили мы, Рокамболь, тогда с солью, и так привыкли, что сидишь на буферах, а сам в двадцать одно играешь. А тут не сыграешь, во-первых, потому, что темно, а в-последних, карт ты, зверюга, не понимаешь никаких…

– Лови!.. – кричал в это время подземный, надземный и воздушный Лондон.

…………………………………

В доме нового баронета было печально.

– И этот был изменником, – сказала, входя в комнату, Сусанна Монд.

– О, Роберт, – плакал в кухне негр. – Я не получил твоего письма. Кто спасет и меня, и других от страшного «трижды восемь». Мои новые друзья, вероятно, уже погибли. О, когда же пробудится Англия, у которой украли сон!

ГЛАВА 28

О том, как Словохотов неожиданно избавился от беды, НЕ ИЗБАВИВ ОТ НЕЕ СВОЕГО ТОВАРИЩА

– Рррр… – И медведь с открытой сине-серой пастью влез в комнату Сусанны.

– Здрасте, – сказал, прыгая за ним, Пашка. – Стенка у вас без всяких удобств, прямо почти оборвал. Выпей, баруха.

– Тарзан! В такой час вы в моей спальне! – сказала Сусанна.

– Дело в том, что я хочу спать. Ведь я не привитой. Принесите вина, барышня.

– Эй, Рокамболь, проводи госпожу баронетку до буфета.

Через несколько минут Сусанна сидела за туалетным столом, превращенным Пашкой в обеденный, против него и медведя…

– Пей, Сусанночка, пей, дорогая, не отставай от четвероногого. Ну, и жизнь у вас! Я в ящике с метлами сидел до вечера. Колючие, стервы… Хорошо, хоть медведь под головой. Пей, дорогая, ты у меня хорошая, выпей, детка, еще одну пудреницу.

Сусанна пила и пила. Она боялась матроса с его горящими глазами и медведя, который уже слез под стол и пил крепкое вино прямо из умывальной чашки.

В комнате становилось весело. Сусанна была пьяна и, сидя на столе, пела под граммофон, заведенный Пашкой в углу комнаты. Ей казалось, что потолок над ней ходит, как паруса.

Пашка плясал в паре с Рокамболем.

– Пашка, – вскричал Хольтен, вбегая в комнату, – что у вас тут за кронштадтское восстание? Дом окружен полицейскими собаками и уже окопан траншеями, а ты пьян, как…

– Даешь крышу, – отвечал ему Пашка. – Лезем, Рокамболь, укрепимся, пока наши не подойдут из Астрахани.

И медведь, и его хозяин прыгнули в окно.

– Держите! – воскликнула Сусанна, бросая вслед беглецам какой-то флакон. – Держите! Самоеды бежали.

– О, дорогая, – ответил ей Канолив, влезая в комнату по приставленной лестнице, – я сейчас поймаю его и отомщу. Любите те ли вы меня?

Но с крыши вдруг раздался выстрел, один, другой, третий.

– Они отстреливаются, – простонала женщина. – О, мой Тарзан! – И она зарылась с головой в подушки кровати.

Между тем Пашка и Рокамболь печально сидели на крыше.

Над ними висели в воздухе аэропланы, все улицы были залиты народом.

– Не уйдем, – печально сказал Пашка, – ну, попугаем.

И он бросил вниз еще несколько электрических лампочек, найденных в бельевой корзине на крыше.

Атакующие ответили беглым огнем и пошли на приступ.

– Сдаетесь ли вы, мистер? – кричали с воздуха.

– Никогда! – ответил Пашка.

Струя воды была ему ответом. Несколько пожарных частей города заливали крышу мощными потоками воды из насоса. Вода поднималась и наполняла плоскую крышу, со всех сторон окруженную балюстрадой.

Тщетно Пашка рвался к краю – напор воды сбивал его, задыхающегося, на середину.

Воды было уже столько, что приходилось плавать. И Пашка плыл, сидя на спине Рокамболя. Со всех сторон к дому были приставлены пожарные лестницы, и одновременно с аэростата сбросили сеть.

Пашка был пойман.

Рокамболь еще бился.

Раз! раз!.. рвал он сеть когтями и вдруг вырвался, быстрым прыжком соскочил на соседнюю крышу, оттуда на дерево бульвара.

– Лови! – закричал Лондон.

– Лови! – набирали уже наборщики экстренных выпусков…

– Не поймаешь, – засмеялся закутанный в сети Словохотов, – он к нашим ушел.

Не разматывая сети, полицейские бросили Пашку в автомобиль. Машина мчалась между двумя рядами толпы, кричащей: «Да здравствует полиция!..»

– Вы будете допрошены в течение двадцати четырех часов, – произнес чиновник, принимая Пашку. – Отведите его в верхнюю камеру.

Очутившись в небольшой, залитой светом луны комнате, Пашка почувствовал себя пьяным…

– Где Рокамболь? – кричал он, стучась в двери, – где Рокамболь? Долой империалистов, бессонные сволочи!.. – Потом он успокоился и запел песни, которые старался не петь уже полгода. – Над нами наше знамя реет… – начал он.

– Вот вам товарищ, мистер большевик, – прервал его, входя, тюремщик, ведя за собой скованного Рокамболя. – Весь Лондон, мистер, восхищен вашей удалью, собирают даже деньги на вашу надгробную плиту. Я рад доставить вам удовольствие увидеть друга перед смертью. Медведя, говорят, поймали, когда он уже переодевался для побега.

Дверь закрылась.

Звеня кандалами, Рокамболь подошел мелкими шагами к своему хозяину и зарычал жалобно.

– Рычи, милый, – ответил ему матрос, – рычи, зверюга, нет для нас на земле справедливости.

Луна сверкала, небо в высоком и узком прорезе окна казалось серебряно-голубым.

Словохотов подтянулся на руках и влез на подоконник.

– Одиннадцатый этаж, – сказал он, – и только карнизик… не уйдешь. Ну, будем спать… Памятник на могиле нам обеспечен.

Луна светила ровно и театрально. Покой охватывал Пашку. Он положил голову на спину медведя и заснул, еще раз порадовавшись, что он не привил себе изобретение Монда.

…………………………………

– Хольтен, товарищ, который час? – вскричал Пашка, просыпаясь под каким-то сводом.

Молчание и равномерный шум…

– Эй, Рокамболь, подай туфли…

Молчание и шум…

– Тюремщик, – завыл матрос, вспоминая все сразу, – гад ползучий, почему я в карцере – давай чаю…

Молчание.

– Расшибу!.. – И Пашка вскочил.

Ничего невозможно понять, свод над головой… горят лампочки, а внизу журчит вода…

– Тюремщик, чаю! – еще раз закричал Пашка.

Нет, это не тюрьма…

Пашка бросился вперед… Камень под ногами… Вода журчит… еще несколько шагов…

Воля, Лондон, утро – понял он… а свод сверху – Лондонской мост…

– Но кто освободил? Где Рокамболь?

В воздухе слабо пахло духами…

– Сусанка! – сказал Пашка, улыбаясь, – выручила… Непонятно… Жалостливый народ – бабы.

И не был ли он прав?

ГЛАВА 29

ГРЕБЕНКИ В ОПАСНОСТИ. ГАНС ПРИБЕГАЕТ К НЕОБЫЧАЙНОМУ СРЕДСТВУ и переживает необычайные и сложные приключения

Ганс растерянно стоял перед молчавшим радио. Дело в том, что Россия, выпуская токи разной длины, препятствовала телеграфированию. Рыжая лошадь исчезла. Но дело вовсе не в рыжей пророчествовавшей лошади. Мало ли коней!

Охваченный злостью к Ипатьевску, занятый организацией восстания, Ганс забыл протелеграфировать своей фирме секрет гребенок.

И не то что забыл. Он мечтал сам попасть туда и лично вручить формулы.

Иначе ему не выбраться из России.

Теперь все мечты погибли.

Позади толпа, и в ней блестят странно знакомые глаза горбатого китайца.

И вдруг Ганс вспомнил, чьи это глаза.

Да, Гансу придется опять бежать. Ему, кстати, и надоела со своей невероятной пылкостью киргизка. К тому же странно стал побаливать хребет.

Ганс вдохновенно обернулся к толпе. От пристального взгляда китайца он растерялся на секунду, но затем закричал:

– Бог не хочет говорить, когда среди вас есть предатели его святого дела.

– Кто предатель?

– Где ты, волосатый, видишь предателей?

Ганс указал дрожащим пальцем на китайца. А вдруг у того нет документов?..

– Обыщите карманы этого человека, и вы найдете доказательства…

Злобный рев был ответом на его слова. Он не ошибся.

Зеленый мандат китайца показался в воздухе.

– Я иду за другой лошадью, пока вы с ним расправляетесь, – сказал Ганс.

Несколько цепких рук охватили китайца, подняли было на воздух, чтобы ударить о камни, но китаец завопил:

– Смотрира внут!

Посмотрели внутри мандата. Там лежало удостоверение на право переговоров с шайкой ледника Ууота-Тоба. Предав в руки ГПУ главарей, шайка может идти на все четыре стороны.

И тогда киргизы проговорили с достойным благородством:

– Бери, он нам и самим надоел.

– Где же он? – спросил китаец. – Мне его или живого или…

Ганса нигде не было.

Далеко внизу мчалось, порхало облачко пыли.

Киргизы кинулись к лошадям.

Арканы перерезаны, и лошади, обрадовавшись свободе, ускакали в степь.

Кинулись к мотоциклу китайца.

Мотор загудел, побежал по тракту, но не промчавшись и полверсты, остановился. Не было бензина. Китаец кинулся к запасному бидону. Там торчали только перерезанные ремни. Китаец побежал обратно в аул.

Нигде не было бака.

С собой Ганс его не мог увезти, слишком тяжел и неудобен.

Глухие стоны донеслись из одной юрты.

Китайцу стало тоскливо, и он пошел в юрту, надеясь встретить там горе еще больше своего и тем утешиться.

Страшное зрелище предстало пред его глазами.

На кошме валялась Кызымиль и рядом с ней бак бензина. Пустой.

– Куда бенсина? – прорычал китаец.

Кызымиль, возлюбленная, покинутая Гансом, указала на свой живот. Несчастная вздумала отравиться бензином!

– Неужели псе?

– Половину, – прохрипела она.

Другую половину она вылила на кошму, увидав, что яд не действует.

– Половину! Ведь это десять фунтов!

Китаец долго не думал.

Он подал ей чашку горячего молока и подставил под рот горлышко бидона.

И вскоре десять фунтов бензина вернулись в свой уют.

Мотоцикл шел медленно. Все-таки бензин от желудочного сока слегка испортился.

Но китаец Син-Бинь-У верил в свой талант и, поглаживая ствол револьвера, говорил:

– Теперь от меня только на небо уходила.

Но в небо китаец не верил, когда там есть аэропланы.

Как же ему не радоваться!

Порадуемся и мы. Это такое редкое чувство!

Последуем же мы сначала за Гансом.

Он мчался на лошади, пока не загнал ее до смерти. Какая-то старушка в длинном черном платье попалась ему навстречу. Он остановился, чтобы спросить у нее дорогу. Но куда ему идти, он и сам не знал. И со скукой, которая появляется, когда смелость обращается в профессию, проговорил:

– Раздевайся!

И ему показалось, что старуха раздевалась как будто с удовольствием. Он поглядел на ее внезапно замаслившиеся глаза и плюнул.

– Мне только верхнее, сударыня, – сказал он поспешно.

И тогда старуха обозлилась, начала браниться и, увидав серьезность на его лице, расплакалась.

Переодевшись в странницу, Ганс шел по степи.

В те времена, насколько вы помните, грузы по Волге провозили в подводных лодках. По ночам лодки плыли сверху. Они походили на громадных дохлых рыб, которыми в таком изобилии наполнены были наши берега.

И вот однажды команда одной такой лодки заметила странный предмет, плывший через реку. Берега были давно пустынны, и команда скучала. Они стала держать пари. Одни говорили, что это знаменитый медведь Пашки Словохотова, вернувшийся в тоске по родине, а другие – подводная лодка новой конструкции для домашнего обслуживания. Треск мотоцикла слышался вдалеке.

Потому-то и было оказано такое внимание выловленной страннице.

– В Иерусалим идешь? – спросил один из матросов.

– На Афонскую гору, – ответила странница.

И тогда странницу провели в красный уголок агитировать против религии.

– Баба дошлая, если может так плавать.

– Эта поговорит!

И точно, странница после рюмки коньяка заговорила довольно оживленно.

– Может и в Каспийское море лодка-то выйти, дети? – спросила она ласково.

– Может.

Странница подумала.

– В бога Река верите, детки?

– Это что в картинках, в киношках играет… В того…

– Бог Рек, дети, есть воплощение в трех лицах бога отца, бога сына и… Он наполнил горечью реки, дабы мы могли исправиться и вновь вкусить по постам рыбу. Горькое раскаяние надобно теперь вам перед ним. Самим своим лицом упасть перед ним на колени… и просить прощения…

Матросы многозначительно переглянулись. Мотоцикл умолк. Лодка с огромной быстротой резала гнилые волны Волги. Луна, казалось, гналась за лодкой.

Странница продолжала проповедовать о милости бога Река, который любит прощать грешников, самолично являющихся пред его очами.

– Где ж он теперь находится? – мрачно спросили матросы.

Странница оживилась.

– Теперь он, дети, находится на Каспийском море.

– Там же англичане.

– Бог парит над всеми народами, дети мои… Дайте мне Библию…

– Библию?..

Какой-то мрачный матрос подошел близко к ней и прохрипел:

– Над всеми! А ты в воду не хошь с гирей в кармане?

Рев и теснота окружили странницу.

И вскоре Ганс понял, чем кончилась его проповедь.

Команда вывалила его на одеяло и запела:

Из-за острова на стрежень,

На простор большой волны…

А когда дошла до стиха:

И кидает в набежавшую волну… —

каждому матросу показалось, что он Стенька Разин.

Одеяло взметнулось к борту.

Ганс прервал свой крик глотком воды, а вместе с глотком ему в рот попала гнилая дряблая рыба.

Пена, оставляемая лодкой, слилась далеко вдали с лунным светом.

Тогда Ганс начал тонуть по-настоящему, а до сего ему все казалось, что выплывет.

ГЛАВА 30

Показывающая ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАНСА

Ганс очнулся от сильной боли в животе.

Глаза у него были забиты песком, перемешанным с рыбьими костями. Открыть их было также больно и трудно.

Ганс стонал.

– Кто вы? – раздался над ним грубый голос.

– Молока… отравлен…

Горячая влага обожгла ему зубы.

Затем его несли на руках.

«Конечно, – сонно думал Ганс, – лучше отдам себя в руки правосудия. Несут… А если самому пробираться через эту страну, то добровольно мозгов лишишься. Здесь же есть какая-то надежда».

Когда ему промыли глаза, он увидал себя в широкой мужицкой избе.

Слабым голосом он спросил:

– Употребляете ли вы гребенки?

– Конечно.

Ганс обрадовался.

– Как культурным людям, я предаю в ваши руки свой дух. Меня зовут Ганс Кюрре.

И от страшного напряжения, произнеся последние слова, он потерял сознание.

Гладко бритый человек сидел против него на стуле.

– Вы Ганс Кюрре? – обрадованно спросил он.

– Я Ганс-Амалия Кюрре, а есть другой… Рек, так он брат…

– Это нам, гражданин, не важно.

Восторженный шепот понесся по толпе, наполнившей избу.

– Настоящий империалист.

– Видал ли кто настоящего империалиста?..

– Где видать!..

Рабочие куртки все прибывали и прибывали. Ганс подумал: «линчевать будут». Он собрал все свои последние силы и сказал:

– Разрешите перед смертью помолиться богу…

Гладко бритый человек испуганно вскочил.

– Что? Умереть? Кто вам сказал, что вы умрете? Вы будете жить, если бы даже это стоило мне жизни. Столько времени не видали живого империалиста, и вдруг умрет. Григорук, садись на самолет и вези сюда из Костромы самого лучшего профессора…

И гладкий человек наставительно проговорил в бледное лицо Ганса:

– Вы, гражданин, находитесь в Костромской губернии в химическом районе. Здесь разрабатываются залежи фосфоритов. Вам известно, что такое фосфорит?..

– Я сам химик… Я могу принести пользу…

– К сожалению, я не могу вести с вами разговоров по химии, так как по профессии я инструктор и режиссер местных пролеткультов. Могу добавить лишь следующее, что ваше пребывание здесь используется для инсценировки массовой картины «Гибель капитала». Очень рады, что вы оказались мужчиной, хотя и находились в платье, очевидно, женского пола. Или, возможно, у вас теперь такова мода…

Ганса сытно накормили, причем гладкий человек упрашивал его в еде не считаться. Он, по-видимому, рассчитывал на Гансе улучшить свою театральную карьеру.

Затем Ганса отвели в клуб. Здесь его ждала громадная стеклянная клетка, и над ней была надпись такого вида, какие бывают в аптеках над банками с лекарством. По-русски и почему-то по-латыни (надо полагать, все от усердия гладкого человека) значилось «империалист».

Латынь больше всего обидела Ганса, и тут-то он решил окончательно, что его в день инсценировки сожгут.

Большая очередь любопытных проходила мимо него, обмениваясь мнениями.

– Человек как человек!..

– Разве что волоса неумерного…

– Это от гордости, мол, не умру!!!

– Видно, империалист!!!

Наконец Ганса утомили настойчивые взгляды, и он слегка задремал.

Проснулся он поздно ночью от какого-то кошмара. Широкое окно бросало большой лунный свет на пустую залу. И Гансу показалось, что он как муха, попавшая между двумя рамами.

Ганс заплакал. Плач его все увеличивался и увеличивался. Судите сами: без суда и следствия, даже не поинтересовавшись годами, хотят, как муху, посадить на иголку и сжечь. Он же знает, читал, как при неимении живых империалистов в Петербурге и Москве жгли чучела.

Плач его становился похожим на вой, а как только приблизился к этому звериному способу выражать отчаяние, тело Ганса приобрело желание раскачиваться. Так, воя и покачиваясь, где-нибудь в ледниковой пещере отчаивался троглодит.

Покачивания эти стали ритмическими.

И вдруг Ганс заметил, что банка в такт его покачиваниям начинает зыбиться. И он вспомнил, что профессор Шиферштейн утверждает: ритмическими покачиваниями один человек может свалить скалу. Тогда Ганс завернулся в одеяло и начал ритмически качаться. Все кругом спало. Одна луна заливала своим светом огромную залу клуба. Громадная стеклянная клетка медленно заколыхалась. Медленно колыхался в ней человек.

И внезапно клетка стала на ребро, качнулась, словно вздыхая, последний раз – и гулкий звон потряс здание. Из-под обломков стекла выскочил маленький человечек. От сотрясения лопнули в зале стекла, и холодный морозный воздух пронесся по красным флагам. Рядом по коридору через все здание гудел широкий приводной ремень. Завод работал в три смены. Уже вдали слышались голоса. Ганс лег на ремень, и он переметнул его в машинное отделение. По всем зданиям клуба слышались поиски преследователей. Ганс забился между вагонеток с гарью. Затем он перелез в вагонетку и зарылся глубоко в гарь. Жирный запах масла и угля, как веревкой, перехватил его шею. А слезы имели вкус соды. Тяжелая наша жизнь на этом свете, до чего тяжелая!

Гукнул маленький электрический паровозик, и вагонетки дрогнули и покатились. Вагонетки опрокидывали в глубокий овраг. Ганс, охватив голову руками, катился впереди, подпрыгивая на мягкой глине. Возчики меланхолически глядели ему вслед:

– Ишь какая тяжелая глыбища!..

– Да, прет, – лениво ответил другой, – сказывают, из бочки червь-то утек.

– Утек!

– Утек. Закурим, что ли?

– А почему не закурить!..

ГЛАВА 31

В этой главе рассказывается о том, как живет в Фрейбурге профессор Шульц, и о том, КАК ПОСЕТИЛ ЕГО ХОЛЬТЕН. В конце главы мы восхищаемся добрым сердцем почтенного профессора

– Вы опять сидели все время на одной стороне дивана, профессор?.. – произнесла женщина, внося в комнату поднос с кофейником, ломтиками белого хлеба и мармеладом…

– Я думаю, Луиза, – ответил старик.

– Думать можно, сидя на каждом конце по очереди: пружины будут снашиваться меньше.

– Меньше, – рассеянно согласился профессор.

В это время раздался звонок.

– Посмотри, кто там, – сказал профессор…

Через минуту старуха вернулась.

– Вас спрашивает какой-то негр, – доложила она.

Но негр вошел сам, не дожидаясь доклада.

– Хольтен! – радостно воскликнул Шульц.

– Здравствуйте, господин профессор, – ответил Хольтен, подавая письмо.

– От Монда? Верните ему это письмо. Я не друг ему. Я не хочу работать с вором сна и чужих идей! Я не хочу больше ни войны, ни даже победы. Даже для Германии!

– Что вы, профессор! – вскричала Луиза.

– Луиза, иди и потуши газовую плиту, – сказал, улыбаясь, профессор. – А вам, Хольтен, я рад… Я люблю вас за Роберта. Есть ли вести о нем?

– Никаких, профессор.

– А я уверен, что он жив. Мне кажется, что он в СССР. Но будем пить кофе… Он не крепкий и не испортит вам сна. Но ведь вам привита бессонница… Бессонница. Это безумие со стороны Монда пускать в дело еще так мало разработанное открытие… Хотите, я займусь вами и верну вам сон.

– Спасибо, профессор, меня мучит не отсутствие сна: я теряю друга и смысл жизни.

– Роберта?

– Нет, Рокамболя… Он в тюрьме… Бедный медведь!

– Медведь?! Да, да! Но почему вас огорчает так судьба этого зверя?

– Ах, профессор, вы не знаете Рокамболя. Это верный и честный друг. Он брошен в тюрьме, и этот Словохотов оставил его одного. Вы знаете, профессор, полиция уверена, что Рокамболь – переодетый большевик, и требует от него, чтобы он разгримировался, а он, бедный, только рычит. Они убьют его… – И слезы негра закапали во вчерашний кофе.

– Можно ли здесь помочь деньгами, Хольтен? – спросил Шульц.

– Может быть, можно, но очень большими…

– Подождите. – Шульц встал, запер дверь, идущую в прихожую, на ключ и ушел в соседнюю комнату.

Вскоре профессор появился, идя задом и таща за собой какой-то старый, заплесневевший чемодан, обвязанный веревкой.

– Как вы думаете, Хольтен, – сказал он, смеясь и высыпая к ногам негра груду золотых слитков, – этого хватит на выкуп вашего Рокамболя?

ГЛАВА 32

О ДОСТОЙНОМ СЛУГЕ и ГОСПОЖАХ его, обитающих, подобно летучим мышам, в расщелинах

Высоко над головой в кустарниках спряталось солнце.

Несколько солдат, лениво устанавливавших зенитную батарею на вершине холма, громко зевнули на весь овраг и тоже ушли.

Запахло сыростью и влажным каменным углем.

Вдруг большая грязная куча зашевелилась, и в слабом сумраке вырисовалась человеческая фигура. Оглядываясь и заметно дрожа (кустарники, к которым прижималась фигура, перенимали ее дрожь), человек пополз по оврагу. Он, видимо, не знал пути и не умел в темноте находить тропинок. Он часто скользил, падал со стонами или вдруг бежал точно в бреду, спотыкаясь, через кустарники. Густая изморозь осеннего вечера пронизывала его насквозь.

Внезапно слабый колокольный звон достиг его уха.

Неужели действительно колокол в этой окаянной стране, где людей, как насекомых, садят в банки с ярлыком: «империалист»?

Да, колокол слышен явственно!

Тогда Ганс, сотворив молитву великому богу Реку, напрягая последние силы, полез вверх по стене оврага.

Колокольный звон чуть слышно, как летучая мышь, скользил над его головой.

Руки его уперлись в полурассыпавшуюся кирпичную стену. Кирпичи с грохотом катились из-под него, и Гансу казалось, что каждый кирпич облит его потом.

Но тишину по-прежнему нарушал лишь слабый колокол.

Но, возможно, здесь не только храм великому Реку, а пустыня, и на засохший ствол красные подвесили ненужный им, подвернувшийся старенький колокол?

Нет! Ведь кирпичная стена указывает на культуру.

Но она разрушена.

А если змеи?

Его ободрил чуть заметный огонек между деревьями.

Ганс спрыгнул в большую кучу прошлогодних листьев.

Перед ним было громадное, овальное окно, наполовину раскрытое, а над головой колокольня.

Рядом в церковной сторожке светился огонек электрической лампочки. Не отдавая себе отчета, Ганс полез в окно.

Наверное, после долгих бегств ему было бы трудно спокойно войти в двери.

В громадной пустынной церкви над сводами, в притворах и алтаре слышались неясные шорохи, шепоты и лепет.

Ганс встревоженно обошел все пустое здание.

Он устало опустился в пустующее кресло.

Но какая-то бархатистая масса взметнулась под его рукой, скользнула по лицу, и с диким воплем Ганс выскочил из церкви.

– Ваш документ! – раздался зычный голос, и холодное дуло револьвера коснулось его виска.

Человек с револьвером провел его в сторожку.

– Ваше имя?

– Ганс Кюрре.

– Что?

– Ганс Кюрре.

Комиссар расхохотался.

– А ведь походите, ей-богу. Во всех кино его таким изображают. Это, наверно, Егорка меня разыграть хотел.

Он широко зевнул.

– Скучища тут адская. Приставят же человека к такому делу.

– У вас, товарищ, фабрика?

Комиссар поглядел на машинистку, та, нелепо торопясь, выстукивала какую-то ведомость.

– Вы, должно быть, товарищ Ганс Кюрре, недавно мобилизованы, – не знаете. Тут у нас мыши.

– Ка-ак?..

– Малярия одолела, так мы летучих мышей разводим. Газами всех летучих мышей вытравили империалисты, так здесь нашли наиболее удобным разводить их. Они малярийных комаров уничтожают. Очень полезные.

– И разводите?

– Я, собственно, комиссар. Но, безусловно, имею машинистку, а разводят их в упраздненном монастыре упраздненный монашеский пол под видом женщин. Закупорив в ящики, рассылаем по всему Союзу на предмет дальнейшего разводства…

– Монахинь?

– Нет, мышей. В церкви-то вы чего делали, небось припугнуть хотели, веревочки подрезать. Я теперь цепочку заведу, а то Егорка все шутя подрежет веревочки, – глядишь, сот пять и улетит. А у меня ведомость и отчетность по мышам. Такая скука: которые комиссары у дела, а меня к мышам. Кабы не Егорка…

Ганс не стал выспрашивать, кто такой Егорка, так чудесно спасший его от скуки.

Ганс бродил по монастырю.

Между тем разжалованные монахини узнали, что в монастыре появился человек, именующий себя братом Река и чрезвычайно на него похожий.

По чину своему (они-то себя не считали разжалованными), по ангельскому своему чину монахини не могли ходить в кинематограф, а поэтому, значит, не видали даже тени бога Кюрре.

А великий западный бог интересовал их чрезвычайно.

Ганс был приглашен к чаю.

После непродолжительного разговора Ганс начал их учить танцевать фокстрот. Кавалеров на десять монахинь не хватало, и Ганс предложил пойти комиссару.

Тот широко зевнул, так что зубы звякнули, как столкнувшиеся гири, и ответил:

– Контрольная комиссия знаете на что существует? То-то!.. Не могу входить в сношение с чуждыми мне по духу элементами… Да и… – Он хотел зевнуть, но помешала слепившая зубы слюна. – Безусловно, да и по плоти… тоже… – проговорил он наконец с усилием.

Фокстрот с десятью монахинями не оканчивался, к несчастью, только танцами, они требовали дальнейшего, и скоро Ганс почувствовал, как тяжело быть слугой десяти женщин.

Он теперь с радостью вспоминал даже страстную киргизку Кызымиль.

Но, несмотря ни на что, чай с вишневым поповским вареньем действовал на него благотворно. Ганс порозовел и пополнел.

Но в один вечер он почувствовал, что и чай надоел ему до тошноты.

Звуки фокстрота послышались ему в одной из келий. Эти звуки были для него, как волны для человека, подверженного качке. Они мучительной судорогой отозвались в его животе.

Не рекомендуем бегства начинать с дверей.

Потому-то Ганс и прыгнул в окно, услышав призыв:

– Бог!..

– Бог, – раздался призыв из другой кельи.

– Бог, – слышалось по всему монастырю.

С завистью слушал эти призывы комиссар Лапушкин (увы, его машинистка отдавала предпочтение все тому же веселому Егорке).

– Бог!.. – послышалось вновь.

– Бог!!!

Лапушкин, наконец, рассердился.

– Да иди ты, дуреха, чего задаешься!

Но келья Ганса пустовала, и с завистью проговорил опять Лапушкин:

– Сбежал даже!..

Вздохнул.

– А наша служба?..

Вдруг десяток монахинь появился пред ним.

– Ганс сбежал, – сказали они.

– Какое мне дело. Он у меня не служит.

– Но он арестован вами.

– Зачем мне веселых людей арестовывать, его Егорка подослал.

– Он родственник бога Кюрре.

– Одно ваше, гражданки, ревнивое воображение.

Но велосипед, захваченный Гансом, заставил комиссара усомниться в своем сомнении. Он позвонил Егорке по телефону.

– Никого я тебе не посылал, – был ответ.

Робкий Ганс, мчащийся на велосипеде Лапушкина в поисках родины, должен бы быть польщенным. Десять женщин на автомобиле, служившем ранее для перевозки мышей, летели по шоссе.

А позади на мотоцикле несся комиссар Лапушкин.

Высоко над головой в облаках стояло жаркое солнце.

Раскаленные версты мелькали пред глазами разозленных людей.

А в прохладе старинного собора на веревочках дремали подвешенные в ряд летучие мыши.

ГЛАВА 33

Содержащая описание того, как однажды СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВОСТОРЖЕСТВОВАЛА в Англии

Рокамболь аккуратно домел камеру, поставил швабру в угол и сел у ног тюремщика.

– В последний раз, Рокамболь, – вздохнул тот, – быть тебе сегодня на электрическом стуле.

Рокамболь ответил жалобным визгом. Шерсть на нем свалялась в клочья, бока похудели, это был уже не тот прежний веселый и часто пьяный зверь.

Тюремщик встал и, взяв одеяло с узкой тюремной койки, которой медведь никогда не пользовался, закутал им Рокамболя.

– Эх, поспи, милый, жалко тебя, – проговорил добрый малый, выходя и тихо закрывая дверь за собой.

Рокамболь спал, ему снился Словохотов и будто идет Пашка на четвереньках и сам весь в меху, а вокруг поле, и в поле растет клевер и жужжат на низкой траве пчелы. А земля мягкая, такая, какая не тупит когтей. Потом видит – вода, плывут они по ней с Пашкой в ящике, а брызги соленые на морде… Это плакал сам Рокамболь в тихом последнем сне.