Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18: Слухи в процедурной

Глава 18: Слухи в процедурной

– Кулачком поработайте, Мария Васильевна, – ровно произнесла я, протирая сгиб локтя пациентки стерильной спиртовой салфеткой.

Скрытые вены у пожилых пациентов прячутся под сухой, истонченной пергаментной кожей точно так же, как старые корни таежного кедра прячутся под влажным осенним мхом. Их бесполезно искать глазами. Зрением ты уловишь лишь обманчивые синеватые тени, возрастные пигментные пятна и следы от прошлых, неудачных инъекций. Их нужно не высматривать, а чувствовать подушечками пальцев. Легкое, упругое сопротивление под слоем мягких тканей, едва заметная пульсация жизни – вот твой единственный верный ориентир.

Резкий, отрезвляющий запах этилового спирта привычно ударил в носоглотку, вытесняя сладковатый аромат старых духов, которыми щедро полила себя пенсионерка перед походом в поликлинику. Я сняла пластиковый колпачок с иглы-бабочки. Угол сорок пять градусов. Короткое, выверенное движение кисти. Тонкая сталь мягко провалилась в пустоту сосуда, и вакуумная пробирка с красной крышкой мгновенно начала заполняться густой, темной венозной кровью. Пациентка даже не дернулась.

– Рука у вас, Анфиса Андреевна, золотая. Как комарик укусил, – выдохнула женщина, расслабляя сжатые пальцы.

Я молча кивнула, отсоединяя пробирку и прикладывая ватный тампон к месту прокола. Мое лицо оставалось спокойным, приветливым и абсолютно профессиональным. Но внутри меня, под плотной хлопковой тканью бледно-голубого медицинского костюма, происходили процессы, о которых Мария Васильевна не могла даже догадываться.

Был четверг. Прошло несколько дней с той самой субботы, когда я впервые поднялась по крутому каменному склону вместе со старшим лесинспектором Славой Донцовым. Мое тело до сих пор транслировало мне последствия этого марш-броска. Мышцы бедер и икр отзывались тяжелым, плотным гудением при каждом шаге по старому больничному линолеуму. Но это была правильная, здоровая, честная боль натруженного механизма. Она не имела ничего общего с той старческой ломотой или нервным спазмом, от которых я страдала еще месяц назад. Моя правая лодыжка, надежно зажатая в памяти о жестком треккинговом ботинке, больше не пульсировала. Рубцовая ткань на связках окрепла.

Но самым удивительным было другое. Стоя здесь, в своем кабинете, залитом мертвенно-белым светом гудящих кварцевых ламп, я вдруг кристально ясно осознала: фантомная тоска по Валентину полностью атрофировалась. Отмерла, как некротическая ткань, лишенная кровоснабжения. Мой бывший муж когда-то заявил, что запах поликлиники и моего уюта хоронит его заживо. Сейчас я вдыхала этот больничный воздух, пропахший хлорамином и лекарствами, и чувствовала себя абсолютно на своем месте. Это была моя территория. Моя честная работа. И мне больше не нужно было оправдываться за нее перед стареющим эстетом в узком итальянском пиджаке.

Проводив пациентку и сбросив использованные материалы в специальный желтый контейнер для утилизации отходов, я стянула латексные перчатки. До начала следующего приема оставалось около двадцати минут законного обеденного перерыва.

Я прошла в тесную сестринскую подсобку, где всегда пахло перегретым пластиком старого электрического чайника и влажной шерстью. Достала из холодильника свой пластиковый контейнер. Никаких модных диет, микрозелени или смузи, которыми теперь давился Валентин в умном доме своей молодой любовницы. В моем контейнере лежала рассыпчатая гречневая каша с куском тушеной говядины. Нормальные, плотные калории, необходимые организму для работы и восстановления.

Я только успела поставить обед в микроволновку и нажать кнопку таймера, как дверь подсобки резко распахнулась. В крошечную комнату влетела Олеся, участковый терапевт с соседнего участка.

Она тяжело дышала, ее медицинская шапочка съехала набок, а под глазами слегка размазалась тушь. В нашем поселке Лесные Ключи, зажатом между трассой и вековой тайгой, любая новость распространялась со скоростью лесного пожара, а Олеся всегда была добровольным и самым усердным ретранслятором этого информационного поля.

– Анфиса! Ты сидишь тут, гречку свою греешь, и вообще ничего не знаешь! – выпалила она, плюхаясь на свободный скрипучий стул напротив меня.

– Дыши ровнее, Олеся. Что случилось? Давление у кого-то на участке подскочило? – ровно спросила я, доставая из стола вилку.

– Какое давление! Тут такое делается! – терапевт всплеснула руками, понижая голос до заговорщицкого шепота. – Вчера вечером к нашему центральному круглосуточному магазину подкатил огромный черный внедорожник. С городскими номерами, тонированный в ноль. Из него вылезла фифа. Вся из себя расфуфыренная, в бежевом кашемировом пальто до пят, на каблучищах. Шла по нашей грязи на парковке, как по минному полю, губы брезгливо кривила.

Моя рука с вилкой замерла в воздухе на долю секунды, но я быстро взяла себя в руки и спокойно посмотрела на коллегу.

– И что городской женщине понадобилось в нашем магазине на ночь глядя? Заблудилась?

– Если бы! – фыркнула Олеся, сверкая глазами. – Девчонки с кассы всё видели и слышали. Эта твоя... ну, к которой твой Валька сбежал... Инга ее зовут, да? Так вот, она ни хлеба, ни воды не купила. Она прямо у входа выловила нашего Мишку-Рваного. Знаешь его? Который на краю поселка в гнилой избе живет, вечно пьяный ходит и сети в нерест ставит.

Я медленно кивнула. Мишку-Рваного в Лесных Ключах знали все. Это был опустившийся, неприятный мужик с землистым лицом и нехваткой передних зубов. От него всегда густо несло дешевым перегаром, немытым телом и болотной тиной. Он промышлял мелким браконьерством и собирал клюкву на продажу. Но при всей своей маргинальности, он обладал одним неоспоримым качеством – он знал местные болота и закрытые квадраты тайги лучше, чем собственные пять пальцев.

– Так вот, – продолжала Олеся, наклоняясь ко мне через стол, – эта Инга достала прямо из своей модной сумочки пачку наличных. Толстую такую пачку, пятитысячными купюрами. И сунула Мишке в руки. Сказала громко, не стесняясь: "Доведешь меня до старой заимки Рыжий Камень, получишь еще столько же. Завтра утром выступаем". Мишка эти деньги прямо на капоте ее джипа пересчитывал, у него аж руки тряслись. Анфиса, она же к этой заимке поперлась! К той самой, про которую твой бывший муж все уши нам тут годами прожужжал!

Олеся замолчала, жадно вглядываясь в мое лицо. Она ждала реакции. Ждала, что сейчас моя броня треснет, что я побледнею, уроню вилку, начну причитать или, что еще лучше для местной драматургии, разрыдаюсь от бессилия и обиды на наглую любовницу мужа.

Микроволновка за спиной издала короткий, писклявый звук, возвещая о том, что еда разогрелась.

Я спокойно встала, достала горячий контейнер, вернулась за стол и методично отломила вилкой кусок мяса. Тщательно пережевала, проглотила. Вкус был отличным.

– В тайге с деньгами не договоришься, Олеся, – сухо, без единой эмоции произнесла я, глядя на опешившую коллегу. – Там кассовых аппаратов нет, и асфальта для ее каблуков тоже. Пусть идет, раз ей так хочется свежим воздухом подышать. А тебе пора на прием. У тебя в коридоре уже три гипертоника в очереди сидят, стенки подпирают.

Олеся обиженно поджала губы, поняв, что бесплатного спектакля не будет. Она резко поднялась со стула, пробормотала что-то про мою непробиваемую холодность и выскочила из подсобки, громко хлопнув дверью.

Я осталась одна в тишине комнаты. Аппетит исчез мгновенно, словно его отрезали скальпелем. Я отодвинула контейнер с едой в сторону и тяжело оперлась локтями о пластиковую столешницу, сцепив пальцы в замок. Внутри меня, под ребрами, запускался холодный, хирургически точный аналитический процесс.

События складывались в четкую, безапелляционную клиническую картину. После того жалкого, истеричного визита Валентина на мою кухню, когда он умолял отдать ему карту деда Бороздовой, Инга явно не стала сидеть сложа руки. Она была прагматичным продуктом мегаполиса. Она умела считать деньги и оценивать перспективы. Инга выдавила из моего паникующего бывшего мужа всю правду или просто подслушала его телефонные разговоры с бывшим начальником.

Я вспомнила недавний рассказ Валентина о том, как инвесторы предлагали ему делать дизайнерские гробы из эко-шпона. Экологичность, возвращение к корням, аутентичность – сейчас это продавалось за огромные деньги. Инга поняла, что столетние чертежи уникального мастера, создававшего невероятные узлы и формы из цельного дерева без единого гвоздя, – это золотая жила. Это не просто старые бумажки. Это основа для новой, элитной коллекции мебели под ее личным брендом. Она хотела присвоить чужую гениальность, оцифровать ее, упаковать в красивую презентацию и продать втридорога, выкинув за борт самого Валентина, чьи руки уже начали дрожать от стресса.

В моей груди поднялась тяжелая, плотная волна. И это не была ревность брошенной жены. Это была жесткая, первобытная спортивная злость. Справедливый гнев человека, уважающего чужой труд.

Я вспомнила запах старой, хрупкой кальки. Вспомнила исписанные твердым почерком страницы дневника на дне металлической шкатулки. Дед злой старухи Зои Бороздовой сгинул в жерновах репрессий, защищая свое ремесло. Он прятал эти чертежи не для того, чтобы хищная городская дизайнерша в бежевом пальто монетизировала его кровь и пот, превратив их в модный аксессуар для столичных кварти.

Эта искусственная, пластиковая женщина решила, что с помощью пачки наличных и местного пьяницы она сможет купить тайгу. Сможет влезть своими грязными руками в историю, которая ей не принадлежит. Зоя доверила шкатулку мне. И позволить Инге осквернить заимку Рыжий Камень было бы предательством всего того, через что я сама прошла за последний месяц.

Я не стала тратить время на пустые рефлексии. Достала из кармана смартфон. Экран мигнул, разблокировавшись. Я открыла список контактов и уверенно нажала на имя "Слава Донцов".

Гудки шли долго. Наконец трубку сняли. На заднем фоне слышался металлический лязг инструментов и глухой шум ветра – инспектор явно был на улице, возился со своим старым УАЗом возле гаража лесоохраны.

– Слушаю тебя, Спицына, – раздался в динамике его низкий, спокойный голос. Без лишних приветствий и расшаркиваний.

– Они выходят на маршрут, Донцов, – произнесла я четко, чеканя каждое слово. Мой голос звучал в пустой подсобке как звук застегивающегося металлического карабина. – Городская дизайнерша приехала в поселок. Она наняла Мишку-Рваного проводником. По слухам, они выдвигаются к закрытому квадрату завтра с утра. Мы не можем ждать следующих выходных. Мы должны выйти к заимке первыми. Любой ценой.

На том конце провода повисла тяжелая, густая пауза. Был слышен только стук гаечного ключа, брошенного на металлический верстак.

– Мишка-Рваный, значит, – медленно, с расстановкой произнес Слава. В его тоне не было испуга, лишь холодная, профессиональная оценка противника. – Гнилой он мужик, за бутылку мать родную продаст. Но лес он знает, собака сутулая. Если они пойдут через старые торфяники, могут сильно срезать угол.

– Мы можем их опередить? – спросила я, не обращая внимания на дрожь, которая мелкой рябью пробежала по спине от напряжения.

– Опередить можем. Я знаю короткий путь через каменную гряду, – ответил инспектор. – Но есть одна проблема, Анфиса.

– Какая?

– Чтобы их обойти и выйти к заимке первыми, нам придется идти не в твоем учебном, пенсионерском темпе. Нам придется рвать жилы. И самое главное – за один световой день мы туда и обратно не обернемся. Если мы выйдем завтра утром, нам придется ночевать в лесу. Прямо там, в закрытом квадрате. Возле самой заимки.

Он замолчал, давая мне время переварить информацию. Его слова падали тяжело и весомо.

– Сейчас конец осени, Спицына, – жестко продолжил Слава, не пытаясь сгладить углы или пожалеть меня. – Ночью температура в низинах уже падает ниже нуля. Это не прогулка по парку с термосом. Тебе придется спать на промерзшей земле. Тянуть на себе полный вес рюкзака с зимним спальником и провизией. Твоя нога зажила, но она может не выдержать двойной нагрузки на холоде. Я спрашиваю тебя один раз, честно и без бабьего геройства. Ты готова спать в грязи, чтобы спасти эти бумажки?

Я отвела телефон от уха. Посмотрела на стену подсобки, где кнопками был приколот график дежурств медицинского персонала на текущий месяц. Моя фамилия стояла в пятничной смене с восьми утра.

Я подошла к графику. Взяла лежащую на столе красную ручку и твердой рукой вычеркнула свою смену, написав сверху размашисто: "ОТГУЛ ЗА СВОЙ СЧЕТ". Завтра в поликлинике справятся и без меня, подменная медсестра выйдет на часы. У меня появилась задача гораздо более важная, чем забор крови в теплом кабинете.

Я снова поднесла динамик к уху. Мое дыхание было абсолютно ровным. Страха перед ночевкой в лесу не было. Был только ледяной фокус на цели.

– Проверь спальники, Донцов, – сказала я, глядя на свое суровое, обветренное лицо в узком зеркале над раковиной. Глаза смотрели прямо и жестко. – Мои ботинки готовы. Завтра в шесть утра, до рассвета, я буду стоять на конечной остановке.

– Понял тебя. Конец связи, – коротко ответил Слава.

В трубке раздались короткие гудки. Я опустила телефон в карман брюк. До конца моей рабочей смены оставалось еще пять долгих часов, в течение которых мне нужно было сохранять идеальную медицинскую маску. Но мысленно я уже завязывала тугие кевларовые шнурки и делала первый шаг в промерзшую осеннюю чащу. Медсестра из поселка приняла вызов мегаполиса. И я собиралась доказать этой пластиковой девочке в бежевом пальто, что тайга не продается за пачку наличных.

Глава 19: Чужой след

Глава 19: Чужой след

Глухой, тяжелый удар металлического бампера старого УАЗа о ствол поваленной, прогнившей сосны отозвался жесткой вибрацией где-то в моих челюстных суставах. Дизельный двигатель натужно захлебнулся и стих, издав напоследок влажное, железное рычание. Дальше дороги для техники не существовало в принципе.

– Приехали, – коротко бросил Слава Донцов, выдергивая потертый ключ из замка зажигания.

Я с усилием толкнула тугую дверцу. Утренний, стылый воздух пятницы ударил в лицо с плотностью ледяной воды. Было еще совсем темно, небо только-только начало окрашиваться в бледные, мутно-серые тона над зубчатой кромкой хвойного леса. Изо рта при каждом выдохе вырывалось густое белое облачко пара. Я спустилась из высокой кабины на землю, и мои треккинговые ботинки с массивной подошвой Vibram издали глухой, уверенный хруст, безжалостно сминая замерзшую корку мха. Жесткий нубук и плотная шнуровка намертво обхватили правую лодыжку.

Три недели назад на этом самом пятачке я стояла в нелепых городских полусапожках, ища в лесу глупого, истеричного спасения от обиды на предавшего мужа. В прошлую субботу мы со Славой прошли здесь нашу первую, тестовую тренировку, проверяя, как поведут себя мои зажившие связки под нагрузкой. Но сегодня была не тренировка. Сегодня, в этот ледяной предрассветный час, мы вышли на гонку на опережение. И сейчас во мне не было ни грамма той рефлексирующей, уязвленной женщины. Внутри осталась только холодная, кристальная ясность хирурга, который после долгого мытья рук наконец переступает порог операционной.

Слава вышел из машины, привычным, экономным движением перекинул через плечо ремень своего карабина и достал из кузова тяжелый брезентовый рюкзак. Пес Буран спрыгнул следом, коротко и деловито отряхнулся, подняв вокруг себя легкую взвесь сухой пыли, и сразу ткнулся носом в тропу.

– Идем след в след, – инспектор не стал тратить время на светские расшаркивания и дежурные вопросы о моем самочувствии. Он просто повернулся ко мне и посмотрел в глаза сканирующим, профессиональным взглядом. – Темп задаю я. Рвать с места не будем, путь предстоит долгий и ломаный. Дышишь только носом. Если почувствуешь, что пульс бьет в виски тяжелым молотком или темнеет в глазах – говоришь сразу, без бабьего геройства. Лес суеты не прощает. Поняла?

– Поняла. Веди, Донцов, – я поправила лямки своего тридцатилитрового штурмового рюкзака, тщательно проверяя, как плотно застегнут широкий поясной ремень на бедрах. На самом его дне, в надежном непромокаемом зип-файле, лежала та самая хрупкая калька старухи Бороздовой, из-за которой городская дизайнерша сейчас месила грязь где-то впереди нас.

Мы шагнули в чащу.

Первые несколько километров тайга методично, без эмоций прощупывала меня на прочность. Это была не городская прогулка по асфальтированным дорожкам санатория, это была тяжелая, изматывающая физиологическая работа. Упругий, напитанный стылой осенней влагой ковер из прелых листьев и хвои пружинил под ногами, забирая часть мышечного усилия при каждом шаге. Слава шел впереди метрах в семи. Его широкая спина в выцветшей брезентовой штормовке ритмично маячила между монументальными, равнодушными стволами вековых кедров. Он двигался тяжело, перенося свой немалый вес с ноги на ногу, но математически выверенно, как старый ледокол, продавливающий арктические торосы.

Я дышала носом, как учили. Холодный воздух обжигал носоглотку, квадрицепсы бедер постепенно наливались плотным, горячим свинцом. Тридцать литров за спиной оттягивали ключицы. Моему телу было шестьдесят лет, но сейчас я мысленно благодарила каждую из тех тысяч двенадцатичасовых смен, которые отстояла на ногах в процедурном кабинете. Моя выносливость не была спортивной, она была рабочей, намертво въевшейся в мышечную память и суставы. Термобелье на пояснице стало влажным, отводя горячий пот от кожи.

Примерно через два часа монотонного, гипнотического движения я поймала себя на удивительном ощущении. В моей голове образовался абсолютный, стерильный вакуум. Я не думала о Валентине. Я не прокручивала в памяти его жалкий, дерганый визит на мою кухню. Я не вспоминала агрессивно-сладкий запах нишевого парфюма Инги. Из меня начисто выветрились все рецепты борщей, графики больничных дежурств и мысли о пенсионном дожитии. Мое сознание сузилось до размера одного-единственного шага. Скользкий корень. Покрытый колючим лишайником камень. Яма с черной торфяной водой. Вдох. Выдох. Это был чистый, первобытный дзен, где существовала только биомеханика и конкретная цель.

Ближе к полудню рельеф начал заметно меняться. Деревья расступились, открывая вид на широкую, унылую низину, затянутую низким, клочковатым туманом. Воздух здесь был ощутимо холоднее и густо пах застоявшейся водой, сероводородом и гниющей древесиной.

Буран, бежавший метрах в десяти впереди, вдруг резко затормозил. Шерсть на загривке лайки встала жестким, агрессивным гребнем, из пасти вырвалось низкое, вибрирующее рычание, направленное куда-то в сырую мглу.

Слава мгновенно остановился и поднял сжатый кулак правой руки в глухой тактической перчатке. Я замерла на месте, тяжело дыша, стараясь даже не скрипеть резиной подошв. Инспектор сделал несколько мягких, абсолютно бесшумных шагов к краю размытой глинистой тропы, уходящей прямо в заросли высокого, пожухлого камыша, и медленно опустился на корточки.

Я подошла ближе, всматриваясь во влажную землю.

На самом краю глубокой лужи, в мягкой, рыжей уральской глине, предельно четко отпечатались следы. Они были совсем свежими – мутная, коричневая болотная вода еще не успела полностью заполнить продавленные углубления. Слева виднелся широкий, глубокий протектор тяжелого резинового сапога, который вдавливался в почву уверенно и грубо. Типичная, дешевая обувь местного браконьера. А вот справа, чуть скользя и увязая, отпечатался совершенно нелепый, чужеродный для этих мест след. Узкий мысок, гладкая подошва без агрессивного протектора и четко вдавленная ямка от небольшого, но явного, совершенно не функционального каблука. Городские демисезонные ботинки, которые покупают для красивого выхода из машины на чистый асфальт.

– Мишка-Рваный, – глухо, почти беззвучно констатировал Слава, не поднимая головы и рассматривая смятый папоротник. – Прошел здесь часа четыре назад, еще до рассвета. Шли с фонарями.

Я смотрела на этот узкий женский отпечаток, и внутри меня стремительно, как брошенный в сухую сосновую хвою спичечный коробок, вспыхнула жесткая, холодная злость. Злость человека, чье ремесло и чье наследие пытаются украсть. Городская дизайнерша действительно пошла в тайгу, наивно надеясь купить право на вековую историю за пачку пятитысячных купюр. Инга была здесь, она месила эту грязь, и самое главное – она опережала нас.

– Они пошли через старые торфяники, – инспектор поднялся, отряхивая мокрые колени. Он посмотрел на раскинувшееся впереди безжизненное, чавкающее пространство. – Гиблое место. Там трясина под слоем обманчивого мха, можно уйти с головой за секунду, если не знать тайных бродов. Мишка эти броды знает, он тут клюкву годами бьет. За счет этого они колоссально срезали угол. Если мы пойдем по их следу, мы будем просто глотать их грязь. Они вскроют заимку Рыжий Камень первыми.

– Какие у нас варианты? – мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без капли женской паники или отчаяния. Я просто запрашивала у напарника медицинский протокол дальнейших действий.

Слава достал из нагрудного кармана плотной куртки сложенную вчетверо топографическую карту своего инспекторского участка. Провел загрубевшим, грязным ногтем по бумаге.

– Единственный шанс обогнать их и выйти к заимке первыми – это уйти вправо. Обогнуть болото по верху, через Каменную гряду, – он поднял глаза и посмотрел на меня предельно жестко, без всяких скидок на мой статус горожанки. – Это не тропа, Анфиса. Это голый, осыпающийся сланец. Мы называем это сыпухой. Угол подъема там такой, что местами придется идти на четырех костях, цепляясь за породу. Одно неверное, суетливое движение, плоский камень уходит из-под ноги, и ты летишь вниз с переломами обеих ног, а то и позвоночника. Ты готова рискнуть своим здоровьем ради этих столетних бумажек?

Я перевела взгляд с его обветренного лица на темный, скалистый хребет, мрачно нависающий над лесом вдали. В моей груди ровно и мощно пульсировала горячая, живая кровь. Мой сустав, зажатый в кевларовую шнуровку, чувствовал себя превосходно.

– Веди, – коротко ответила я.

Смена маршрута ударила по организму почти мгновенно. Лес начал стремительно редеть, подлесок исчез, уступая место серому, безжизненному и холодному камню. Ветер здесь гулял свободно, не встречая преград, пробирая сквозь дорогую мембрану штормовки до самых костей. Подъем становился все круче. Мягкая земля исчезла, под подошвами теперь были только острые, плоские куски сланца, которые предательски шуршали, кололись и ползли вниз при малейшем давлении веса.

Это была изощренная физическая пытка. Квадрицепсы зашлись в непрерывном, горячем спазме, требуя отдыха. Я дышала со свистом, жадно хватая ртом ледяной воздух, напрочь забыв про правило дышать только носом. Мои новые ботинки врезались жесткими краями подошв в камень, высекая мелкую пыль. Пришлось сильно наклониться вперед, цепляясь руками за холодные выступы породы, чтобы не потерять равновесие на предательской сыпухе.

Слава двигался впереди, прокладывая маршрут, методично выбирая более-менее стабильные, вросшие в землю валуны. Он не оборачивался каждые пять секунд, доверяя мне выживать самостоятельно, и я была безмерно благодарна ему за это отсутствие унизительной опеки.

До гребня скалистой гряды оставалось не больше тридцати метров. Я поставила левую ногу на плоский, вроде бы абсолютно надежный камень, перенесла на него вес тела и потянулась правой рукой к следующему уступу.

В эту самую долю секунды монолитная с виду порода издала сухой, трескучий звук. Камень под моей подошвой раскололся надвое и с отвратительным, стеклянным скрежетом ушел вниз, увлекая за собой целый поток мелкой щебенки.

Опора исчезла мгновенно. Биомеханика падения сработала быстрее мысли. Мое тело дернулось назад и стремительно пошло вниз по склону. Я рухнула на колени, жестко ударившись суставами о камни сквозь плотную ткань штанов. Инстинкт самосохранения выстрелил мощнее любой боли. Я не стала размахивать руками, пытаясь поймать баланс, или истерично кричать. Обеими голыми ладонями я намертво вцепилась в острый край торчащего из склона сланцевого пласта, чтобы остановить смертельное скольжение.

Острые края сланца жестко вспороли кожу. Боль оказалась резкой, жгучей, как от хирургического скальпеля, соскользнувшего по живому телу без анестезии. Вес рюкзака по инерции протащил меня вниз еще на полметра, обдирая колени, но мои пальцы сжались мертвой хваткой, фиксируя тело на склоне.

Громкий, пугающий шорох осыпающихся камней заставил инспектора обернуться.

Слава не стал тратить время на лишние слова или испуганные окрики. Он в два огромных, рискованных прыжка спустился ко мне по осыпающемуся склону, игнорируя опасность для собственной спины. Его массивная, огрубевшая рука железной хваткой вцепилась в мое предплечье выше локтя. Один мощный, неотвратимый рывок – и он выдернул меня наверх, жестко переставляя на надежный, глубоко вросший в землю валун.

Я стояла, привалившись плечом к холодной, шершавой скале, и тяжело, с хрипом дышала, глядя перед собой мутным взглядом. Затем медленно опустила глаза на свои руки. Кожа на ладонях и подушечках пальцев была глубоко рассечена в нескольких местах. Из ровных порезов обильно выступала густая, темная кровь, мгновенно смешиваясь с серой каменной пылью и грязью.

Слава посмотрел на мои окровавленные руки. В его выцветших глазах не было ни капли жалости, ни упрека за мою оплошность, ни желания читать нотации. Он не кудахтал надо мной, не предлагал разбить походную аптечку, чтобы подуть на ранки, или повернуть назад. Он воспринимал эту кровь как честную плату за высоту.

– Держись, – глухо произнес он, не выпуская моего предплечья. – До гребня десять метров. Сможешь дотерпеть?

– Смогу, – я сжала окровавленные ладони в кулаки, чувствуя липкую, теплую влагу. Эта боль не делала меня слабой жертвой. Она делала меня абсолютно, бескомпромиссно живой.

Последние десять метров мы преодолели в едином, рваном, стиснутом ритме. Когда мои ботинки наконец ступили на плоскую, выдутую холодными ветрами вершину Каменной гряды, я едва не рухнула от колоссального мышечного истощения. Ветер здесь был диким, яростным, он рвал плотный капюшон моей штормовки и забирался под одежду ледяными, колючими пальцами.

Но я выпрямила спину.

Я подошла к самому краю обрыва, стирая окровавленной тыльной стороной ладони холодный пот со лба. Передо мной, далеко внизу, раскинулась гигантская, бурая впадина старого торфяного болота, окруженная плотным кольцом потемневшего таежного леса.

Слава бесшумно встал рядом со мной. Он поднял руку в перчатке и молча указал пальцем куда-то вниз, в самую гущу ржавых, мертвых камышей и перекрученных коряг.

Я прищурилась, пробиваясь уставшим взглядом сквозь серую осеннюю дымку. Там, на самом дне этой безжизненной, чавкающей торфяной чаши, медленно копошились две крошечные фигурки. Они безнадежно увязли, двигаясь со скоростью парализованных насекомых.

Мои губы сами собой дрогнули, складываясь в жесткую, абсолютно нетипичную для прежней, домашней Анфисы усмешку. Мы сделали это. Рискнув на каменной сыпухе, оставив на сланце свою кровь и сорвав дыхание, мы обошли их. И теперь прямой путь к заимке Рыжий Камень был открыт.