Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16: Тяжелый подъем

Глава 16: Тяжелый подъем

– Шнуруй туже. Голеностоп должен сидеть как влитой, иначе на первом же мокром корне поедешь вниз и дорвешь свои связки окончательно.

Голос Славы Донцова прозвучал вместо привычного «доброго утра», едва я успела спуститься со ступенек дребезжащего пригородного ПАЗика на конечной остановке «Северная лесополоса». Воздух здесь, на границе с тайгой, разительно отличался от поселкового. Он был стылым, тяжелым, густо настоянным на запахах прелой коры, увядающего папоротника и холодной земли.

Я не стала спорить, обижаться на резкий тон или изображать слабую женщину. Опустилась на корточки прямо на влажный, разбитый колесами асфальт и с силой потянула за прочные кевларовые шнурки новых треккинговых ботинок. Жесткие стенки тяжелого нубука намертво сдавили правую лодыжку. Рубцовая ткань, наросшая на месте надорванных связок за эти три изматывающие недели лечебной гимнастики, отозвалась глухим, тянущим дискомфортом. Нога все еще помнила травму, но сустав теперь стоял ровно, зажатый в обуви, как бетонная свая в опалубке. Никакой магии – только жесткая фиксация и физиология.

Слава стоял у своего прогретого, сизо дымящего выхлопом старого УАЗа. Он окинул меня быстрым, профессиональным взглядом бывшего спасателя, сканируя мои новые табачные мембранные штаны, свежую штормовку и то, как сидит на плечах штурмовой рюкзак. На дне этого рюкзака, в плотном непромокаемом зип-файле, сейчас надежно лежала хрупкая калька старухи Бороздовой с крестиком у заимки Рыжий Камень. Никаких неуместных мужских комплиментов моему внешнему виду не последовало.

– Годится, – коротко кивнул инспектор. – Запрыгивай.

Лайка Буран радостно, но без лишней суеты ткнулся мокрым носом в мою раскрытую ладонь, признавая во мне свою, и первым запрыгнул на заднее сиденье.

Короткая поездка по размытой лесовозной колее заняла около получаса. Машину безжалостно кидало на глубоких ухабах, Слава с привычным напряжением выжимал тугие педали, а я смотрела в забрызганное грязью боковое стекло. Месяц назад я приехала сюда городской дурой в кожаных полусапожках, искавшей острых лесных ощущений, чтобы заглушить обиду на предавшего мужа. Сейчас я чувствовала себя хирургом, который после долгой, нудной подготовки и стерилизации инструментов наконец-то входит в операционную.

УАЗ мягко ткнулся железным бампером в гнилую, непроодолимую стену старого ветровала, перегородившего просеку. Дальше дороги для техники не существовало.

Слава заглушил дизель. Как только хлопнули металлические двери, нас мгновенно накрыла монументальная, равнодушная тишина осеннего леса. Инспектор достал с заднего сиденья свой тяжелый карабин, проверил затвор и привычным движением перекинул ремень через плечо.

– Идем след в след, – произнес он, не оборачиваясь ко мне, поправляя лямки своего выцветшего рюкзака. – Темп я задам ровный, рвать на старте не будем. На подъеме дыши только носом. Если почувствуешь, что пульс бьет в виски, темнеет в глазах или дыхалка срывается на хрип – говоришь сразу, без бабьего геройства. Лес суеты и гордыни не прощает. Пошли.

Мы шагнули в чащу.

Тайга категорически не собиралась встречать меня дружелюбно только потому, что я сменила имидж и залечила ногу. Первый час пути пролегал по относительно пологому участку, где я просто адаптировалась к новому центру тяжести и лишнему килограмму веса на каждой ступне. Но затем рельеф начал неумолимо забирать вверх.

Это был не парковый променад для пенсионеров. Это был тяжелый, изматывающий, чисто физиологический труд.

Я поднимала ногу, покрытая слоем влажной глины подошва Vibram искала сцепление на узловатых, отполированных ветрами и водой корнях столетних сосен. Каждый шаг требовал осознанного мышечного усилия. Под плотной тканью штормовки начала скапливаться горячая испарина, качественное термобелье неприятно, влажно прилипло к пояснице. Рюкзак, который в магазине казался невесомым пушинкой, сейчас давил на ключицы тугой, навязчивой тяжестью. Квадрицепсы бедер горели ровным, безжалостным огнем от постоянного напряжения на крутом уклоне, а икры забивались молочной кислотой так, словно я отстояла три смены подряд в процедурном кабинете.

В какой-то момент кислород перестал поступать в легкие в нужном объеме. Я инстинктивно приоткрыла рот, жадно и сипло втягивая колючий, холодный воздух.

Слава шел впереди, метрах в пяти-семи. Его широкая, обтянутая брезентом спина маячила между темными стволами деревьев. Он двигался тяжело, перенося вес с ноги на ногу, но математически выверенно, как старый ледокол, ломающий торосы. И самое главное – он не оборачивался каждые две минуты с тревожным вопросом «ты как там?». Он не предлагал мне опереться на его руку, не пытался перехватить мой рюкзак, чтобы облегчить мне жизнь.

Он просто внимательно слушал мое хриплое дыхание за своей спиной.

В этом абсолютном отсутствии снисхождения к моему возрасту и полу я вдруг почувствовала колоссальное, осязаемое уважение. Слава относился ко мне как к равноправному партнеру. Как к взрослому человеку, который сам несет ответственность за свой выбор оказаться здесь.

Мой профессиональный мозг, натренированный держать эмоции в узде во время экстренных ситуаций, взял управление над бунтующим, слабеющим телом. Я заставила себя закрыть рот. Вдохнула через нос, чувствуя, как холод обжигает носоглотку. Сосредоточилась на биении пульса в сонной артерии, сознательно, искусственно растягивая выдох. Раз-два. Раз-два. Боль в закипающих мышцах медленно перешла в разряд фонового информационного шума. Я вошла в состояние глухого, монотонного транса, где существовал только следующий влажный корень, следующий поросший мхом камень, следующий скрип резиновой подошвы.

Около полудня, когда солнце с трудом пробилось бледным пятном сквозь серую пелену низких облаков, рельеф наконец выровнялся. Слава вывел нас на небольшое, продуваемое ветром каменное плато. Внизу, в ущелье, с глухим гулом разбиваясь о замшелые валуны, шумел быстрый, ледяной горный ручей.

– Привал, – скомандовал инспектор, сбрасывая карабин и рюкзак на сухой, пружинящий мох.

Я тяжело, словно мешок с цементом, опустилась на поваленный, седой от лишайника ствол старого кедра. Ноги гудели так, что, казалось, я физически слышу вибрацию натянутых мышечных волокон. Морозный ветер ударил в мокрое, пылающее от напряжения лицо, мгновенно остужая кожу.

Слава достал из рюкзака потертый металлический термос. Открутил крышку-чашку, налил темно-коричневую жидкость и молча протянул мне. Металл приятно обожег озябшие пальцы. В воздухе густо запахло заваренным чабрецом, терпким березовым дымком и горным озоном.

Я сделала большой глоток. Горячая жидкость прокатилась по пересохшему, саднящему горлу, возвращая способность нормально говорить.

– Тяжело? – Слава сел рядом, но не вплотную, сохраняя личную, комфортную дистанцию. Он смотрел не на меня, а на бурлящую внизу черную воду ручья.

– Думала, легкие выплюну на том каменном уступе полчаса назад, – честно, без кокетства и попыток казаться железной леди ответила я, глядя на свои перепачканные грязью новые ботинки. – Но связки держат. Любой ортез из поликлиники или эластичный бинт сейчас бы сполз и сдался.

Он чуть заметно кивнул в густую бороду. В монотонном шуме горной воды было что-то первобытное, гипнотическое. Этот непрерывный звук отрезал нас от остального человеческого мира надежнее любой кирпичной стены.

– У меня жена воду любила, – произнес Слава ровным, абсолютно лишенным всякого надрыва или театрального трагизма голосом. Он констатировал этот факт так, как врачи записывают тяжелый диагноз в амбулаторную карту. – Мы на большое озеро часто ездили с палаткой, пока она не слегла. Десять лет назад это было. Рак поджелудочной железы. Сгорела за полгода, прямо на глазах высохла. Медицина там уже ничего сделать не могла, я просто колол ей сильные обезболивающие по часам, чтобы она не кричала по ночам.

Я замерла, до побеления костяшек сжимая горячую кружку. Моя врачебная этика требовала промолчать и не лезть с банальными, пошлыми утешениями – за тридцать лет практики я слишком хорошо узнала, как выглядит и как пахнет терминальная стадия онкологии. Слова здесь были мусором.

– Когда ее не стало, я в городе дышать перестал, – продолжил он, методично, не глядя перетирая между грубыми пальцами сухую хвойную иголку. – Квартира давила бетоном. Вещи ее давили, запахи. Ушел сюда, перевелся на самый дальний кордон. Тайга вытянула. Она не жалеет, не гладит по голове, она просто заставляет тебя утром вставать, дрова рубить, печь топить, чтобы не замерзнуть насмерть. Ставишь одну ногу, потом вторую. Так и пошел дальше.

Я сидела на старом кедре, слушала гул ледяной воды и смотрела на профиль этого большого, изломанного жизнью, но не сломленного мужчины. Внутри меня медленно, с легким хрустом проворачивались невидимые шестеренки, навсегда меняя масштаб восприятия мира.

Я вспомнила свои последние недели. Вспомнила свою идеально вылизанную квартиру, тяжелый, удушливый запах нишевого парфюма Инги в моей прихожей, рыжие кожаные чемоданы Валентина. Вспомнила его недавний, жалкий визит на мою кухню с истеричным требованием отдать ему карту деда Бороздовой ради его великого амбициозного будущего и победы над любовницей.

Все это, казавшееся мне еще месяц назад глобальной катастрофой, концом света и крахом всей моей личности, здесь, у древнего ручья, внезапно необратимо съежилось. Превратилось в мелкую, незначительную пластиковую суету. Мой бывший муж не умирал в муках от неизлечимой болезни на моих руках. Мой дом не сгорел. У меня не было настоящей, непоправимой трагедии – у меня была просто оскорбленная женская гордыня, привычка быть удобной и липкий страх перед одинокой пенсией.

Сравнив честную, безысходную смерть близкого человека с предательством стареющего эстета, панически испугавшегося собственных морщин, я поняла, что абсолютно здорова.

Фантомная боль от ампутированного двадцатипятилетнего брака, которая тошнотворно пульсировала где-то под ребрами все это время, исчезла окончательно. Растворилась в терпком запахе чабреца и ледяных брызгах горной реки. Осталась только звенящая, прозрачная чистота, которую я теперь имела полное право заполнить чем угодно.

Я сделала последний глоток чая. Вернула пустую металлическую кружку инспектору.

Боль в натруженных мышцах ног и спины больше не вызывала страха. Она ощущалась правильной, честной платой за то, что мое тело функционирует, а легкие способны захватывать кислород. Я тяжело оперлась руками о шершавую кору, выпрямила спину и встала, проверяя устойчивость голеностопа. Подхватила с земли штурмовой рюкзак, привычным движением закинув его на плечо.

– Я дышу нормально, Донцов, – сказала я, поправляя воротник штормовки, защищающий шею от ветра. – Пошли дальше. До твоего закрытого квадрата и заимки Рыжий Камень нам еще топать и топать.

Слава поднял на меня взгляд. В его прищуренных, обветренных глазах скользнуло что-то живое и теплое, спрятанное глубоко под коркой многолетней профессиональной суровости. Он молча закрутил крышку термоса, убрал его в рюкзак и поднялся с земли, привычно поправив карабин на плече. Буран, отдыхавший в зарослях папоротника, тут же вскочил на лапы, готовый вести нас вперед.

Мы шагнули обратно в густую, плотную тень вековых сосен. Тайга бесшумно сомкнулась за нашими спинами, принимая в свои суровые объятия, стирая наши прошлые городские жизни в мелкую, безопасную пыль.

Глава 17: Искусственный свет (Валентин)

Глава 17: Искусственный свет (Валентин)

от лица Валентина

– Съедобная земля из дегидрированных маслин и эспума из ферментированной спаржи, – с заученной, почти механической гордостью произнес подошедший официант, ставя на прозрачный стеклянный куб микроскопическую тарелку неправильной формы.

Я опустил взгляд на эту кулинарную инсталляцию. На дне тарелки размазали нечто зеленоватое, присыпанное черной пылью. Мой желудок, привыкший за десятилетия к плотным, горячим ужинам, к наваристому борщу, куску хорошего мяса или хотя бы к нормальному, человеческому бутерброду с твердым сыром, мгновенно отозвался глухим, болезненным спазмом. От одного вида этой кислотной, искусственной пены к горлу подкатила изжога. Организм требовал калорий, а не концептуального искусства.

Я перевел взгляд с тарелки на зал. Элитная галерея современного искусства, переоборудованная из старого заводского цеха, была залита холодным неоновым светом. Музыка, которую ставил модный диджей за пультом в углу, не имела мелодии. Это был просто низкий, вибрирующий ритм, тяжелые басы которого отдавались прямо в моих зубных пломбах. Вокруг толпились люди. Молодые, быстрые, громкие. Женщины в странных асимметричных платьях, мужчины в кедах и костюмах оверсайз. Они пили коктейли странных цветов и обменивались короткими, рублеными фразами, в которых русские слова тонули в англоязычном бизнес-жаргоне.

Я стоял у бетонной стены, чувствуя себя так, словно меня выкорчевали с корнем и пересадили в пластиковый горшок с гидропоникой.

Тот самый дорогой, зауженный итальянский пиджак, который Инга заставила меня надеть, превратился в орудие средневековой пытки. Жесткая, формующая ткань с идеальной линией плеча была скроена на юношескую, не обремененную десятилетиями физического труда фигуру. Узкая пройма безжалостно врезалась в подмышки. Я не мог нормально вздохнуть полной грудью, не мог даже комфортно согнуть руку в локте, чтобы поднести к губам бокал с минеральной водой. Любое движение требовало неестественного напряжения. Этот пиджак заставлял меня держать спину прямо, как аршин проглотил, но это была не осанка победителя, а окоченение музейного экспоната.

Прошло уже три недели с того вечера, как Анфиса выставила меня из своей квартиры, защищая старую бумажную карту суковатой деревянной палкой. В ту минуту я смотрел в глаза женщины, с которой прожил четверть века, и не узнавал ее. В ней не было ни капли той удобной, мягкой покорности, к которой я привык. Она смотрела на меня с холодной медицинской брезгливостью.

И самое страшное заключалось в том, что мне некуда было отступить. Антон Круглый, владелец нашего ателье, выполнил свое обещание. После того как я запорол еще одну деталь из-за тремора рук и бессонницы, он просто указал мне на дверь. Без сантиментов и оглядок на мои прошлые заслуги. Я потерял свою мастерскую, свои инструменты, свой запах воска и стружки. Я стал официально безработным стариком в дорогом костюме.

Воздух дрогнул. Я почувствовал тяжелый, удушливый аромат амбры и горького миндаля за секунду до того, как Инга вынырнула из толпы.

Она выглядела безупречно. Строгий брючный костюм стального цвета сидел на ней как вторая кожа, волосы были гладко зачесаны назад. Рядом с ней шли двое мужчин в дорогих неформальных пиджаках. Инга не взяла меня под руку. Она приблизилась, и в ее глазах я прочитал холодную, оценивающую пустоту.

После того как я не смог забрать чертежи у Анфисы, я перестал быть для нее перспективным проектом. За эти три недели Инга успела со скандалом нанять и уволить двух бестолковых лесных проводников, которые не смогли провести ее дальше старых непроходимых болот, и сейчас она искала кого-то более матерого. А я окончательно превратился для нее в чемодан без ручки. Но сегодня я все еще был нужен ей для декорации.

– А вот и мой гениальный мастер, – звонко, с профессионально поставленной улыбкой произнесла Инга, обращаясь к своим спутникам. – Валентин работает с биоформами деревянных массивов. У него абсолютно уникальное чувство текстуры.

Двое инвесторов остановились напротив меня. Тот, что был постарше, с одутловатым лицом и дорогими часами на запястье, оценивающе скользнул по мне мутным, слегка пьяным взглядом. Его звали Эдуард.

– Наслышан, наслышан, – Эдуард сделал шаг вперед и панибратски, тяжело похлопал меня по плечу. Этот жест, который обычно позволяют себе начальники по отношению к подчиненным, обжег меня унижением. – Слушай, мастер. У меня тут сеть премиальных ритуальных услуг в городе расширяется. Элита сейчас помешана на экологии. Хотим запустить линейку дизайнерских вип-гробов из эко-шпона. Плавные линии, никакой классики, полное слияние с природой. Инга говорит, у тебя руки золотые. Возьмешься за прототипы? Денег не обижу.

Воздух в легких внезапно стал тяжелым и густым. Басы диджея превратились в отдаленный, глухой шум крови в ушах.

Я, Валентин Спицын. Человек, который реставрировал кабинеты девятнадцатого века. Человек, способный собрать соединение "ласточкин хвост" так, что не пролезет лезвие бритвы. Человек, который годами искал легендарную заимку Рыжий Камень ради великого искусства деревянного зодчества. И сейчас этот пьяный коммерсант предлагает мне делать гробы.

Мои челюсти сжались так сильно, что скрипнули суставы. Я нервно дернул кадыком, готовясь высказать этому дельцу все, что я думаю о его эко-шпоне. Готовясь защитить свою профессиональную гордость.

Но я промолчал.

Холодный, липкий страх парализовал голосовые связки. Я вспомнил, что у меня больше нет работы. Что моя карточка стремительно пустеет. Что я тотально, абсолютно зависим от этой женщины со стальным взглядом. Инга стояла рядом и не пыталась защитить мое достоинство. Наоборот, она звонко, поощряюще рассмеялась шутке инвестора.

– Отличная бизнес-модель, Эдик, – прощебетала она. – Мы обязательно обсудим спецификации.

Я выдавил из себя кривую, мертвую улыбку. Проглотил эту пощечину, чувствуя, как внутри меня, там, где раньше был стержень уважаемого мастера, что-то с сухим треском надломилось и осыпалось трухой. Я стал просто обслуживающим персоналом для их амбиций.

Спустя час официальная презентация инсталляций завершилась. Толпа начала редеть, перемещаясь к гардеробу. Инга подошла ко мне, быстро поправляя помаду, глядя в экран своего смартфона.

– Так, Валя, – бросила она деловым тоном, даже не поднимая глаз. – Мы с Эдуардом и ребятами едем на афтепати в закрытый клуб. Нужно дожать их по контрактам на интерьеры. Тебе там делать нечего. Ты выглядишь серым и уставшим, только фон будешь портить. Я вызвала тебе бизнес-класс. Машина уже у входа. Езжай домой, ложись спать.

Она развернулась на высоких каблуках и растворилась в толпе, оставив меня стоять у бетонной стены с пустым стаканом в руке.

Такси действительно ждало меня. Черный, начищенный до блеска седан с кожаным салоном. Я опустился на мягкое заднее сиденье. В машине пахло дорогим ароматизатором и успехом. Но я чувствовал себя выброшенной на обочину старой вещью, которую аккуратно упаковали в красивую коробку, чтобы не портить вид.

За окном мелькали неоновые вывески мегаполиса. Разноцветные огни скользили по моему лицу, подчеркивая каждую глубокую морщину.

– Шеф, притормози у какого-нибудь круглосуточного супермаркета, – попросил я водителя. Голос прозвучал сипло, словно я наглотался стекольной пыли.

– Понял. Через пару кварталов будет большой сетевой, – кивнул таксист.

Машина мягко остановилась у ярко освещенных автоматических дверей. Я вышел под колючий ночной ветер. Внутри супермаркета гудели люминесцентные лампы, заливая ряды продуктов мертвенно-белым светом. Я прошел мимо полок с готовой едой, даже не взглянув на них, и направился прямиком в алкогольный отдел.

В умном доме Инги невозможно было найти нормальное спиртное. Там хранились только пакеты с матчей, какие-то водоросли в порошках и пара бутылок мутного органического биодинамического вина, от которого во рту оставался привкус кислой земли. Мне нужно было что-то крепкое. Что-то, способное заглушить этот унизительный вечер.

Мой взгляд скользил по полкам. В этом обычном, массовом магазине не было моего любимого винтажного коньяка. Не было тех благородных, выдержанных в дубовых бочках напитков, которые я привык неспешно цедить вечерами в своем старом кресле. Были только шеренги одинаковых, дешевых бутылок с яркими этикетками.

Я протянул руку и взял обычный коньяк средней руки, произведенный на каком-то массовом заводе. Тот самый ширпотреб, который я всегда презирал. Эстет, ценитель прекрасного, я стоял у кассы и расплачивался за дешевое пойло, избегая взгляда усталой кассирши. Этот компромисс был окончательным доказательством моего падения.

Квартира Инги встретила меня идеальной, пугающей чистотой. Система умного дома автоматически включила приглушенный свет в коридоре. Встроенные в стены очистители воздуха бесшумно шелестели фильтрами, уничтожая любые запахи. Здесь не пахло ничем. Ни духами, ни едой, ни жизнью. Абсолютный вакуум.

Я стянул с себя этот проклятый итальянский пиджак. Просто сбросил его с плеч, не заботясь о том, что ткань помнется, и швырнул на идеальный белоснежный диван в гостиной. Свобода движений вернулась, но дышать легче не стало. Грудь сдавило тяжелым, ледяным обручем.

Пройдя на кухню, где все поверхности блестели белым глянцем и хромом, я достал из шкафчика стакан. Это был дизайнерский шедевр – асимметричный, с геометрически неправильными гранями. Его было физически неудобно держать в руке, грани впивались в ладонь. Но в этом доме всё было подчинено форме, а не содержанию.

Я свернул пробку с купленной бутылки и плеснул коньяк на два пальца. Не стал греть стекло в ладони, не стал вдыхать букет. Просто запрокинул голову и сделал большой глоток. Резкая, сивушная жидкость обожгла пересохшее горло, заставив меня судорожно закашляться. На глаза навернулись слезы.

Я опустился на жесткий барный стул из холодного металла. Включил локальную светодиодную подсветку над островом. Резкий, безжалостный свет ударил по моим рукам, лежащим на столешнице.

Я смотрел на них, не мигая. Сухая, истонченная кожа. Выступающие узлы синих вен, похожие на переплетенные корни. Россыпь коричневых возрастных пятен. Деформированные десятилетиями работы с твердым деревом суставы пальцев. Я так отчаянно пытался убежать от этих признаков увядания. Я разрушил свою семью, бросил преданную жену, изменил всем своим привычкам, чтобы купить билет в молодость. И что я получил? Я сижу в чужой холодной квартире, пью дешевый коньяк из неудобного стакана, пока моя молодая женщина продает меня производителям гробов.

Желудок, пустой с самого утра, снова свело голодным спазмом. И в эту секунду, усиленная алкоголем, на меня обрушилась ольфакторная галлюцинация.

Мой мозг, уставший от запаха озона и стерильности, внезапно с физиологической яркостью воспроизвел аромат нашей с Анфисой старой прихожей. Я почти наяву почувствовал запах заварного теста и настоящего, густого масляного крема. Те самые четыре эклера из местной кондитерской в Лесных Ключах. Они лежали в порванном бумажном пакете на натертом пчелиным воском паркете. Анфиса принесла их для меня, после тяжелой, двенадцатичасовой смены в поликлинике. А я брезгливо поджал губы и перешагнул через них в своих начищенных туфлях, чтобы не испачкать подошву.

К горлу подкатил тяжелый, удушливый ком. Дыхание перехватило.

Я медленно провел раскрытой ладонью по гладкой, искусственной поверхности столешницы. Холодный композитный камень не отдавал никакого тепла. Он был мертвым.

Больше всего на свете, до ломоты в костях, мне сейчас хотелось почувствовать под подушечками пальцев обычную, шероховатую древесную стружку из моего старого цеха. Хотелось услышать мерное бульканье тяжелой чугунной кастрюли на плите. И тихий, спокойный голос Анфисы. Но путь назад был сожжен. Мой билет в эстетику оказался билетом в один конец, прямо в этот пластиковый, сияющий ад. И я сам, своими руками, оплатил полную стоимость.