Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22: Запах старого дерева

Глава 22: Запах старого дерева

Монотонный, натужный скрип старых резиновых дворников, размазывающих потоки ледяного дождя по лобовому стеклу УАЗа, работал как гипнотический метроном. Трехкилометровый пеший марш по темной, разбитой лесовозной колее остался позади, слившись в памяти в единое, выматывающее грязевое пятно. Мы добрались до оставленной на опушке машины уже в полной темноте и теперь ехали на кордон.

Я сидела на пассажирском сиденье, привалившись виском к дребезжащему боковому окну, и смотрела на свои руки, неподвижно лежащие на коленях. Наспех намотанная еще там, на болоте, марля давно пропиталась сукровицей, серой сланцевой пылью и грязью. Бинты подсохли и превратились в жесткий, стягивающий панцирь, который отзывался тупой, дергающей болью при малейшем шевелении пальцев.

В кабине внедорожника густо пахло мокрой собачьей шерстью – Буран тяжело дышал на заднем сиденье, свернувшись плотным клубком. Этот запах смешивался с едким дизельным выхлопом и сухим жаром от раскаленного пластика старой советской печки, которая изо всех сил пыталась прогнать въевшуюся в наши кости осеннюю сырость.

Мы молчали. На пустые разговоры просто не осталось физических сил. Я скосила глаза на Славу. Инспектор вел машину уверенно, переключая тугие передачи кондовым рычагом, но я видела, как плотно, до белых желваков, сжаты его челюсти. Он сидел неестественно прямо, стараясь ни на миллиметр не опираться на спинку водительского кресла. Тот отчаянный, силовой рывок на торфянике, когда он тащил на паракорде запаниковавшую Ингу из трясины, не прошел даром. Его старые протрузии и грыжи в пояснице снова напомнили о себе глухой, стягивающей болью. Слава не был неуязвимым супергероем из дешевых женских романов. Он был взрослым, измотанным мужчиной, чьи ресурсы сегодня были вычерпаны до самого дна.

Тяжелый металлический бампер УАЗа мягко ткнулся в высокую поленницу возле знакомой бревенчатой избы. Фары выхватили из мрака струи дождя, которые уже начали перемежаться с мелким, колючим снегом. Зима вступала в свои права.

– Приехали, – хрипло, прочистив пересохшее горло, бросил Слава и заглушил мотор.

Мы вывалились из теплой кабины прямо под ледяные плети осадков и в несколько быстрых, тяжелых шагов преодолели расстояние до крыльца. Внутри кордон встретил нас выстуженной, глухой темнотой.

Моя мышечная память, натренированная двадцатью пятью годами брака, сработала рефлекторно, в обход усталого мозга. Всю свою прошлую жизнь я суетилась, создавая Валентину комфорт: подавала ужины, включала свет, забирала из рук пальто. Я по инерции дернулась вперед, пытаясь нащупать на деревянном столе керосиновую лампу. Изрезанные ладони мгновенно отозвались такой слепящей, горячей вспышкой боли, что я тихо зашипела, прижав руки к груди. Я поняла, что не могу даже ухватиться за собачку молнии на собственной мокрой штормовке.

– Сядь. Я сам всё сделаю, – голос Славы прозвучал в темноте ровно и властно, пресекая мою суету.

Он не ждал от меня обслуживания. Он категорически не был тем самым инфантильным бытовым инвалидом, который теряется в пространстве без женской указки. Слава двигался в абсолютном мраке с экономной, математически выверенной грацией человека, который знает в этом доме каждую щепку. В воздухе сухо чиркнула спичка, на секунду выхватив из темноты его красное, обветренное лицо. Загорелся желтый фитиль лампы. Затем инспектор тяжело опустился на колени перед массивной кирпичной печью-буржуйкой. Сухая береста, уложенная под березовые поленья, занялась мгновенно, жадно затрещав и выбрасывая снопы искр.

Спустя пятнадцать минут ледяная сырость в избе начала отступать, сдаваясь под напором открытого огня. Пространство заполнилось густым, смолистым запахом старого дерева, нагретого чугуна и сушеных трав, пучками висящих под потолком. Это был кардинально другой, непривычный мне уют. Он не имел абсолютно ничего общего с вылизанной до стерильности квартирой Инги или с моим идеальным, натертым пчелиным воском паркетом. Это было базовое, честное первобытное тепло, которое просто спасало жизнь.

Я тяжело опустилась на застеленный сукном деревянный топчан и потянулась к ногам. Расшнуровать жесткие треккинговые ботинки изрезанными пальцами оказалось той еще задачей, но я справилась. Стянув тяжелый нубук, я блаженно вытянула ноги в толстых термоносках, позволяя ступням дышать. Кевларовая шнуровка отработала на отлично – мой некогда травмированный голеностоп слегка ныл от чудовищной дневной перегрузки, но связки держали сустав монолитно, без единого намека на отек.

На печи недовольно зазвенел крышкой старый металлический чайник. Я подтянула к себе свой штурмовой рюкзак, стоящий на полу, и, кривясь от стреляющей боли в ладонях, вытащила плотный зип-пакет с медицинской аптечкой.

– Давай сюда, – Слава подошел, мягко, но непреклонно забрал у меня пакет и сел напротив, придвинув табурет вплотную к моему топчану. – Командуй, старшая сестра. Сам я твои хитрые хирургические пластыри клеить не умею.

Никакой киношной магии или романтического, безболезненного сшивания ран ржавой иголкой не последовало. Началась сухая, жестокая полевая медицина.

– Сначала перекисью. Размочи бинты, иначе отдерем вместе с кожей, – скомандовала я, вытягивая руки вперед.

Слава обильно смочил марлю. Перекись водорода зашипела, вспениваясь грязной белой шапкой. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром снимал присохшую ткань, не делая резких движений. Я стиснула зубы до скрежета в челюстных суставах, чувствуя, как холодный воздух обжигает открытые, глубокие порезы от сланцевой породы. Затем инспектор щедро залил раны раствором хлоргексидина. Антисептик безжалостно вымывал из тканей каменную пыль и болотную грязь.

– Терпи, Спицына. Заражение нам тут ни к чему, – тихо приговаривал он. Его большие, огрубевшие пальцы, способные одним ударом свалить браконьера, сейчас работали с удивительной, ювелирной осторожностью хирурга.

Я подсказывала, как правильно наложить стрипы – тонкие стягивающие полоски. Слава послушно сближал разошедшиеся края кожи, фиксируя их намертво поперечными пластырями, а затем закрывал всё это чистым, тугим слоем белого бинта.

Когда с моими руками было покончено, он попытался убрать аптечку, но я не позволила ему встать.

– Теперь твоя очередь, Донцов. Показывай ладони, – я кивнула на его руки.

Он попытался отмахнуться, спрятав кисти, но я смотрела на него жестко и требовательно, не моргая. Он тяжело вздохнул и сдался, раскрыв ладони под светом керосиновой лампы. Я внутренне содрогнулась. Кожа на его руках была содрана до кровавого мяса – это были жестокие, глубокие ожоги трения. Последствия того момента, когда он голыми руками, без перчаток, тянул намокший паракорд, выкорчевывая тяжелую Ингу из трясины.

Мои забинтованные пальцы были непослушными, повязки мешали мелкой моторике, но я методично, с привычной профессиональной дотошностью густо смазала его раны мазью с антибиотиком и наложила повязки. Это был странный, тихий танец заботы двух взрослых, изломанных жизнью людей. Никто не ныл, никто не строил из себя слабую жертву обстоятельств. Мы просто молча чинили друг друга, латая поврежденные оболочки.

Слава убрал остатки медикаментов обратно в пакет, ополоснул руки над жестяным умывальником в углу избы и заварил чай. Он поставил две горячие эмалированные кружки на край деревянного стола. Мы сидели рядом, плечом к плечу, глядя на открытую дверцу печи, где ровно и жарко пульсировали рубиновые угли. За окном неистовствовал ветер, бросая пригоршни мокрого снега в мутное стекло.

– Конкурентов у нас больше нет, – произнес Слава, не отрывая взгляда от огня. Голос его звучал ровно и глухо. – Девчонка в этот лес больше ни ногой, у нее теперь психологическая травма на всю оставшуюся жизнь. Мишка-Рваный тоже в ту сторону не сунется, он свой задаток отработал и сейчас где-нибудь водку глушит. Завтра выспимся, выйдем засветло и возьмем заимку в абсолютно спокойном темпе. Без сыпухи, беготни и надрывов.

– Да, – коротко согласилась я, обхватывая кружку забинтованными ладонями. Нагретый металл приятно грел озябшую кожу сквозь слои марли.

Повисла плотная, густая тишина. Она совершенно не давила на барабанные перепонки, в отличие от той оглушающей, ядовитой пустоты, которая поселилась в моей квартире после ухода Валентина. В этой лесной тишине было комфортно, безопасно дышать.

Слава медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его выцветшие, серые глаза с сеткой глубоких морщин в уголках внимательно изучали мое лицо. Обветренное, без грамма макияжа, с покрасневшим носом и растрепавшимися седыми прядями, навсегда выбившимися из моего строгого поликлинического пучка. Затем он перевел взгляд на мои руки, лежащие на коленях. Белые медицинские бинты резко, тревожно выделялись на фоне темной мембранной ткани брюк.

Он не стал произносить пошлых комплиментов о моей смелости или женской красоте. Не стал жалеть меня вслух или говорить красивые, пустые слова, которые обычно произносят в дешевых мелодрамах. Мужчины его склада вообще не тратят слова впустую, они доказывают всё действием.

Слава подался вперед. Он медленно, очень бережно накрыл мою правую ладонь своей большой, перебинтованной рукой. А затем он просто опустил голову. Его жесткая борода чуть кольнула мою кожу. Он прижался сухими губами к моему запястью, прямо там, где заканчивался край жесткого хирургического бинта. Туда, где под тонкой кожей ровно и сильно бился мой пульс.

Внутри меня словно с оглушительным звоном оборвался натянутый до предела стальной трос.

Всю мою сознательную жизнь Валентин воспринимал мои руки исключительно как должное. Как удобный, функциональный инструмент, который бесперебойно гладит идеальные стрелки на его шерстяных брюках, вымешивает тугое тесто для пельменей и содержит его хрупкий эстетский мир в стерильной больничной чистоте. Он брезгливо отказался от меня, потому что эти руки покрылись возрастными пигментными пятнами и перестали вписываться в его иллюзию вечной молодости.

А человек, сидящий сейчас рядом со мной в пропахшей дымом избе, целовал мои изрезанные, испачканные руки с абсолютным, безоговорочным мужским уважением. Он целовал мою стойкость. Мою способность не сдаться на сланцевом обрыве, когда камни уходили из-под ног. Мою внутреннюю силу, которую я сама в себе так долго и тщательно хоронила под слоем правильного быта.

В этот короткий, обжигающе честный момент фантомная боль от ампутированного двадцатипятилетнего брака, которая всё еще тлела где-то на задворках моего сознания, исчезла окончательно. Выветрилась, как угарный газ через открытую форточку. Я почувствовала себя не брошенной пенсионеркой, не процедурной медсестрой и не удобной бытовой функцией. В свои шестьдесят лет я почувствовала себя живой, желанной и настоящей Женщиной.

Я не отдернула руку. Я не стала смущенно прятать взгляд. Я просто закрыла глаза, позволяя этому горячему, живому теплу проникнуть в самую кровь и раствориться в ней.

Слава мягко отстранился, задержав долгий взгляд на моем лице, и чуть заметно, одними уголками губ улыбнулся в усы. Без суеты, не нарушая возникшей гармонии неловкими движениями или лишними разговорами, он поднялся со скамьи.

– Тебе надо поспать, Анфиса. Завтра будет финиш, – его голос прозвучал низко и хрипловато.

Он развернул на широком деревянном топчане чистый, толстый зимний спальник, молча уступая мне самое теплое место у печи, а сам бросил туристическую пенку прямо на дощатый пол, в дальнем, более прохладном углу избы. Буран тут же свернулся калачиком у его ног, тяжело вздохнув во сне.

Я легла поверх спальника, даже не снимая флисовой кофты. Тело равномерно гудело от перенесенных за день чудовищных нагрузок, но это была правильная, благостная усталость. Слава наклонился и задул керосиновую лампу. Изба погрузилась в мягкий, бархатный полумрак, освещаемый лишь неровными оранжевыми отблесками из поддувала печи.

Шум дождя по крыше работал как мощное природное снотворное, но я не торопилась проваливаться в темноту.

Превозмогая тупую боль в перебинтованных пальцах, я потянулась к своему рюкзаку, стоящему на полу у изголовья. Осторожно, чтобы не шуршать застежками, расстегнула боковой карман и вытащила плотный влагозащитный пакет. Мои пальцы нащупали сквозь пластик хрупкую, столетнюю кальку Зои Бороздовой.

Я лежала на спине, прижимая пакет к груди. Завтра утром, когда этот ледяной дождь закончится, мы преодолеем последние километры тайги. Мы вскроем тайну легендарного мастера, которую мой бывший муж маниакально искал десятилетиями. Но теперь я делала это не ради того, чтобы отомстить Валентину. Не ради того, чтобы утереть нос его алчной, пластиковой любовнице, которая сейчас дрожит от холода и унижения в своем внедорожнике на пути в город.

Я делала это исключительно ради себя. Ради того, чтобы поставить жирную, окончательную точку в своей прошлой, удобной жизни и начать новую. И я была готова к тому, что ждало меня завтра в конце этого маршрута. Я сунула карту обратно в рюкзак, укрылась краем спальника и уснула глубоким, спокойным сном.

Глава 23: Хозяин «Рыжего Камня»

Глава 23: Хозяин «Рыжего Камня»

Самое мерзкое в глубоких порезах на ладонях – это то, что ты в одночасье теряешь свою главную, базовую точку опоры. Вчерашние рваные раны от острых краев сланцевой породы, туго стянутые под медицинским бинтом, напоминали о себе при каждой попытке схватиться за ствол дерева, чтобы удержать равновесие. Боль пульсировала горячими, дергающими толчками, отдавая по нервным волокнам куда-то вверх, в предплечья. Мне приходилось идти, балансируя исключительно за счет силы ног и вестибулярного аппарата, держа травмированные кисти полусогнутыми на уровне груди, в точности так, как это делают хирурги перед входом в стерильную операционную.

Ночной ледяной дождь со снегом, который мы переждали в теплой избе на кордоне, к утру субботы превратил тайгу в жестокую полосу препятствий. Температура упала чуть ниже нуля. Земля раскисла, а затем схватилась жесткой коркой. Обнаженные корни вековых кедров покрылись тонкой, коварной наледью, пожухлый осенний папоротник стоял стеклянным от инея и то и дело цеплялся за ткань моих мембранных штанов, оставляя на них мокрые, грязные полосы. Воздух был стылым, тяжелым, он густо пах прелой корой, влажной хвоей и холодной, перекопанной кабанами почвой. Подтаивающие капли срывались с тяжелых еловых лап и метко летели за воротник штормовки, заставляя невольно ежиться.

Слава шел впереди, метрах в семи. Его широкая спина в выцветшей брезентовой куртке ритмично маячила между темными, монументальными стволами деревьев. Он двигался тяжело, чуть скованно – вчерашние перегрузки на торфяном болоте явно не прошли бесследно для его проблемной поясницы. Но при этом он переносил вес с ноги на ногу с математической, выверенной точностью старого ледокола, продавливающего арктические торосы. Инспектор не оборачивался каждые пять минут, не спрашивал тревожно, как я себя чувствую, и не пытался подать мне руку на сложных участках. По звуку моих шагов и хрусту ледяной корки под подошвами он безошибочно контролировал наш общий темп.

И я была безмерно благодарна ему за это отсутствие снисходительной, унизительной опеки. Вчерашний вечер, когда он бережно обрабатывал мои сбитые руки, а затем просто поцеловал запястье, перевел наши отношения в совершенно иную, взрослую плоскость. В этом жесте не было суетливой романтики, попытки быстро затащить в постель или самоутвердиться. Это было спокойное, монолитное признание меня как равного партнера, выдержавшего проверку на прочность. Мы стали одной командой, и теперь нам не нужно было тратить дыхание на пустые, заполняющие тишину разговоры.

Я глубоко втянула носом обжигающе холодный воздух. Легкие работали ровно, без сбоев. Квадрицепсы бедер налились плотным, рабочим свинцом, тридцатилитровый рюкзак привычно давил на ключицы, но это больше не пугало. Мое шестидесятилетнее тело, годами тренированное многочасовыми сменами в поликлинике, окончательно адаптировалось к рельефу. Заживший голеностоп, намертво зажатый кевларовой шнуровкой тяжелого треккингового ботинка, держал сустав надежно, как в бетонной опалубке.

Идя по этому влажному, неприветливому лесу, я поймала себя на удивительном ощущении прозрачной, звенящей пустоты в голове. В моем сознании больше не крутились обиды на бывшего мужа. Память о Валентине, о его идеальных рыжих кожаных чемоданах и истеричном визите на мою кухню окончательно выцвела, превратившись в старую, неинтересную газетную вырезку. Вчерашняя картина с Ингой, барахтающейся в болотной жиже в своем дорогом кашемировом пальто, казалась теперь чем-то нелепым, происходящим в другой, искусственной вселенной. Здесь, среди мокрых камней и серого неба, имели значение только прочность обуви, сухие спички в кармане и твой следующий шаг. Это был честный, первобытный дзен, который вычистил из меня всю городскую шелуху до самого основания.

К полудню характер тайги начал заметно меняться. Густой, мрачный ельник постепенно расступился, уступая место высоким, корабельным соснам. Земля стала тверже, каменистее. Мы вышли в скрытую скалистыми выступами лощину, образующую естественную, закрытую от пронизывающих ветров чашу. Воздух здесь был неподвижным, сухим и каким-то торжественным.

Слава замедлил шаг и остановился, сдвинув на затылок промокшую вязаную шапку. Он молча указал забинтованной рукой вперед.

Я подошла ближе, встала плечом к плечу с инспектором и перевела дыхание.

Прямо перед нами, на небольшом природном возвышении, окруженном плотным кольцом вековых деревьев, стояла заимка «Рыжий Камень».

Это не был сказочный терем из детских книжек, и уж тем более постройка не походила на покосившиеся, гнилые лачуги местных охотников, которые мне доводилось видеть на окраинах нашего поселка. Я простояла на месте несколько минут, забыв о саднящих ладонях, просто вглядываясь в строгие линии этого строения. Двадцать пять лет жизни под одной крышей с талантливым реставратором не прошли даром. Я не умела держать в руках стамеску, но я впитала в себя терминологию, понимание текстур и узлов на уровне мышечной памяти, слушая монологи мужа за вечерним чаем. И сейчас мой взгляд автоматически препарировал архитектуру дома.

Сруб был поставлен из отборной уральской лиственницы. За сто с лишним лет суровых зим, проливных дождей и ветров дерево не сгнило, оно лишь потемнело, приобретя благородный, глубокий цвет воронова крыла. Древесина стала твердой, как оружейная сталь. Заимка тяжело вросла в землю, ее нижние венцы скрылись под слоем мха и хвои, но геометрия здания оставалась безупречной. Дом не перекосило ни на миллиметр.

Я видела идеальную подгонку массивных бревен. Мастер рубил углы "в обло", с остатком, подгоняя каждый ствол так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие хирургического скальпеля. Никаких железных скоб или гвоздей, которые ржавеют и разрывают породу изнутри. Только дерево, безупречно вошедшее в дерево. Крыша, крытая потемневшим тесом, сохранила правильный, выверенный десятилетиями уклон. Небольшие окна без стекол смотрели на нас пустыми, но ровными глазницами. Крыльцо на массивных, вытесанных вручную столбах казалось монолитным продолжением самой земли.

В этот момент, глядя на почерневшую лиственницу, я физически ощутила мощь, пот и гениальность безымянного человека, деда злой старухи Бороздовой, который возвел это чудо в глухой чащи. Это был труд истинного творца, не требующего признания на модных светских выставках и не прячущегося за иностранными терминами. Теперь мне стало предельно ясно, почему Валентин годами маниакально бредил этим местом. Он, со своим эстетским профессиональным нюхом, понимал, что внутри этой коробки скрыт Святой Грааль столярного искусства. И именно поэтому я не могла позволить городской девочке Инге превратить это наследие в конвейерную штамповку.

– Крепко срублено. На века ставили, – низким голосом вполголоса произнес Слава, нарушив звенящую тишину лощины. Он поправил ремень карабина на плече. – Пошли, Анфиса. Посмотрим, что дед Бороздовой внутри оставил.

Мы сделали несколько осторожных шагов по пружинящему ковру из сосновых иголок, направляясь к потемневшему крыльцу.

Внезапно лайка Буран, деловито трусивший чуть впереди хозяина, остановился как вкопанный.

Поведение собаки изменилось за долю секунды. Густая серая шерсть на загривке пса встала жестким, колючим гребнем. Буран поджал пушистый хвост, медленно попятился назад, прижимаясь боком к ноге Славы, и издал глухой, вибрирующий, нервный рык. Инстинкт животного уловил скрытую угрозу задолго до того, как наши человеческие рецепторы смогли хоть что-то распознать.

Слава мгновенно считал реакцию своего пса. Инспектор остановился и вскинул правую руку, сжатую в кулак – универсальный тактический жест лесовиков "замри".

Я застыла на месте, даже не успев перенести вес на другую ногу. Лесная тишина, которая минуту назад казалась умиротворяющей и торжественной, внезапно стала плотной, натянутой до предела. Я слышала только стук собственной крови в висках и тяжелое, клокочущее дыхание Бурана.

Из черного, не просматриваемого пространства под массивными ступенями крыльца донесся ответный звук.

Это был низкий, утробный, раскатистый рык. Он не имел ничего общего с обычным собачьим лаем, которым деревенские цепные псы отгоняют чужаков от заборов. Этот звук рождался глубоко в грудной клетке крупного зверя и вибрировал так, что казалось, резонирует сама промерзшая земля под нашими подошвами.

Из густой тени под крыльцом медленно, по-волчьи стелясь по жухлой траве, вышло животное.

В нем не было никакой киношной мистики, светящихся глаз или преувеличенной демонической жути. Это была голая, суровая биология выживания. Перед нами стоял огромный, одичавший волкособ – помесь серого лесного волка и крупной промысловой собаки, чьи предки, возможно, когда-то принадлежали заблудившимся охотникам.

Зверь был пугающе худым, его ребра отчетливо проступали под свалявшейся в грязные ледяные колтуны темно-бурой шерстью. На широкой лобастой морде и рваном левом ухе белели старые, глубокие рубцы от прошлых таежных схваток. Волкособ опустил крупную голову ниже уровня напряженных плеч, плотно прижал уши и оскалил пожелтевшие, сломанные клыки. В его мутных, янтарных глазах не было ни грамма страха, ни желания убежать. Зверь защищал свое логово, свою единственную безопасную территорию от вторжения чужаков. И судя по напряженным мышцам задних лап, он был готов убивать.

Слава отреагировал на рефлексах человека, годами работавшего в экстремальных условиях Севера.

Он сделал быстрый, скользящий шаг в сторону, полностью задвигая меня за свою надежную спину. В его движениях не было суеты. Одним слитным, текучим движением, превозмогая боль в обожженных, перебинтованных ладонях, инспектор скинул с плеча свой тяжелый охотничий карабин и вскинул его на уровень глаз, жестко упирая приклад в плечевую впадину.

В звенящей тишине лощины раздался оглушительно громкий, сухой металлический щелчок.

Слава большим пальцем, обмотанным белой марлей, перевел предохранитель в боевое положение. Его указательный палец лег на изгиб спускового крючка. Я стояла вплотную за его спиной, вдыхая резкий запах оружейной смазки, исходящий от нагретого в руках металла, и смотрела на напряженные мышцы его шеи. Инспектор был спокоен и смертоносен. Он готовился выстрелить зверю прямо в голову, чтобы остановить неминуемый бросок и защитить меня.

Время растянулось в вязкую, прозрачную патоку.

Я смотрела на оскаленную пасть загнанного в угол животного, на ствол оружия, направленный ему между глаз, и мой медицинский мозг работал с лихорадочной скоростью. Если Слава сейчас нажмет на спуск, грохот выстрела разорвет вековую тишину этого места в клочья. Горячая кровь убитого зверя навсегда осквернит эти черные, идеальные бревна. Волкособ не был монстром, он был просто голодным, измученным животным, выполняющим свой природный инстинкт. Начать наше обретение наследия гениального мастера с жестокого, бессмысленного убийства на пороге его дома казалось мне в корне неправильным.

Я должна была это остановить. У меня в рюкзаке, под слоями запасной одежды, лежала моя походная аптечка, а в ней – решение, которое не требовало свинца. Выдохнув сквозь сжатые зубы, я положила свою забинтованную ладонь на плечо инспектора, готовясь нарушить тишину.