Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 28: Гнев тайги

Глава 28: Гнев тайги

– Держись правее, если потащит вниз на сыпухе. Падай на бок. Лицо береги. И рюкзак, – голос инспектора прозвучал глухо из-за натянутого до самого носа толстого шерстяного баффа.

Слава жестко дернул нейлоновую стропу на моей груди, проверяя крепление штурмового мешка. Там, на самом дне, в герметичных пластиковых пакетах с закручивающимися клапанами, лежал столетний труд купеческого мастера. Мои руки в пропитанных марлевых панцирях сиротливо висели вдоль туловища. На морозе фаланги потеряли гибкость, превратившись в непослушные, деревянные придатки. Я не могла даже застегнуть тугую молнию собственной штормовки до подбородка, поэтому Слава сделал это сам. Его обожженные, перебинтованные пальцы двигались неловко, он тихо шипел сквозь зубы от боли, но молнию затянул до самого конца, отсекая шею от сквозняков.

Мы стояли в стылом тамбуре заимки. За толстыми бревнами из мореной лиственницы ревела уральская непогода. Снежный шквал, начавшийся вчера вечером и заперший нас в избушке, к раннему утру сменился ледяным дождем при пограничной минусовой температуре. Дикого волкособа под крыльцом не было видно – инстинкт выживания заставил зверя уйти глубже в сухую нору под фундаментом еще ночью.

Инспектор навалился плечом на кованую ручку, толкая тяжелое дверное полотно. Механизм со стоном поддался, и в нас мгновенно ударил плотный поток колючей мокрой крошки. Оставив позади благородный запах старого дерева и вековой пыли, мы шагнули прямо в бушующий ледяной ад.

Путь назад не обещал быть легким, но реальность превзошла самые мрачные медицинские прогнозы моего мозга. Чтобы вернуться к лесовозной колее, где ждал УАЗ, нам предстояло для начала выбраться из лощины и снова перевалить через Каменную гряду. Вчера это был сухой, хоть и осыпающийся сланец. Сегодня каменный горб покрылся тонкой, невидимой глазу стеклянной глазурью. Ледяной панцирь сковал склон, сделав любой неосторожный шаг фатальным.

Я дышала носом, чувствуя, как морозный воздух обжигает гортань. Мой заживший правый голеностоп, намертво затянутый кевларовыми шнурками треккингового ботинка, держал сустав надежно, как в бетонной опалубке. Но на крутом подъеме вся ударная нагрузка приходилась на бедра и икры. Из-за изрезанных ладоней я не могла использовать руки для страховки. Каждое прикосновение к заледенелому камню отдавалось жгучими пульсациями сквозь бинты, заставляя невольно морщиться.

Слава шел на полметра впереди. Он не спрашивал тревожно, как я себя чувствую, не тратил драгоценное дыхание на пустые слова подбадривания. Он работал. В его правой руке тускло поблескивал широкий охотничий нож, который он тщательно правил прошлым вечером у печи. На самых скользких сбросах инспектор с силой бил тяжелым металлическим навершием рукояти по намерзшему льду, скалывая корку, а затем самим лезвием вырубал в спрессованном мерзлом грунте подобие ступеней.

– Сюда ставь правую, – бросал он коротко сквозь завывание ветра, перекрывая шум стихии.

Я ставила ногу с агрессивным протектором в вырубленную ямку, переносила вес, осторожно балансируя корпусом. Вниз смотреть не имело смысла – там крутилась серая, снежная мгла, проглотившая дно лощины. Квадрицепсы горели изматывающим огнем. Тридцать литров за спиной неумолимо тянули вниз, ломая привычный центр тяжести. Но в голове стояла звенящая, хирургическая ясность. Никаких мыслей о Валентине, о его жалких истериках на моей кухне или пустых глазах молодой Инги, увязшей в болоте. Только следующий камень. Следующий уступ. Следующий вдох.

Мы преодолели подъем, перевалили через плоский, выдутый ветрами гребень и начали затяжной спуск. Если идти вверх было тяжело физически, то спускаться по ледяной корке оказалось невыносимо психологически. Приходилось ставить стопу боком, буквально вгрызаясь краем подошвы в породу, чтобы не уехать вниз, как на санках. Слава натянул кусок нейлонового паракорда на самом опасном отрезке, и я скользила вдоль него, прижимаясь плечом к скале, стирая мембранную ткань куртки о жесткий сланец.

Когда мы наконец миновали каменную гряду и спустились в старый хвойный лес, ветер заметно стих, запутавшись в могучих кронах вековых кедров. Звуковой фон изменился: вместо оглушающего воя появился монотонный, тяжелый гул капель, разбивающихся о ветви. Но рельеф подкинул новую, изощренную проблему. Камень под ногами сменился раскисшей уральской глиной.

Непрерывный ночной ливень превратил лесную подстилку из перегнившей хвои и суглинка в вязкое, склизкое месиво. Земля под тяжелыми ботинками чавкала и предательски разъезжалась в стороны.

Усталость накатывала тяжелыми, серыми волнами, словно кто-то методично выкачивал из меня кислород. Мое шестидесятилетнее тело, выжатое ночевкой на деревянном полу и непрерывным адреналиновым напряжением, начало сдавать позиции. Мышцы голени противно, мелко подрагивали при каждом шаге. Вода ручьями стекала по гладкому капюшону мембранной штормовки, пробираясь за шиворот неприятной холодной струйкой. Пальцы ног давно онемели, превратившись в бесчувственные колодки.

Слава по-прежнему держал дистанцию в один шаг, словно затылком чувствуя степень моего истощения. Буран трусил рядом, уныло поджав мокрый пушистый хвост, стараясь наступать точно в глубокие следы хозяина.

Мы спускались по крутому склону неглубокого, густо заросшего колючим кустарником оврага. Я перенесла вес на левую ногу, выискивая взглядом надежную опору среди бурой жижи. Под слоем грязи скрывался толстый, узловатый корень старой сосны. За ночь потоки дождевой воды смыли с него землю, отполировав кору до состояния гладкой кости.

Рельефная резина моего ботинка скользнула по мокрой древесине без малейшего сопротивления, словно по куску мыла. Опора мгновенно ушла из-под ног.

Биомеханика падения сработала рефлекторно, быстрее, чем я успела испугаться. Мое тело резко завалилось назад и вбок. В первую долю секунды мозг отдал инстинктивный, животный приказ – выбросить руки назад, чтобы смягчить неминуемый удар о промерзшую землю. Но тут же включился внутренний медицинский блок: если я со всего маху приложусь изрезанными, воспаленными ладонями о мерзлую глину, швы разойдутся, и болевой шок просто выключит мое сознание. Я судорожно прижала перебинтованные кисти к груди, группируясь и готовясь к жесткому удару позвоночником о корни.

Удара не последовало.

Слава, чьи рефлексы северного спасателя давно стали продолжением его нервной системы, среагировал молниеносно. Он бросил свой карабин – тяжелое огнестрельное оружие со стуком повисло на ремне за его спиной – и сделал резкий, жесткий выпад навстречу моему падению.

Его большие, сильные руки намертво перехватили меня в воздухе. Он вцепился в предплечья моей мокрой куртки, гася инерцию скольжения всем весом своего тела, и мощным рывком притянул меня к себе.

Я уткнулась ледяным носом куда-то в район его плеча. Мир перестал вращаться. Вместо ожидаемой боли от падения меня накрыло внезапным, парализующим покоем. Мое обоняние, до предела обостренное морозом, выхватило из сырости леса густой, сложный аромат. От плотной куртки инспектора пахло мокрым, грубым брезентом, терпкой ружейной смазкой, въевшимся дымом вчерашнего костра, мокрой собачьей шерстью и здоровым мужским потом.

В этом запахе не было ни капли той выверенной, фальшивой эстетики, за которой так отчаянно гнался мой бывший муж. Здесь отсутствовали приторные ноты дорогого нишевого парфюма или свежемолотого кофе из модных городских кофеен. Это был запах первобытной, честной надежности. В эти короткие секунды, стоя посреди бушующей тайги в объятиях чужого, по сути, человека, я чувствовала себя в большей безопасности, чем за все четверть века моего выверенного брака в уютной теплой квартире.

Мое сорванное дыхание выровнялось. Я не стала суетливо отстраняться, пискляво извиняться за свою неловкость или смущенно прятать глаза, изображая слабую барышню.

Слава так же не торопился разжимать руки. Он тяжело дышал, его мокрое, обветренное лицо находилось в нескольких сантиметрах от моего. Серые, с сеткой глубоких морщин глаза внимательно ощупывали мои зрачки, профессионально проверяя, нет ли скрытой черепно-мозговой травмы от резкого рывка.

– Держишься? – тихо спросил он сквозь шум дождя.

– Держусь. Корень подвел, – я кивнула, уверенно опираясь на свои подошвы.

Инспектор медленно отпустил мои плечи, убедившись, что я поймала баланс на скользком грунте. Он не стал читать долгих нотаций о внимательности на маршруте. Просто поправил сползший на бок карабин, перехватил охотничий нож поудобнее и снова шагнул на разбитую тропу. Мы продолжили путь.

Последний километр по залитой ледяной водой старой лесовозной колее мы прошли на чистом автопилоте. Ноги передвигались механически, как тяжелые поршни в изношенном, требующем капитального ремонта двигателе. Дождь методично сек по лицу, превращая окружающий мир в мутное, размытое пятно серого цвета.

Наконец сквозь плотную стену осадков проступили знакомые, угловатые контуры машины. Старый милицейский УАЗ стоял на небольшой опушке ровно там, где мы его оставили сутки назад, сиротливо нахохлившись под струями ледяной воды.

Мы дошли. Грязные по самые уши, покрытые толстой коркой замерзающей глины, продрогшие до нервной дрожи в челюстях, с ноющими ранами на руках – но живые. И главное, мы вынесли из леса то, за чем пришли, не повредив ни единого листа столетней бумаги.

Слава подошел к водительской двери, с усилием дернул тугую металлическую ручку. Ржавые петли коротко, пронзительно скрипнули. Он распахнул передо мной дверцу пассажирского сиденья, открывая доступ в промерзший, пахнущий бензином салон.

Я непослушными плечами скинула штурмовой рюкзак, бережно укладывая его на пыльное дермантиновое кресло, стараясь минимизировать тряску ценного груза внутри. Затем, опираясь здоровым локтем о дверной проем, тяжело закинула гудящие ноги в высокую кабину.

– Грузись, Буран, – крикнул Слава, пропуская промокшую до нитки, уставшую лайку на заднее сиденье.

Инспектор захлопнул мою дверь с оглушительным металлическим лязгом. Этот звук сработал как мощный тумблер. Вой тайги, стук ледяной крошки по веткам и мерзкое чавканье грязи мгновенно отрезало толстым слоем старого советского железа. Я откинулась на холодную спинку кресла, чувствуя, как с моей штормовки на резиновый коврик стекают мутные ручьи воды, и прикрыла уставшие глаза. Слава обошел машину спереди, тяжело забрался на водительское место и вставил потертый ключ в замок зажигания.

Глава 29: Изоляция

Глава 29: Изоляция

– Дороги больше нет, Спицына, – ровно констатировал инспектор, выжимая тугую педаль тормоза.

Желтые, мутные от налипшей грязи лучи фар старого милицейского УАЗа выхватили из темноты преграду, которая поставила крест на нашем возвращении в цивилизацию. Тот самый безымянный лесной ручей, который сутки назад мы спокойно пересекли по выступающим камням, кардинально изменил свой характер. Непрерывный ночной ливень, щедро сдобренный тающим на склонах утренним снегом, превратил его в ревущий, бурлящий поток рыжей воды. Грязная пена с треском ломала сухие ветки кустарника, вымывая из берегов куски торфа и глины. Лесовозная колея просто исчезла под этим напором, уходя куда-то в мутную, непроглядную глубину.

Слава не стал бить кулаком по рулю, чертыхаться или сетовать на злой умысел судьбы. Люди, годами работающие на Севере, воспринимают стихию как данность, а не как личное оскорбление.

Он тяжело оперся локтями о рулевое колесо, чуть поморщившись от боли в сорванной пояснице, и посмотрел на бегущую воду.

– Глубина критическая, – сухо пояснил он, перекрывая гул работающего дизеля. – Если сунемся напролом, вода попадет в воздухозаборник. Получим гидроудар двигателя прямо на середине брода. Мотор сдохнет, а нас просто перевернет течением или заморозит в железной коробке до утра. Будем ночевать здесь. Под утро заморозок скует верховья, вода должна спасть.

Я не спорила. В моей процедурной практике тоже бывали ситуации, когда единственным верным решением было отложить скальпель и просто ждать, пока организм сам справится с кризисом.

Двигатель продолжал монотонно тарахтеть на холостых оборотах. Старая, кондовая советская печка работала на максимальной мощности, с гудением выплевывая в тесный салон волны сухого, обжигающего жара. Воздух густо пах разогретым пластиком, соляркой и мокрой собачьей шерстью. Буран, свернувшись плотным клубком на заднем сиденье рядом с моим ценным рюкзаком, тяжело вздыхал во сне, переваривая усталость прошедшего дня.

Казалось бы, мы находились в тепле, но мое тело начало подавать пугающие сигналы.

Дорогая мембранная штормовка честно отработала свой хлеб, удержав внешние потоки ледяного дождя. Но под ней на мне была надета флисовая кофта, которая насквозь пропиталась едким, горячим потом во время нашего адского спуска по каменной сыпухе. Сейчас, когда мышечная активность упала до нуля, эта влажная ткань начала работать как холодный компресс. Мелкая, противная дрожь зародилась где-то в районе солнечного сплетения и быстро разошлась по всем конечностям. Зубы отбивали едва заметную, но неконтролируемую дробь.

Сидеть в сырой одежде после колоссальной физической перегрузки – верный путь к тяжелому воспалению легких.

Инспектор повернул голову. Его выцветшие, окруженные сеткой глубоких морщин глаза мгновенно просканировали мое состояние. Он ничего не сказал. Просто кряхтя и перенося вес на здоровую часть спины, потянулся рукой за свое водительское кресло.

В недрах УАЗа у него хранился неприкосновенный запас лесовика – плотный, завязанный узлом пластиковый пакет. Слава бросил его мне на колени.

– Переодевайся, пока печка тянет. Я отвернусь, – он уставился в боковое стекло, за которым не было ничего, кроме чернильного мрака и косых струй ледяной крупы.

Мои руки представляли собой самую серьезную проблему. Жесткий марлевый панцирь, наложенный на кордоне поверх глубоких порезов, стал грязным и твердым. Пальцы гнулись с огромным трудом, отзываясь дергающей болью. Я стянула с плеч влажную штормовку, бросив ее на резиновый коврик под ноги. Затем вцепилась онемевшими фалангами в собачку молнии на флисовой кофте. Металл скользил, не поддаваясь. Пришлось закусить губу до привкуса крови, чтобы перетерпеть режущую вспышку в ладони и потянуть вниз. Стянуть сырую, липнущую к телу ткань оказалось настоящим испытанием на выносливость.

Я разорвала пластиковый пакет. Внутри лежала сложенная мужская фланелевая рубашка в крупную, выцветшую клетку и пара толстых шерстяных носков.

Рубашка была явно застиранной, но чистой. Когда я накинула ее на плечи и просунула руки в широкие рукава, кожа мгновенно покрылась мурашками от облегчения. Ткань хранила в себе простой, надежный запах хозяйственного мыла и сухой древесины. Я застегнула пуговицы, укутавшись в эту просторную, чужую одежду, и почувствовала, как агрессивный, пробирающий до костей озноб начинает медленно отступать. Влажные от конденсата ноги в треккинговых ботинках трогать не имело смысла – шнуровка держала сустав, а мембрана обуви сохраняла внутреннее тепло, менять носки сейчас было бы тактической ошибкой.

– Готово, – негромко произнесла я, откидываясь на спинку пассажирского кресла.

Слава повернулся. Он не стал комментировать мой вид в его безразмерной рубашке. Вместо этого он достал из бокового кармана дверцы свой потертый, вмятый с одного бока металлический термос. Инспектор открутил крышку, служащую походной кружкой. Внутри плескались жалкие остатки. Буквально пара глотков.

Он молча протянул крышку мне.

Я взяла ее обеими забинтованными руками. Наши пальцы на долю секунды неловко соприкоснулись, передавая тепло. Я сделала небольшой глоток. Чай давно остыл и перезаварился, превратившись в горький, вяжущий язык настой шиповника и чабреца, но сейчас этот напиток казался вкуснее любого элитного сорта. Я вернула кружку Славе, и он допил остальное одним глотком, не брезгуя. Мы делили этот ресурс поровну, как делят патроны или сухой паек напарники.

Температура за бортом продолжала падать. Разница между раскаленным воздухом в салоне и ледяной улицей стремительно затягивала окна машины плотной, непрозрачной белой пеленой. Стекла запотели наглухо, отсекая нас от враждебной тайги.

Внутри УАЗа образовался уникальный, глухой акустический купол. Звук осадков, барабанящих по тонкой металлической крыше, слился в ровный, гипнотический шум. Пространство сузилось до размеров этой грязной, провонявшей техникой и лесом железной коробки.

Я сидела, подтянув ноги и спрятав озябшие кисти в длинные рукава фланели. Мозг, наконец получивший передышку после суточного марафона, начал переваривать реальность.

Мой взгляд скользнул по приборной панели с ее тускло-зеленой подсветкой, по потертому рулю, по грязному резиновому коврику. И внезапно эта картина наложилась на воспоминания о моей недавней, оставленной в прошлом жизни.

Я вспомнила вылизанную до стерильного блеска квартиру, в которой мы с Валентином прожили четверть века. Вспомнила систему "умного дома" Инги, куда мой бывший муж сбежал за новой молодостью, где фильтры уничтожали любые запахи, а поверхности слепили холодным глянцем. В тех правильных пространствах люди прятались от жизни. Они боялись морщин, боялись запаха борща, боялись показаться несовременными или старыми. Они окружали себя фальшивой эстетикой, чтобы не чувствовать внутреннего увядания.

А здесь, на застрявшем посреди тайги старом внедорожнике, с изрезанными руками и в чужой мужской рубашке, я была настоящей. Мое тело болело, но эта боль означала, что я функционирую. Что я способна на поступок. Что я могу перехитрить дикого зверя, вынести из леса столетнее наследие мастера и не сломаться под грузом рюкзака на обледенелой скале.

Глядя на профиль Славы, который спокойно проверял замок на своем карабине, я с легким, почти физическим удивлением поняла одну простую вещь. Я больше не злилась на бывшего мужа. Меня не мучила обида на то, что он променял мои заботливые руки на молодую любовницу. Тоска, которая душила меня в первые дни после его ухода, затянулась плотной рубцовой тканью, точно так же, как зажили связки на моем голеностопе. Изоляция в лесу стала для меня идеальной операционной, вырезавшей гнойник зависимости.

Я была свободна.

– Долго нам так сидеть? – спросила я, нарушая ритмичный стук непогоды по крыше. Мой голос прозвучал спокойно и буднично.

Слава поднял глаза и посмотрел на приборный щиток. Его палец в тактической перчатке с обрезанными пальцами коротко постучал по пластиковому стеклу датчика уровня топлива. Тонкая красная стрелка угрожающе клонилась к нижней отметке.

– Печка жрет солярку. Машина молотит на холостых уже почти час, – его тон был лишен каких-либо эмоций, он озвучивал сухую статистику выживания. – Если мы высушим бак за ночь ради комфорта, то завтра утром не сможем вырваться из этой глины, когда вода спадет. А идти пешком до трассы по такому морозу без нормальной еды – это неоправданный риск для твоих рук и моей спины.

Он тяжело вздохнул, положил ладонь на ключ зажигания и посмотрел мне прямо в глаза.

– Топливо надо беречь, Спицына.

Ключ провернулся в замке влево.

Дизельный двигатель вздрогнул в последний раз, кашлянул и умолк. В ту же секунду прекратился спасительный, монотонный гул советской печки. Наступила тяжелая, плотная тишина, в которой звук бьющих по крыше ледяных капель стал казаться оглушительным. Без постоянного притока горячего воздуха мороз с улицы начал немедленно, агрессивно прощупывать тонкий металл кабины, просачиваясь сквозь щели в дверных уплотнителях. Температура внутри салона стремительно поползла вниз.

Слава крякнул, развернулся всем корпусом, тревожа больную поясницу, и потянулся к заднему сиденью. Буран недовольно заворочался, когда инспектор ухватил край своего большого, свернутого в тугой валик зимнего спального мешка и перетянул его вперед, на колени. Собака, поняв маневр хозяина, протиснулась между передними креслами и улеглась прямо на кожух коробки передач, создавая дополнительный источник живого тепла.

В тесном, остывающем пространстве УАЗа повисло суровое, продиктованное жестокой необходимостью понимание. Зимний спальник у нас был один на двоих. Металл машины промерзнет до минусовых значений уже через полчаса. Чтобы пережить эту долгую таежную ночь и не позволить гипотермии остановить наши сердца, нам придется делиться теплом собственных тел, нарушая все привычные городские границы личного пространства.

Слава дернул за тугую молнию, расстегивая спальный мешок по всей длине.

– Перебирайся поближе, – коротко скомандовал он. – Выбора у нас нет.