Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20: Истерика на болоте

Глава 20: Истерика на болоте

– Трясина холодная. Если она уже не чувствует пальцев ног, у нас минут сорок до начала необратимых процессов, – голос Славы прозвучал абсолютно сухо, его слова едва не унесло резким порывом ледяного осеннего ветра, гуляющего по каменистому гребню.

Он опустил тяжелый, потертый по краям армейский бинокль и молча протянул его мне. Металлический корпус обжег озябшие пальцы. Я прижала холодные окуляры к глазам, настраивая резкость рифленым колесиком. Сквозь серую, плотную дымку, висящую над гигантской торфяной чашей внизу, картина приблизилась с хирургической, безжалостной четкостью.

В этом пейзаже не было ни капли сказочной таежной романтики. Торфяное болото представляло собой мертвое, бурое пространство, усеянное выбеленными временем корягами и островками ржавого, поникшего камыша. Запах стоячей воды, сероводорода и метана, казалось, долетал даже сюда, на высоту гряды. Там, метрах в трехстах от твердого берега, барахталась Инга.

Она завязла чуть выше колен. Ее знаменитое бежевое кашемировое пальто, в котором она так гордо вышагивала по асфальту мегаполиса и парковке нашего поселкового магазина, теперь насквозь пропиталось ледяной черной жижей. Дорогая, тяжелая ткань превратилась в свинцовый панцирь, который неумолимо тянул ее вниз. Демисезонные сапожки на каблуке, оставшиеся где-то там, в глубине чавкающей трясины, давно перестали служить опорой. Рядом с ней, на относительно сухой и плотной кочке, густо поросшей клюквой, стоял Мишка-Рваный в своей раздутой грязной фуфайке и высоких резиновых болотниках.

Я видела, как молодая женщина бьется в истерике. Ее рот был широко открыт в крике, которого мы не могли услышать из-за расстояния и гула ветра в ушах. Она отчаянно, цепко дергала Мишку за рукав, требуя, умоляя, приказывая. Городская жительница, привыкшая к тому, что за деньги можно купить любой сервис и решить любую проблему, всё еще искренне верила, что пачка пятитысячных купюр способна заставить трясину расступиться, а уральскую тайгу – извиниться за неудобства.

Но Мишка-Рваный жил по другим законам. Я отчетливо увидела в линзах бинокля, как он грубо, с силой вырвал свою руку из ее скрюченных, испачканных торфом пальцев. Он брезгливо сплюнул прямо в бурую воду у ее ног. Затем просто развернулся и тяжелым, размеренным шагом опытного браконьера пошел в сторону спасительной кромки леса, привычно перепрыгивая с кочки на кочку. Он бросил ее. Оставил замерзать, резонно рассудив, что тащить на себе запаниковавшую, неконтролируемую горожанку по гиблому торфянику – это верный способ уйти на дно вместе с ней. Никакие деньги не стоят того, чтобы захлебнуться в болотной жиже.

Я медленно опустила бинокль и вернула его инспектору. Внутри меня не шевельнулось ни торжества обманутой жены, ни мстительного злорадства, ни желания посмотреть, как пресловутая карма наказывает разлучницу. Мой мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренных ситуациях процедурного кабинета, мгновенно отсек все социальные и личные связи. Передо мной был не враг. Передо мной был человек на первой стадии глубокой гипотермии.

– Надо спускаться, – ровно сказала я, поправляя широкие лямки штурмового рюкзака на плечах.

Слава посмотрел на меня исподлобья. Его обветренное, красное от мороза лицо оставалось непроницаемым.

– Если мы сейчас спустимся в эту чашу, мы потеряем фору, – произнес он с безжалостной прагматичностью бывшего спасателя. – Нам придется делать большой крюк по низине, тащить ее на твердую землю. К заимке мы сегодня точно не выйдем. Ты сама вчера по телефону просила обогнать их любой ценой.

– Она дрянь, Донцов. И пустая, как барабан, – я посмотрела ему прямо в выцветшие, серые глаза. – Но тайга чеков не выдает. Если мы ее там оставим, через час у нее начнется фибрилляция желудочков, а к ночи остановится сердце. Позволить человеку умереть от переохлаждения, пока я иду за старыми деревяшками – это профнепригодность. Я давала клятву. Спускаемся.

Слава чуть заметно кивнул в свою густую бороду. Ему не нужны были дополнительные аргументы. Он уважал этот сухой, профессиональный выбор, лишенный как излишнего гуманистического пафоса, так и бабьей мстительности.

Мы начали спуск с противоположной стороны Каменной гряды. Здесь уклон был более пологим, густо поросшим жестким, колючим кустарником и стелющимся можжевельником. Как только мы ушли с открытого гребня, ветер заметно стих. И в этот момент лесной адреналин, державший меня в тонусе последние два часа экстремального подъема, начал стремительно вымываться из крови. Тело тут же предъявило полноразмерный счет за риск на сыпухе.

Ссадины на моих ладонях вспыхнули режущей, пульсирующей болью. Кожа, глубоко рассеченная острыми краями сланца, саднила так, словно в открытые раны насыпали крупной соли и битого стекла. Я остановилась, тяжело привалившись спиной к стволу кривой, низкорослой березы.

– Стой, – бросила я Славе.

Скинув рюкзак на влажный мох, я непослушными, перепачканными в серой каменной пыли и запекшейся крови пальцами расстегнула боковой карман. Достала рулон стерильного бинта. Работать одной рукой было дьявольски неудобно. Я зажала кончик белой марли зубами, сделала плотный виток вокруг левой ладони, перетянула, закрепив узел. Затем то же самое, кривясь от жгучей боли, проделала с правой рукой. Ткань мгновенно пропиталась сукровицей и грязью, приобретая неопрятный сероватый оттенок, но края ран хотя бы перестали болезненно расходиться при каждом сжатии кулака. Треккинговые ботинки на моих ногах сидели как влитые – заживший голеностоп, намертво стянутый кевларовой шнуровкой, не подавал никаких сигналов тревоги. Я забросила тяжелый рюкзак обратно на плечи.

Когда мы вышли к кромке болота, запах гниения стал почти осязаемым, оседая горьким привкусом на языке. Под массивными подошвами захлюпала черная, маслянистая жижа. Буран тревожно заскулил, переминаясь с лапы на лапу на твердой земле – умный пес инстинктивно отказывался идти в топь, чувствуя смертельную опасность скрытых пустот.

Инга находилась метрах в двадцати от твердого берега. Она уже не кричала. Стадия панической активности сменилась глубокой апатией. Молодая женщина стояла в торфяной воде, неестественно ссутулившись, ее тело сотрясала крупная, неконтролируемая мышечная дрожь. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь сохранить крохи тепла, но мокрый кашемир не грел, а лишь вытягивал жизнь. Ее лицо приобрело тот самый восковой, пугающий оттенок, который бывает у пациентов в реанимации, а губы стали отчетливо синюшными.

Слава действовал без суеты, как машина с отлаженным, вбитым на подкорку алгоритмом. Он не стал бросаться в ледяную воду по грудь, изображая киношного героя. Сбросив рюкзак, инспектор достал с пояса тяжелый охотничий топорик. Несколькими мощными, выверенными ударами он срубил длинную, крепкую сухостоину. Достал из бокового кармана моток прочного нейлонового паракорда, быстро, почти вслепую связал надежную спасательную петлю на конце жерди.

Он шагнул в жижу ровно до того момента, пока болотная вода не скрыла его ботинки, нашел устойчивую опору под слоем ила и протянул жердь вперед.

– Берись за петлю! – крикнул Слава.

Инга медленно, словно сквозь густой кисель, повернула к нему голову. Ее глаза были мутными, расфокусированными. Она попыталась поднять руку, но окоченевшие пальцы с идеальным салонным маникюром просто не слушались. Мелкая моторика уже отказала. Она ткнулась ладонями в скользкое, мокрое дерево и бессильно соскользнула вниз, едва не окунувшись в воду лицом.

– Я сказал, суй руки в петлю! Жить хочешь – работай! – рявкнул Слава командным, оглушающим басом, от которого с ближайшей сосны с хриплым карканьем сорвалась стая ворон.

Этот животный, агрессивный, пробирающий до костей рык пробил ее ступор. В кровь девушки выбросились последние резервные капли адреналина. Инга судорожно вцепилась в паракорд, намертво переплетя ледяные пальцы в петле.

Слава уперся ногами в вязкий берег, отклоняясь назад. Мышцы на его широкой спине буграми вздулись под брезентовой тканью штормовки. Он потянул. Болото неохотно, с громким, тошнотворным чавкающим звуком отпустило свою добычу. Инга тяжело повалилась грудью на подтянутую жердь. Слава буквально выволок ее на твердый мох, как вытягивают тяжелый, намокший невод из реки.

Она рухнула на четвереньки. Модное бежевое пальто превратилось в грязную, смердящую тиной и сероводородом тряпку. Неподалеку на кочке валялся ее изящный кожаный рюкзачок, который она выронила, когда начала тонуть. Ее организм, испытавший колоссальный температурный стресс и спазм сосудов, отреагировал мгновенно – Ингу начало жестоко, мучительно рвать мутной болотной водой и желудочным соком прямо на прелые осенние листья.

Я подошла к ней спокойно, методично. В процедурном кабинете мне приходилось видеть вещи и похуже, брезгливость давно атрофировалась. Опустив свой рюкзак на землю, я открутила крышку металлического термоса. Налила обжигающе горячий чай. Воздух наполнился густым, терпким ароматом чабреца и шиповника, который на короткое мгновение перебил болотную вонь.

Я присела на корточки перед содрогающейся в кашле женщиной и властно протянула ей кружку, игнорируя саднящую боль в забинтованных ладонях.

– Пей мелкими глотками. Сразу не глотай, обожжешь пищевод и спровоцируешь новый спазм, – произнесла я своим обычным рабочим тоном.

Инга, тяжело, со свистом дыша и вытирая рот грязным, дрожащим рукавом, медленно подняла голову. Ее зубы выбивали мелкую, звонкую дробь. Дорогая тушь потекла черными ручьями по бледным, впалым щекам, волосы слиплись в болотные сосульки. Она сфокусировала взгляд на моем лице.

В ее расширенных, полных животного ужаса зрачках мелькнуло непонимание, которое за долю секунды сменилось шоком узнавания.

Со слов Валентина она ожидала увидеть кого угодно. Забитую, пропахшую нафталином пенсионерку, сломленную горем домашнюю клушу в стоптанных розовых тапках, которая только и умеет, что варить борщи да плакать над старыми фотографиями. А сейчас перед ней сидела статная, подтянутая женщина с обветренным до здорового румянца лицом. На мне была качественная, функциональная штормовка, тяжелая треккинговая обувь, а мои перебинтованные руки держали кружку с абсолютной, железобетонной твердостью. Позади меня, словно каменная стена, возвышался огромный, хмурый инспектор с ружьем на плече, молча контролирующий каждый шорох леса.

Я видела, как в глазах Инги вспыхивает токсичная, разъедающая изнутри смесь животного стыда и бессильной злобы. Унижение от того, что ее жалкую, нелепую жизнь только что спасла брошенная жена ее любовника, ломало остатки ее городской спеси.

Она инстинктивно отшатнулась, едва не опрокинув горячий чай на мох.

– Мне... мне не нужна ваша помощь, – ее голос сорвался на сиплый писк, челюсти стучали так сильно, что она едва выговаривала слова. – Я ему заплатила. У меня деньги... Он просто пошел проверить твердую дорогу, он сейчас вернется за мной.

Это была смешная, абсурдная попытка защитить свое раздутое эго. Она цеплялась за свою пластиковую иллюзию контроля, стоя на коленях в грязи.

Я не стала вступать с ней в перепалку. Не стала читать нравоучений о карме, бумерангах или разрушенных семьях. Моя медицинская этика и жизненный опыт не позволяли мне опускаться до уровня дешевой рыночной ссоры.

– Он не вернется. Тайга не принимает переводы на банковскую карту, – сухо, без капли сочувствия или издевки ответила я, придвигая кружку ближе к ее посиневшему лицу. – Пей чай. И снимай это мокрое пальто, оно тянет из тебя остатки тепла. Если сейчас же не переоденешься во что-то сухое из своего рюкзака, заработаешь двустороннюю пневмонию и сгниешь в этой луже. Лес ошибок не прощает.

Инга смотрела на меня снизу вверх. Ее трясло от пробирающего до костей холода и осознания собственного бессилия. Она вдруг очень четко поняла, что все ее связи, статус модного дизайнера и молодость здесь, среди этих глухих, равнодушных деревьев, не стоят ровным счетом ничего. Поняла свое полное поражение перед силой стихии и перед силой женщины, которую она еще вчера считала пустым местом.

Покорно, опустив плечи, дрожащими непослушными руками она взяла горячую кружку.

Я поднялась на ноги. Слава молча подошел ко мне. Мы переглянулись. В этот момент я посмотрела на серое, тяжелое небо, с которого уже начали срываться первые колючие капли ледяного дождя, и отчетливо поняла: сегодня мы не дойдем до Рыжего Камня. Чтобы эта глупая девочка в мокром кашемире не умерла от переохлаждения по пути, нам придется отказаться от своей цели. Нам придется развернуться, взвалить ее на себя и долгими часами конвоировать обратно к трассе, к оставленной ею теплой машине.

Но парадокс заключался в том, что я не чувствовала ни злости из-за сорванных планов, ни горечи проигрыша. Только спокойную, ледяную ясность. Глядя на трясущуюся Ингу, я понимала, какую чудовищную, непоправимую ошибку совершил мой бывший муж. Валентин променял двадцать пять лет теплой, надежной жизни на эту пустую, беспомощную картинку, которая раскисла при первом же столкновении с реальностью.

Глава 21: Унижение и эвакуация

Глава 21: Унижение и эвакуация

Паника пахнет кисло. В сочетании с сероводородом потревоженного торфяного болота и едким духом желудочного сока этот запах намертво въедается в рецепторы, перебивая даже привычную горечь осенней хвои. За тридцать лет работы в процедурном кабинете я научилась безошибочно распознавать этот запах. Так пахнет человеческое тело, когда мозг теряет контроль над ситуацией, а инстинкт самосохранения бьется в истерике, сжигая последние резервы организма.

Инга сидела на жестком, промерзшем мху, неестественно подтянув колени к груди. Ее била крупная, неконтролируемая мышечная дрожь – верный клинический признак перехода гипотермии во вторую стадию. Дорогая бежевая ткань ее кашемирового пальто, насквозь пропитанная ледяной черной жижей, сейчас работала как ледяной компресс, методично вытягивая из девушки остатки тепла. Лицо Инги приобрело пугающий, серовато-восковой оттенок, а губы стали отчетливо синюшными. Но самое нелепое заключалось в том, что в своих скрюченных, перепачканных грязью пальцах с идеальным маникюром она продолжала судорожно сжимать ту самую толстую пачку пятитысячных купюр. Она достала ее из оброненного рюкзачка, видимо, пытаясь то ли заплатить нам за спасение, то ли доказать самой себе, что ее городские правила все еще работают в этой глуши.

Слава стоял рядом, тяжело опираясь на свой карабин, и молча смотрел на меня. Пес Буран тревожно обнюхивал кромку болота, недовольно фыркая от запаха гниющего торфа. Как бывший спасатель МЧС, инспектор физически не мог развернуться и уйти, оставив человека замерзать насмерть. Но решение должна была озвучить я. Это была моя экспедиция. Мы рвали жилы на каменной сыпухе, я изрезала руки о сланец ради того, чтобы выйти к заимке Рыжий Камень первыми. И если мы сейчас взвалим эту полумертвую девицу на себя и потащим обратно к трассе, световой день будет безвозвратно потерян.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Под наспех намотанными марлевыми бинтами пульсировали глубокие порезы на ладонях. Спина монотонно ныла от тяжести тридцатилитрового штурмового рюкзака. Мне было до одури, до скрипа в зубах обидно отступать в шаге от цели. Но профессиональная этика не имеет кнопки отключения.

– Прячь деньги, девочка, – мой голос прозвучал сухо и ровно, перекрывая гул ветра в верхушках мертвых сосен. – Здесь кассовых аппаратов нет, а болоту плевать на твой статус. Мы отведем тебя. Чертежи подождут, старое дерево не сгниет за одну неделю. А вот ты сгниешь сегодня, если останешься тут сидеть в мокром. Снимай пальто, живо.

Инга попыталась что-то возразить, но зубы выбивали такую частую дробь, что получился лишь сиплый стон. Трясущимися, непослушными руками она стянула с себя тяжелый, пропитанный грязью кашемир и брезгливо бросила его прямо на мох. Вытащив из своего чудом уцелевшего рюкзачка сухую, но тонкую флисовую кофту, она натянула ее поверх термобелья. Этого было мало для таежной осени, но хотя бы останавливало процесс потери тепла.

Слава не стал тратить время на нотации. Он просто сбросил свой выцветший брезентовый рюкзак на землю и опустился на одно колено перед Ингой. Ее модные демисезонные сапожки навсегда остались там, на дне чавкающей трясины. Идти по лесу босиком означало верную потерю ступней от обморожения. Инспектор действовал быстро, без эмоций и церемоний. Он достал из своих запасов пару толстых шерстяных носков ручной вязки и бросил их на мох.

– Натягивай. Прямо поверх своих колготок, – скомандовал он.

Инга попыталась натянуть грубую шерсть на посиневшие ноги, но мелкая моторика у нее уже отказала. Слава раздраженно цыкнул, сам перехватил носки и надел их на ее ступни. Затем он достал два плотных черных мусорных пакета. Обернул их поверх шерсти и жестко, надежно зафиксировал на щиколотках кусками нейлонового паракорда.

Это был момент абсолютного, физического разрушения городского глянца. Молодая, хищная дизайнерша, привыкшая смотреть на людей сверху вниз, теперь сидела в грязи, с мусорными мешками на ногах, полностью зависящая от милости двух людей, которых она еще вчера считала отработанным материалом.

– Вставай. Пойдешь за мной след в след, – Слава поднялся, закинул рюкзак на широкие плечи. – Анфиса замыкает. Буран, рядом! Идем без остановок, пока не выйдем на старую просеку. Остынешь – сердце встанет.

Мы двинулись в путь.

Началась изматывающая, тупая, монотонная физическая работа. Лесу было абсолютно плевать на слезы Инги. Слава пробивал дорогу впереди, ломая сухие ветки и выбирая более-менее плотные участки грунта. Инга брела за ним, спотыкаясь на каждом выступающем корне. Пластиковые мешки на ее ногах громко, раздражающе шуршали, скользили по влажным листьям и то и дело цеплялись за колючий кустарник. Она падала на колени, пачкала бледное, перекошенное от отчаяния лицо рыжей глиной, тихо выла от бессилия и снова с трудом поднималась.

Я шла следом, метрах в трех позади нее. Мое тело функционировало на чистой мышечной памяти и выносливости, выработанной десятилетиями работы на ногах. Мои новые треккинговые ботинки с подошвой Vibram надежно вгрызались в почву, жесткий нубук держал сустав как монолитная колодка, не давая зажившим связкам ни единого шанса на рецидив. Но руки горели огнем. Каждый раз, когда мне приходилось поправлять лямки рюкзака или опираться на ствол дерева при спуске в овраг, грубая ткань бинтов терла открытые раны. Я сжимала челюсти так, что болели виски, и продолжала идти.

Глядя на ссутуленную, вздрагивающую спину молодой женщины впереди меня, я пыталась нащупать внутри себя хотя бы каплю торжества или женского злорадства. Но их не было. Я смотрела на нее и испытывала лишь холодное, кристальное недоумение.

Ради вот этого Валентин разрушил двадцать пять лет нашей выверенной, надежной жизни? Ради этой пустой, нежизнеспособной оболочки, которая сломалась пополам от первой же лесной лужи? Вся ее хваленая современная сила, вся ее агрессивная целеустремленность держались исключительно на ровном городском асфальте, мобильном интернете и банковском счете. Лишенная этих костылей, она превратилась в беспомощного, жалкого ребенка. И мой бывший муж, человек, который всю жизнь создавал сложные, вечные вещи из дерева, променял свой дом на этот дешевый пластиковый фасад.

Это осознание окончательно, бесповоротно обесценило масштаб его предательства в моих глазах. Валентин не нашел великую любовь. Он просто совершил фатальную, глупую ошибку покупателя, поверившего яркой, но фальшивой рекламе. Мне больше не было больно от его ухода. Мне было его искренне, по-медицински жаль.

Спустя три часа непрерывного хода тайга начала редеть. Мы вышли на старую лесовозную колею, где земля была относительно ровной и твердой. Слава остановился, тяжело выдохнул и поднял руку в перчатке.

– Пять минут привал, – глухо произнес он, не оборачиваясь. Инспектор понимал, что пульс Инги срывается на опасную тахикардию, и если не дать ей перевести дух, она просто потеряет сознание от перегрузки.

Инга обессиленно, мешком рухнула на ствол поваленной, покрытой седым лишайником березы. Она тяжело дышала ртом, обхватив грязными руками колени в разорванных мусорных пакетах. Ее трясло так, что капли пота слетали с мокрых волос.

Я подошла ближе, остановившись в паре метров от нее, и молча стала поправлять рукав своей штормовки, стараясь не тревожить кровоточащие ладони. Мое лицо оставалось спокойным, дыхание уже начало выравниваться.

Инга подняла голову. В ее воспаленных, покрасневших от слез и болотной воды глазах вспыхнул токсичный огонек уязвленного эго. Ей было невыносимо сидеть в грязи перед женщиной, которую она вычеркнула из жизни как отработанный материал. Гордыня требовала хотя бы словесной компенсации за этот позор.

– Смотришь на меня и радуешься? – выплюнула она сиплым, сорванным голосом, кривя синюшные губы. – Думаешь, ты победила, раз я тут в грязи сижу? Думаешь, я теперь Валю тебе верну? Да забирай. Он всё равно оказался размазней, у него руки трясутся, он даже фасад отшлифовать не может нормально. Забирай своего пенсионера, мне этот балласт больше не нужен.

Она ждала удара. Ждала, что я вспыхну, начну защищать свои прожитые годы, начну кричать о бумерангах судьбы или вцеплюсь ей в волосы. Городская хищница пыталась втянуть меня в привычный ей дешевый базарный скандал, чтобы хоть в чем-то оказаться со мной на равных.

Я посмотрела на нее сверху вниз. Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

– Я смотрю на твой цианоз носогубного треугольника, Инга, – ответила я ровным, ледяным тоном, каким обычно зачитывают показания кардиограммы в реанимации. – И на то, что у тебя зрачки на свет уже почти не реагируют. Рефлексы тормозятся. Вставай и иди, пока твои мышцы окончательно не остыли. Если ты сейчас свалишься в обморок, я не дотащу тебя до больницы, а Слава не будет рвать свою больную спину. И тогда ты просто сдохнешь здесь, под этой березой, вместе со своим гонором и своими деньгами.

Ее рот полуоткрылся. Слова застряли где-то в спазмированном горле. Эта сухая, безжалостная медицинская констатация факта пробила ее пластиковую броню гораздо эффективнее любых оскорблений. Инга поняла, что я категорически отказываюсь с ней соревноваться за мужчину или за статус. Для меня она опустилась на уровень обычного, проблемного пациента, чьи личные драмы не имеют никакого значения на фоне падающего артериального давления.

Унижение Инги стало абсолютным. Она тяжело сглотнула, уперлась грязными руками в кору и, шатаясь, заставила себя подняться на ноги. Больше до самого конца пути она не произнесла ни единого слова.

Сумерки начали густеть, окрашивая лес в сизые, неприветливые тона, когда мы наконец вышли к широкой грунтовой дороге, опоясывающей край таежного массива. Ветер здесь гулял свободно, бросая в лицо мелкую, ледяную водяную пыль.

На обочине, выделяясь чужеродным, глянцевым пятном на фоне дикой природы, стоял огромный тонированный внедорожник Инги. Тот самый, на котором она вчера вечером подкатила к поселковому магазину, нанимая Мишку-Рваного.

Девушка, не оглядываясь на нас, на негнущихся ногах подошла к машине. Она дрожащими пальцами достала из кармана рюкзака брелок. Фары коротко мигнули, раздался щелчок разблокированных замков. Инга стянула с ног изодранные в клочья мусорные пакеты, бросив их прямо в придорожную грязь, и тяжело забралась в теплый, пахнущий дорогой кожей салон.

Она не сказала спасибо. Она даже не кивнула на прощание. Электромоторы мгновенно подняли тонированные стекла, наглухо отгораживая ее от пугающего леса и от нас. Тяжелый двигатель внедорожника сыто рыкнул, машина грузно развернулась на размокшей грунтовке и, набирая скорость, скрылась за поворотом, окатив наши ботинки потоком грязной воды из лужи.

Мы со Славой остались стоять на обочине в сгущающейся темноте. Буран сел у ноги хозяина, тихо поскуливая от усталости.

Адреналин, державший меня в напряжении весь этот долгий день, начал стремительно отступать. Тело налилось свинцовой усталостью. Я медленно сняла рюкзак, чувствуя, как ноют продавленные лямками плечи, и привалилась спиной к шершавому стволу мощной сосны. Под грязными бинтами пульсировала тупая, тянущая боль порезанных ладоней. Миссия на сегодня была сорвана. Заимка Рыжий Камень осталась там, за много километров позади нас, нераскрытая и недоступная.

Но, делая глубокий вдох влажного, горького осеннего воздуха, я вдруг почувствовала невероятную, звенящую легкость в грудной клетке. Я только что выиграла свою самую главную войну. Войну за собственное достоинство. Я не вцепилась в волосы сопернице, не стала унижаться перед бывшим мужем, не позволила боли и обиде превратить меня в мстительную истеричку. Я просто сделала свою работу и осталась человеком. И это чувство стоило дороже любых антикварных чертежей.

Слава подошел ко мне. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня, но в уголках глаз затаилась теплая, спокойная усталость. Он посмотрел на мои окровавленные руки, затем перевел взгляд на пустую грунтовую дорогу.

С неба начали срываться первые, тяжелые капли ледяного дождя, предвещающего долгую уральскую непогоду.

– Конкурентов больше нет, Спицына, – произнес инспектор своим ровным, низким голосом, указывая подбородком куда-то в глубину темнеющей просеки. – Она сюда больше в жизни не сунется, даже за миллион. Но до моего УАЗа нам еще километра три топать по колее. В поселок сегодня уже не вернемся. Идем на мой кордон. Растопим печь, зашьем твои руки, а завтра на рассвете возьмем заимку в спокойном темпе.

Я оторвалась от сосны, подхватила рюкзак, игнорируя вспышку боли в ладонях, и уверенно шагнула за ним в темноту.

– Веди, Донцов. У меня в аптечке как раз остался отличный хирургический пластырь.