Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Она выкинула меня, как испорченную деталь, – Валентин сделал жалобный жест рукой, указывая на свои чемоданы. – Я приехал на станцию на первом утреннем автобусе. Шел пешком от поворота. Ключ не подошел. Я сижу здесь три часа, Анфиса. На морозе.

– В поселке есть гостиница, Валя. У вокзала, – сухо отозвалась я. – Там тепло и топят исправно.

– Гостиница? – Валентин растерянно моргнул, словно я заговорила на иностранном языке. – Но там ведь... там деревянные кровати, Анфиса. И пахнет дешевым хлором. Как я могу там остаться? У меня спина болит после этой дороги. Я ведь думал, что мы... мы сможем просто поговорить. Как цивилизованные люди.

– Мы и говорим как цивилизованные люди, Валя, – я сделала еще один шаг вверх по ступеням, заставив его отступить назад, к чемоданам. Мой рюкзак качнулся, и Валентин инстинктивно проводил его взглядом, словно хищник, видящий добычу. – Но в этот дом ты больше не войдешь. У тебя другая жизнь, смузи, умный дом. Помнишь?

– Ты... ты издеваешься? – в его голосе промелькнула былая капризность. – После всего, что мы прошли? Круглый выгнал меня из «Массива». Сказал, что я порчу материалы. Если я не получу эти чертежи... если я не разберусь в технологии Бороздова, моя карьера окончена. Я больше никто в этом городе, Анфиса. Понимаешь? Просто старик на пенсии.

Он подался вперед, его дрожащие пальцы потянулись к рукаву моей штормовки, но остановились в нескольких сантиметрах. Он заметил мои грязные марлевые повязки.

– У тебя руки в крови... – выдохнул он, его зрачки расширились от испуга. – Что произошло в лесу? Ты нашла заимку? Скажи мне, Анфиса! Карта ведь была настоящей?

Я медленно перевела взгляд со своего рюкзака на его лицо. За спиной Валентина, на заснеженной дороге, тихо зашуршали шины редкого легкового автомобиля, но звук быстро растаял в тишине.

– Карта была настоящей, Валя, – тихо, но весомо ответила я, крепче сжимая рябиновую палку. – Мы нашли «Рыжий Камень».

Валентин замер. В его глазах вспыхнула дикая, фанатичная надежда, которая мгновенно стерла следы недавней усталости. Он сделал резкий вдох, приоткрыв рот, готовый засыпать меня сотнями вопросов о чертежах, лекалах и уникальных стыках из лиственницы.

Но в этот момент от калитки раздался низкий, спокойный голос Славы Донцова:

– Время идёт, Спицына. Мне еще рапорт на базу сдавать. Заканчивай тут.

Валентин вздрогнул, словно его окатили ледяной водой из ручья, и резко обернулся к инспектору. Напряжение между ними стало почти осязаемым, как натянутый стальной трос.

Глава 33: Исповедь эгоиста

Глава 33: Исповедь эгоиста

– Ты сменила замки, Анфиса? – Валентин повторил вопрос, и его голос сорвался на тонкий, почти детский фальцет.

Я стояла у калитки, чувствуя, как морозный ноябрьский воздух покалывает лицо. За моей спиной, натужно и ровно пофыркивая выхлопной трубой, работал на холостых оборотах старый УАЗ Славы. Сизый дымок лениво поднялся к прозрачному небу Лесных Ключей, смешиваясь с запахом сырого снега и березового дыма из соседских труб. Слава не глушил мотор. Он стоял у забора, привалившись плечом к деревянному столбу, засунув руки в карманы куртки. Его карабин тускло поблескивал за спиной. Буран сидел рядом с ним, чутко поводя ушами, но не издавая ни звука. Слава просто ждал, давая мне возможность самой разобраться с тем, что сидело на моем крыльце.

А на крыльце, ссутулившись на крашеной сосновой ступени, сидел мой бывший муж.

Два его оранжевых чемодана из первоклассной кожи, которые мы с таким тщанием выбирали прошлым летом в городском пассаже, сиротливо возвышались рядом. На их лакированных боках уже застыла мелкая изморозь. Сам Валентин выглядел так, словно его спешно вытряхнули из сувенирной коробки. Дорогое пальто из тонкой верблюжьей шерсти было расстегнуто, воротник нелепо замялся с одной стороны, обнажая шею под мятой кашемировой водолазкой. Седые волосы, обычно уложенные волосок к волоску с педантичностью хирурга, висели грязными прядями.

Он попытался подняться, его колени неловко хрустнули в морозной тишине. На левом виске Валентина часто и пугливо билась синяя венка – верный признак того, что его нервная система работает на пределе возможностей. Я слишком хорошо знала этот симптом. Раньше я бы сразу бросилась заваривать ему успокаивающий чай с мятой, но сейчас лишь зафиксировала это взглядом процедурной медсестры, оценивающей состояние очередного пациента.

– Да, Валя, я сменила замки, – ответила я, не делая попыток подойти ближе. Мой голос звучал сухо и ровно. – В Лесных Ключах принято запирать двери, когда уходишь надолго. Зачем ты приехал?

– Я... я приехал утренним поездом, – быстро, захлебываясь словами, заговорил он. Он вертел в руках кожаный чехол от смартфона, пальцы заметно дрожали. – Шел пешком от поворота на трассу. Пытался открыть своим ключом, но он даже не провернулся в скважине. Я сижу здесь три часа на морозе, Анфиса! Мои колени совсем застыли. Имею я право хотя бы зайти в тепло? Мы ведь не чужие люди, четверть века вместе...

В его голосе проступила та самая капризная, детская интонация, которой он всегда пользовался, когда хотел переложить на меня ответственность за свои промахи. Валентин не был бытовым инвалидом в прямом смысле этого слова – он умел гладить стрелки на брюках и готовить идеальный кофе. Но он был психологическим иждивенцем. Все эти двадцать пять лет я служила для него мягким буфером, защищающим его хрупкий эгоизм от любых житейских сквозняков. Стоило этому буферу исчезнуть, как его глянцевая жизнь рассыпалась при первом же столкновении с реальностью.

– Чужие люди не пытаются открыть чужую дверь, Валя, – я сделала шаг вперед, деревянная трость из рябины, которую вырубил для меня Слава, глухо стукнула по заледенелой дорожке. – Ты оставил свои ключи на комоде. Сам. Собрал чемоданы и ушел к Инге за эстетикой и молодостью. Что случилось с твоим пластиковым раем?

Валентин нервно сглотнул, бросая испуганный взгляд через мое плечо на молчаливую фигуру Славы. Лесинспектор продолжал стоять у забора, не двигаясь, но в его спокойной позе читалась такая железобетонная уверенность, что Валентин невольно съежился, плотнее запахивая полы пальто.

– Ты ведь знаешь, Круглый выставил меня из ателье еще тогда... – прошептал он, и в его голосе звякнула настоящая, неприкрытая обида. – Я думал, мы выкрутимся за счет контракта с Эдуардом на эти его интерьеры. Я надеялся до последнего. Но вчера вечером всё рухнуло. Инга приехала из леса вся в грязи, злая, ее проводник бросил на болоте... Она узнала, что проект сорван, а чертежей Бороздова ей не видать. И устроила мне жуткий скандал. Закричала, что я никчемный старик на пенсии, у которого остался только его нафталин и опилки.

Он сделал глубокий вдох, его плечи мелко затряслись под шерстяным пальто.

– Она наняла грузчиков, Анфиса. Они просто покидали мои вещи в чемоданы и выставили их на лестничную клетку. Инга даже дверь мне не открыла, когда я пытался поговорить. Я провел ночь на вокзале, ждал первый автобус до Лесных Ключей... Мои заготовки, те самые уникальные срезы дуба, которые я собирал годами в мастерской, она велела выбросить в мусоропровод. Назвала это старыми дровами!

Я слушала его сбивчивую исповедь, и внутри меня не шевелилось ровным счетом ничего. Ни злости, ни торжества, ни желания обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Передо мной стоял чужой, глубоко несчастный пожилой человек, который так отчаянно пытался убежать от собственного возраста, что в итоге потерял всё. Он променял теплоту нашего дома на сверкающую витрину, а когда витрина разбилась, осколки безжалостно изрезали его самого. Его измена была не великой любовью, а банальной, трусливой глупостью, за которую теперь приходилось платить полную цену.

– Мне жаль, Валя, – тихо произнесла я, поправляя лямку тяжелого рюкзака на плече. – Жаль твои заготовки. Дуб действительно был хорошим. Но в этом доме для тебя больше нет места. Твой пластмассовый мир закрылся, а мой только начинается.

Валентин сделал неловкий шаг с крыльца навстречу мне, протягивая дрожащие руки. Он попытался ухватиться за рукав моей мембранной штормовки, но его пальцы замерли в паре сантиметров от ткани. Он наконец-то разглядел мой внешний вид.

Мои светлые табачные брюки были покрыты засохшими разводами серой таежной глины после вчерашнего спуска. Тяжелые треккинговые ботинки, пахнущие болотной тиной и прелой хвоей, казались огромными по сравнению с его начищенными городскими туфлями. Но главное – мои руки. Жесткий марлевый панцирь повязок, наложенный Славой, потемнел от сукровицы и дорожной пыли. Валентин смотрел на эти бинты с суеверным, почти детским ужасом.

– У тебя... у тебя руки в крови, Анфиса, – выдохнул он, пятясь обратно к ступеням. – Что произошло в лесу? Ты нашла заимку Бороздова? Скажи мне, карта была настоящей?

В его глазах, сквозь наносную вуаль раскаяния и усталости, на мгновение вспыхнул тот самый лихорадочный, фанатичный блеск, который я видела у него последние десять лет, когда он бредил «Рыжьим Камнем». Его эгоцентризм не умер, он просто притих на время. Даже сейчас, стоя на моем пороге бездомным и уволенным, он продолжал думать о чертежах великого мастера, видя в них свой последний шанс вернуться в профессию и утереть нос Круглому и Инге.

– Карта была настоящей, Валя, – ответила я, твердо опираясь на рябиновую трость. – Мы нашли заимку. И сундук нашли. Там действительно уникальное наследие.

– Господи... – Валентин неловко опустился обратно на ступеньку, его колени снова хрустнули. Он закрыл лицо руками, его плечи судорожно вздрагивали. – Я знал... я всегда знал, что старик Бороздовой не врал. Анфиса, умоляю тебя. Мы ведь можем всё исправить. Я помогу тебе разобраться в чертежах, мы восстановим эти технологии, Круглый приползет ко мне на коленях! Мы озолотимся, уедем в город, купим нормальную квартиру... Давай начнем сначала, а? Ну совершил я ошибку, бес попутал, этот страх старости... Но ведь ты моя жена, ты всегда меня понимала!

Он говорил быстро, жадно, пытаясь склеить разбитую чашку осколками чужой, моей собственной жизни. Он искренне верил, что достаточно встать на колени и пообещать мне совместный бизнес на костях столетнего мастера, чтобы я забыла про его уход, про его брезгливые слова об увядании и запахе поликлиники.

Я посмотрела на Славе. Старший лесинспектор по-прежнему стоял у калитки, не вмешиваясь, но в его прищуренных серых глазах затаилась спокойная, суровая усталость. Он ждал моего решения, готовый принять любой исход. Но этот исход я выбрала еще там, на обледенелом сланцевом гребне Каменной гряды.

– Стой, Валя. Не надо комедии, – я подошла к крыльцу, бережно ставя тяжелый рюкзак на деревянный настил. – Встань с колен, тебе вредно сидеть на холодном с твоими суставами. Чертежи Бороздова не продаются. Завтра утром мы со Славой передаем их в государственный областной музей. Безвозмездно. Это наследие Лесных Ключей, а не разменная монета для твоих комплексов.

Валентин медленно поднял голову, его лицо вытянулось от непонимания и шока. Он смотрел на меня так, словно я только что совершила святотатство.

– В музей? – его голос сорвался на сиплый писк. – Бесплатно? Ты с ума сошла, Анфиса! Это ведь миллионы рублей! Моя карьера, моя жизнь... ты не можешь так со мной поступить!

– Я ничего с тобой не поступаю, Валя. Ты сам всё сделал со своей жизнью, – я достала из кармана штормовки связку новых ключей с лазерной нарезкой. Металл сухо звякнул в морозной тишине. – Замок я сменила, потому что не хочу больше незваных гостей на своей кухне. Но на улице я тебя не оставлю, чай не звери. Заходи в дом, забирай остатки своих инструментов из кладовки, выпьем чаю на дорогу. А потом ты поедешь в гостиницу у вокзала.

Я вставила ключ в скважину нового замка. Тяжелая латунная вертушка провернулась с мягким, плотным щелчком, открывая дверь в теплую, пахнущую лавандой прихожую моего дома.

– Время идет, Спицына, – негромко донесся от калитки ровный голос Славы. Он чуть заметно улыбнулся в густую русую бороду. – Рапорт сам себя не напишет. Заканчивай тут, я подожду у машины.

– Иду, Донцов, – ответила я, не оборачиваясь, и сделала первый шаг через высокий деревянный порог своего прошлого.

Глава 34: Чай для прощания

Глава 34: Чай для прощания

Новый ключ в замочную скважину входил туго, с сухим скрежетом необкатанного металла. Я повернула его дважды, чувствуя, как глубоко в деревянную коробку уходят тяжелые стальные ригели. Этот замок поставили три недели назад, сразу после того, как Валентин впервые попытался забрать карту Бороздова, но его жесткий, надежный щелчок уже успел стать для меня привычным.

Я толкнула тяжелую дубовую дверь. Из подъезда, пахнущего сырой известковой побелкой и холодным утренним сквозняком, мы шагнули в прихожую.

Валентин затащил свои оранжевые чемоданы следом. Лакированные бока дорогой кожи ловили тусклый свет потолочного плафона. Он не разулся. Прямо в уличных, покрытых серой городской слякотью туфлях он сделал три шага по чистому, натертому паркету. В прежней жизни я бы немедленно, на подсознательном уровне, поморщилась, потянулась за мягкими домашними тапочками и деликатно попросила его вытереть ноги. Сейчас я просто посмотрела на грязные следы, оставшиеся на дереве. Это были просто мокрые пятна. Обычная уличная грязь, которую можно легко смыть теплой водой. Наш совместный быт, когда-то казавшийся мне нерушимым храмом, теперь выглядел как набор простых, легко заменяемых вещей.

Я аккуратно сбросила с плеча лямку штурмового рюкзака. Сделать это было непросто: жесткие марлевые бинты, которыми мы заново перевязали мои иссеченные острым сланцем ладони в заимке, за ночь подсохли и стянули кожу. Каждый изгиб пальцев отзывался тупой, дергающей болью. Я помогала себе предплечьями, стараясь не тревожить раны. Рюкзак с глухим, тяжелым шорохом опустился у вешалки. Внутри него, надежно упакованные в герметичные пластиковые пакеты, лежали столетние чертежи заимки Рыжий Камень.

Валентин застыл посреди прихожей. Его руки, обтянутые тонкими манжетами дорогой сорочки, мелко подрагивали. Он оглядел пустые крючки вешалки, с которых исчезла его верхняя одежда, и перевел взгляд на меня.

– Анфиса, – его голос прозвучал тихо, лишенный прежней бархатистой плотности. – Ключ не подошел. Я стоял там, на крыльце, три часа. Мои суставы совсем застыли на этом ветру. Почему ты не предупредила, что сменила замки? Мы ведь все-таки двадцать пять лет прожили вместе под этой крышей. Имею я право хотя бы зайти в тепло?

– Проходи на кухню, Валя, – негромко ответила я, не вступая в дискуссии. – Пей чай. Нам обоим нужно согреться.

На кухне было тепло. На подоконнике стояла чистая посуда, на столе в плетеной вазочке лежала пачка сушек и пара яблок. У нормальной хозяйки дом никогда не бывает пустым, даже если в нем временно некому готовить полноценные обеды. В моей морозилке лежали несколько поддонов с аккуратными домашними пельменями, которые я лепила всю ночь после нашего разрыва. Продукты не перевелись, порядок никуда не делся. Квартира жила своей размеренной, тихой жизнью, в которой больше не было места чужим капризам.

Я подошла к плиточному фартуку. Прижимая рычаг смесителя локтем, набрала воду в заварочный чайник. Пальцы не слушались, но я приноровилась: зажала чайную ложку основаниями ладоней и аккуратно насыпала в заварник крупнолистовой черный чай из жестяной банки. Туда же бросила щепотку сушеной мяты и пару листиков смородины из холщового мешочка. Кухня мгновенно наполнилась простым, домашним ароматом трав.

Валентин любил, когда заварку заливали водой ровно в девяносто градусов, чтобы лист не переварился, а аромат раскрылся постепенно. Раньше я послушно выжидала эти минуты у плиты, боясь нарушить его хрупкие ритуалы. Сейчас я просто залила сухие листья бурлящим кипятком, закрутила крышку и поставила чайник на подставку. Время мелкой домашней угодливости прошло.

Валентин нерешительно присел на край знакомого стула. Его дорогое пальто из тонкой верблюжьей шерсти было расстегнуто, воротник нелепо замялся, обнажая шею под серой кашемировой водолазкой. На левом виске Валентина часто, испуганно билась синяя венка. Я знала этот симптом наизусть. Раньше я бы бросилась заваривать ему мяту и закрывать двери в его мастерскую, чтобы не тревожить гения. Сейчас я смотрела на него глазами процедурной медсестры, оценивающей состояние пациента перед инъекцией. Землистый цвет лица, глубокие тени под глазами, легкий тремор пальцев. Острый невроз на фоне затяжного стресса. Он не был беспомощным бытовым калекой, он умел готовить отличные стейки и утюжить стрелки на брюках острее бритвы, но его воля была сломлена. Он потерял привычную опору.

Чайник зашумел, выпуская струю белого пара. Я разлила горячую воду по двум простым фаянсовым кружкам. На них не было никаких рисунков – обычная гостевая посуда, которую я доставала редко. Свою прежнюю, синюю чашку Валентина я убрала на дальнюю полку шкафа еще в первое утро после его ухода.

Я пододвинула кружку к нему.

– Пей, Валя. Мята успокаивает.

Он обхватил горячий фаянс тонкими, длинными пальцами мастера. Его ногти, всегда безупречно подстриженные, сейчас выглядели неухоженными, под ними виднелись темные следы дорожной пыли. Он сделал жадный глоток, зажмурился и тяжело вздохнул.

– Инга оказалась чудовищем, Анфиса, – тихо произнес он, не поднимая глаз. – Я только вчера понял, насколько она пустая и расчетливая. Ей не нужно было мое искусство. Ей нужны были только деньги и статус. Когда Круглый выгнал меня из ателье за тот испорченный фасад карельской березы, она даже разговаривать со мной не стала. Назвала меня балластом. Ее друзья, эти холеные инвесторы из города, смеялись мне в лицо. Один из них, Эдуард, панибратски хлопал меня по плечу на выставке и предлагал стругать гробы из эко-шпона для его новой похоронной сети. Представляешь? Мне, реставратору высшего класса, делать ящики для покойников под ее дизайнерским брендом!

Он сделал еще один глоток чая, его плечи под шерстяным пальто мелко задрожали. На столешницу упала одинокая капля конденсата с его мокрого рукава.

– А вчера она вернулась из леса вся в грязи, злая. Ее проводник бросил у болота, она увязла там по колено. Она устроила жуткий скандал в своей этой стерильной квартире. Заявила, что я никчемный старик на пенсии, у которого остался только его нафталин и опилки. Что от меня нет никакого пролка, а руки у меня трясутся как у паралитика. Она наняла грузчиков, Анфиса. Они просто покидали мои вещи в чемоданы и выставили на лестничную клетку. Я всю ночь провел на вокзале, ждал первый автобус до Лесных Ключей. Даже не умылся нормально.

Он поднял глаза, и в них отразилось такое глубокое, почти детское недоумение, словно весь мир несправедливо обошелся с ним. Валентин искренне не понимал, почему его хваленый эстетический рай рассыпался от первого же столкновения с грубой реальностью.

– Мои заготовки, Анфиса... те самые уникальные срезы дуба, которые я собирал годами в мастерской... она велела выбросить в мусоропровод. Назвала это старыми дровами. Понимаешь? Мою карельскую березу, мой мореный дуб – в мусорный бак!

Я слушала его сбивчивую, горькую исповедь и понимала, что внутри меня не шевелится ровным счетом ничего. Ни злорадства, ни женской мстительности, ни желания обнять его и погладить по голове, как я делала это четверть века подряд при любых его творческих неудачах.

Передо мной сидел пожилой, глубоко растерянный человек, который всю жизнь панически боялся старости и увядания. Его измена была не великой любовью, а трусливой, нелепой попыткой обмануть время, купить себе билет в молодость за счет чужой энергии. И теперь его новая пластиковая реальность лопнула, оставив его наедине с холодным вокзальным перроном, мокрыми туфлями и мятой кашемировой водолазкой. Я смотрела на его седые виски и видела лишь уставшего пациента, которому больше не требуется моя забота.

– Мне жаль твои заготовки, Валя, – мягко ответила я, глядя на свои перебинтованные руки. – Дуб действительно был хорошим. Но в этом доме для тебя больше нет места. Твой пластмассовый мир закрылся, а мой только начинается.

Валентин поднял голову. В его глазах, покрасневших от бессонницы, вспыхнула дикая, судорожная надежда. Он подался вперед, едва не опрокинув кружку с чаем.

– Анфиса, умоляю тебя, давай начнем сначала! – быстро, захлебываясь словами, заговорил он. – Я совершил ужасную ошибку, бес попутал, этот липкий страх перед возрастом... Но ведь ты моя жена. Ты единственная, кто меня всегда понимал. Мы уедем в город, снимем хорошую квартиру. У тебя ведь есть карта Бороздова. Я помогу тебе разобраться в чертежах, мы восстановим эти уникальные мебельные узлы. Круглый еще приползет ко мне на коленях! Мы сможем заработать приличные деньги, Анфиса! Мы откроем собственную мастерскую, будем делать эксклюзив для лучших галерей!

Он говорил и говорил, пытаясь склеить разбитую чашку осколками моей собственной новой жизни. Он искренне верил, что достаточно встать на колени и предложить мне совместный бизнес на костях столетнего мастера, чтобы я забыла про его уход, про его брезгливые слова о запахе поликлиники, мазей для суставов и борща. Он хотел вернуть свой утраченный комфорт, безопасность и теплоту моих рук, прикрывшись разговорами о великом искусстве.

Я посмотрела на него с легкой, почти медицинской жалостью.

– Не надо, Валя. Не ломай комедию. Встань с колена, тебе вредно сидеть на холодном полу с твоими суставами. Чертежи Бороздова не продаются. Завтра утром мы со Славой передаем их в государственный областной музей. Безвозмездно. Это наследие Лесных Ключей, а не разменная монета для твоих комплексов.

Валентин медленно опустился обратно на стул. Его лицо вытянулось, став серым и безжизненным. Он смотрел на меня так, словно я только что совершила нечто противоестественное.

– В музей? – его голос сорвался на сиплый писк. – Бесплатно? Но почему, Анфиса? Это же миллионы... Моя карьера, моя жизнь... ты не можешь так со мной поступить!

– Я ничего с тобой не поступаю, Валя. Ты сам всё сделал со своей жизнью, – я достала из кармана штормовки связку новых ключей с лазерной нарезкой. Металл сухо звякнул в морозной тишине. – Замок я сменила, потому что не хочу больше незваных гостей на своей кухне. Но на улице я тебя не оставлю. Заходи в дом, забирай остатки своих инструментов из кладовки, выпьем чаю на дорогу. А потом ты поедешь в гостиницу у вокзала.

Я повернулась к окну.

Там, у калитки нашего кирпичного дома, старый милицейский УАЗ Славы все еще негромко пофыркивал выхлопной трубой на холостых оборотах. Сизый дымок лениво таял в прозрачном морозном воздухе. Слава стоял у забора, засунув руки в карманы куртки, и молча ждал, давая мне полное право самой разобраться со своим прошлым. Он не вмешивался, не торопил меня, просто присутствовал в моей жизни как надежная, нерушимая скала.

Валентин тоже посмотрел в окно. В его глазах отразился глухой, липкий страх перед этим плечистым лесинспектором и перед будущим, в котором у него больше не было уютного тыла. Его эгоцентричный мир окончательно дал трещину.

Он медленно перевел взгляд на пол у вешалки, где лежал мой грязный штурмовой рюкзак. Его зрачки внезапно расширились, сфокусировавшись на выглядывающем из бокового кармана плотном пластиковом гермопакете. Напряжение на кухне стало плотным, натянутым до предела. Валентин медленно опустил остывшую кружку на стол, его пальцы судорожно сжались, а на бледных щеках выступили красные пятна.

– То есть ты действительно нашла заимку, – его голос внезапно изменился, утратив просительные интонации и став сухим, расчетливым. – И чертежи мастера сейчас в этом рюкзаке?