Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"
Автор книги: Вера Меньшикова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 5: Железная шкатулка
Глава 5: Железная шкатулка
– Отмучилась наша краеведка, Анфиса Андреевна, – голос медрегистратора Маши прозвучал приглушенно из-за приоткрытой двери процедурного кабинета. – Только что соседка ее звонила. Во сне ушла, под утро. Сердце просто остановилось.
Я молча кивнула, аккуратно сбрасывая использованный пластиковый шприц в специальный желтый контейнер для отходов. Прошло ровно три дня с моего последнего визита в старый купеческий дом на Купеческой улице. Три дня с того момента, как колючий взгляд умирающей старухи просканировал мою собственную, рухнувшую жизнь.
В моей профессии смерть – это не кинематографическая драма с рыданиями и оркестровой музыкой. Это тихий, физиологический процесс угасания. Система просто перестает подавать ток. Вечером, после окончания смены, я зашла в дом Бороздовой. Не из праздного любопытства, а по старой поселковой привычке – помочь соседке обмыть и подготовить тело.
Внутри больше не было того тяжелого, булькающего дыхания, которое заполняло собой все пространство в мой прошлый визит. Воздух стал плоским, неподвижным и холодным. Я работала руками механически, привычно обтирая жесткой губкой истонченную, остывающую кожу Зои Ильиничны. Ее суставы уже начала сковывать трупная окоченелость, лицо заострилось, приобретя желтовато-восковой оттенок, а тот самый пронзительный взгляд навсегда скрылся под тонкими, синеватыми веками. Пока я расчесывала ее редкие седые волосы, я думала о том, что в этой мертвой тишине старого дома было гораздо больше достоинства, чем в суете тех, кто отчаянно цепляется за ускользающую молодость.
Скромные похороны прошли быстро. Поселок Лесные Ключи умел провожать своих незаметно, без лишней помпы. А на следующий день после погребения, в свой законный выходной, я шагнула через порог местной нотариальной конторы.
Кабинет нотариуса Ильи Борисовича располагался на первом этаже серого административного здания. Здесь пахло дешевым растворимым кофе, перегретым пластиком старого принтера и бумажной пылью. Сам Илья Борисович, грузный мужчина с одышкой, долго листал пухлую папку, прежде чем поднять на меня глаза поверх очков.
– Ситуация прозрачная, Анфиса Андреевна, – он кашлянул, перекладывая листы. – Прямых наследников у Зои Ильиничны не обнаружено. Дом, участок и библиотека по закону отойдут в собственность муниципалитета, так как завещания на недвижимость она не оставила. Процедура стандартная. Но...
Он замолчал, грузно поднялся со скрипнувшего кресла и подошел к тяжелому металлическому сейфу в углу кабинета. Лязгнул ключ.
– Но за два месяца до кончины она оформила у меня целевое душеприказное распоряжение касательно одной личной вещи, – продолжил нотариус, возвращаясь к столу.
В его руках был плотный почтовый конверт. Он вскрыл его канцелярским ножом и выложил на столешницу старинный, потемневший от времени железный ключ со сложной бородкой и официальную гербовую бумагу.
– В распоряжении указано четко, – он зачитал текст, и я почти физически услышала хриплый, каркающий голос старухи: – "Передать процедурной медсестре Спицыной Анфисе Андреевне ключ от нижнего ящика моего дубового шкафа и право забрать то, что в нем лежит. У нее сейчас руки пустые, пусть займет делом, чтобы не сгнить".
Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло. Эта мертвая женщина даже с того света умудрилась отвесить мне отрезвляющую пощечину.
– Распишитесь вот здесь, пожалуйста. Соседка отдала мне ключи от входной двери, можете взять их и пройти в дом прямо сейчас, пока мы не начали официальную опись имущества, – нотариус пододвинул ко мне журнал выдачи, тактично не комментируя странную формулировку покойной.
Я взяла железный ключ. Он хранил в себе плотную, ледяную стылость сейфа. Выйдя от нотариуса, я направилась прямиком на Купеческую улицу.
Дом встретил меня глухой, стылой тишиной. Я миновала сени, прошла в главную комнату, где еще недавно стояла кровать Зои, и остановилась перед тем самым массивным дубовым шкафом. Дерево почернело от времени. Я вставила ключ в скважину нижнего ящика. Механизм, несмотря на возраст, сработал безупречно, с мягким, маслянистым щелчком.
Внутри, на дне ящика, лежала прямоугольная, потемневшая металлическая шкатулка. Стертые углы, грубые заклепки по бокам, потускневшая латунная защелка. Я достала ее. Она оказалась неожиданно тяжелой. Опустив находку на дно своей прочной холщовой сумки-шоппера, я заперла дом и вышла на улицу.
Осень в Лесных Ключах вступала в свои самые промозглые права. С тяжелого, серого неба срывалась мелкая, колючая морось. Я подняла воротник своего плотного драпового пальто, перехватила ручки сумки поудобнее и пошла домой пешком. Физическая нагрузка – лучший способ переварить странные события. Мои осенние кожаные полусапожки на устойчивом каблуке слегка скользили по влажным опавшим листьям. Я шла, чувствуя, как тяжесть металла оттягивает плечо, и думала о том, что Зоя Бороздова не была похожа на сумасшедшую, раздающую мусор случайным людям. В этой коробке был какой-то смысл.
Дома меня встретила привычная, отлаженная за последнюю неделю пустота. Я не стала разуваться в темноте и стоять в коридоре, упиваясь одиночеством. Я включила свет, сняла влажное пальто, повесила его на плечики, аккуратно поставила обувь на полку. Затем прошла на кухню и опустила тяжелую шкатулку на край чистого, обеденного стола.
Желудок напомнил о себе тупым спазмом – я не ела с самого утра. Я подошла к холодильнику. В моем доме никогда не было пустых полок, я не умела жить впроголодь, питаясь воздухом и страданиями. Я достала стеклянный контейнер с рассыпчатой гречкой и остатки тушеной говядины с морковью. Переложила еду в глубокую тарелку и поставила в микроволновку. Пока таймер отсчитывал секунды, я щелкнула кнопкой электрического чайника.
Кухня наполнилась густым, домашним запахом горячего мяса и гречневой крупы. За окном монотонно, успокаивающе барабанил по жестяному отливу осенний дождь. Этот ровный шум воды отрезал мою квартиру от остального мира, создавая безопасную, закрытую капсулу.
Я села за стол и начала есть. Методично, вдумчиво пережевывая каждый кусок. Еда давала тепло, запускала кровь по венам, возвращала чувство опоры под ногами. Я запила ужин крепким черным чаем, чувствуя, как влажный холод улицы окончательно покидает мое тело. Я была жива, я была здорова, у меня была крыша над головой. Всё остальное – решаемо.
Только вымыв за собой посуду и вытерев руки насухо вафельным полотенцем, я наконец повернулась к шкатулке.
Я села на стул, включила настольную лампу с теплым желтым светом и надела свои очки для чтения в тонкой металлической оправе. Мои пальцы, привыкшие находить скрытые вены и вскрывать упрямые ампулы, легли на потускневшую латунную защелку. Она поддалась не сразу. Механизм заржавел. Пришлось приложить усилие, надавив большим пальцем до побеления костяшки.
Раздался сухой, металлический щелчок. Крышка с легким скрипом петель откинулась назад.
В нос тут же ударил густой, специфический запах. Так пахнет в старых архивах. Это был аромат пересушенной бумаги, въевшейся пыли, старого сургуча и чего-то еще... неуловимого, сладковато-горького. Запаха старого дерева и клея.
Внутри не было ни пачек пожелтевших банкнот, ни фамильных бриллиантов, ни золотых царских червонцев. Старуха Бороздова была не из тех, кто копит материальные богатства. На дне металлической коробки лежали всего две вещи.
Первым я достала толстый дневник в потрескавшемся, темно-коричневом кожаном переплете. Кожа была грубой выделки, углы затерты до состояния замши. Дневник был плотно, крест-накрест перевязан суровой пеньковой бечевкой. Я развязала узел и раскрыла страницы.
Бумага была плотной, шероховатой, с пожелтевшими от времени краями. Страницы были исписаны убористым, твердым мужским почерком. Синие чернила кое-где выцвели, но текст читался легко. Однако это были не мемуары о погоде или душевных терзаниях. Это был рабочий журнал мастера.
Я перевернула несколько страниц, и мое дыхание невольно замедлилось. За двадцать пять лет брака с реставратором-краснодеревщиком я, сама того не желая, впитала в себя огромный пласт знаний о дереве. Я знала, как пахнет скипидар, чем отличается текстура карельской березы от мореного дуба, и как сложно сделать идеальный невидимый стык.
Страницы дневника были заполнены потрясающе точными, выверенными до миллиметра эскизами. Я видела чертежи невероятных, сложных замковых соединений, где дерево должно было входить в дерево без единой капли клея или металлического гвоздя, образуя монолит. "Ласточкин хвост", "скрытый шип" – слова, которые я сотни раз слышала от Валентина, здесь приобретали форму совершенной геометрии.
Дальше шли формулы. Подробные, расписанные по граммам рецепты пропиток на основе пчелиного воска, льняного масла и древесных смол. Схемы резьбы, расчеты внутреннего напряжения древесных волокон. Это был не просто дневник безымянного столяра. Это был концентрат гениальности, утраченные технологии дореволюционного мастера, который чувствовал массив так, как хирург чувствует живую ткань. Дед Бороздовой, сгинувший в жерновах репрессий, был настоящим творцом. Не тем пластиковым, модным словом, которым Инга называла Валентина на светских тусовках, а творцом от земли и пота.
Я провела подушечками пальцев по чернильным линиям эскиза тяжелого дубового кресла. Эти знания стоили колоссальных денег. Для любого реставратора, для любого мебельного ателье этот дневник был бесценной находкой.
Я отложила кожаный том в сторону. На дне шкатулки оставалась вторая вещь.
Это был кусок старой, ломкой кальки, сложенный в несколько раз. Она была такой хрупкой, что я боялась порвать ее на сгибах. Я действовала максимально осторожно, разворачивая бумагу на гладкой поверхности кухонного стола, разглаживая края ладонями.
Это была самодельная карта.
Черной тушью на ней были нанесены топографические линии: изгибы местной реки, контуры горного хребта, окаймляющего наш поселок Лесные Ключи, площади лесных массивов. Точки, пунктиры, сноски с указанием расстояний в старых мерах длины.
Мой взгляд заскользил по извилистой линии тропы, уходящей глубоко в заштрихованную зону глухой тайги, туда, где кончались все современные дороги и начинались скалистые овраги. Тропа обрывалась жирным крестом в центре небольшого квадрата.
Рядом с крестом, мелким, убористым почерком была выведена короткая надпись.
Я прищурилась, наклоняясь ближе к свету лампы. Прочитала буквы. И в эту секунду в моей груди образовался обжигающий, холодный вакуум, а кровь глухо ударила в виски, словно давление резко скакнуло вверх. Шум осеннего дождя за окном отдалился, превратившись в невнятный фоновый гул.
"Заимка Рыжий Камень".
Я медленно откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от этих трех слов на старой кальке. Мои легкие набрали воздух и замерли.
"Рыжий Камень".
Это было не просто географическое название. Это была местная легенда. Это был Святой Грааль деревянного зодчества. И самое главное – это была навязчивая идея, многолетняя, сжигающая изнутри одержимость моего бывшего мужа.
Я прекрасно помнила, как Валентин пропадал целыми выходными, сидя в областных архивах. Как он тратил свои отпускные дни, чтобы ездить по заброшенным уральским деревням, собирая крупицы информации. Он бредил этой заимкой. Он рассказывал мне, размахивая руками над тарелкой супа, что где-то в непроходимой тайге за Лесными Ключами старый купец-мастеровой спрятал чертежи и механизмы, равных которым нет в мире. Валентин хотел найти их. Он верил, что эта находка сделает его имя бессмертным в мире реставрации, что она поднимет его над рутиной обычных заказов. Он искал этот крест на карте всю свою сознательную жизнь.
И вот сейчас, в этот дождливый осенний вечер, этот крест лежал на моем кухонном столе, освещенный обычной желтой лампочкой.
Старуха Бороздова знала. Ее рентгеновский взгляд просчитал всё до миллиметра. Она знала, кто такой мой муж, она знала, что он ищет, и она знала, что он бросил меня. Отдав шкатулку мне, а не ему или государству, она вложила в мои руки абсолютное, термоядерное оружие.
Я сидела в тишине своей чистой, безопасной квартиры. Мои пальцы все еще пахли сургучом и старой пылью. Я смотрела на карту и в полной мере осознавала невероятную, жестокую иронию судьбы. Человек, который три дня назад хладнокровно, ради эстетики и страха перед старостью, вычеркнул меня из своей жизни, оставил свою главную мечту в этой самой квартире.
В моих руках лежало будущее Валентина. Его бессмертие. И теперь только я решала, что с ним делать.
Глава 6: Тысяча пельменей
Глава 6: Тысяча пельменей
Двадцать пять лет правильного, выверенного брака не выветриваются из подкорки за несколько дней. Они въедаются в нейроны, в саму структуру мозга, превращаясь в безусловный, стальной рефлекс, как у знаменитой собаки физиолога Павлова. Видишь то, что необходимо мужу – несешь это мужу. Помогаешь, страхуешь, подставляешь плечо. Я сидела за кухонным столом, освещенная только теплым, локальным светом настольной лампы, смотрела на пожелтевшую кальку с заветным крестиком и думала только об одном: Валентин искал эту заимку последние десять лет. Он просиживал штаны в пыльных архивах, собирал слухи, тратил отпуска на поездки по глухим деревням.
Если я сейчас отдам ему эти чертежи, он поймет, насколько я лучше, выше и благороднее всей этой его новой, суетливой пластиковой жизни. Он оценит мой поступок.
Моя правая рука, привыкшая находить тончайшие, ускользающие вены исключительно на ощупь, сама потянулась к лежащему на скатерти смартфону. Пальцы безошибочно открыли список контактов. Короткое слово "Валя". Нажать на зеленую трубку. Поднести прохладный пластик к уху.
Гудки шли долго, вязко, пробиваясь сквозь монотонный шум осеннего дождя за окном. Я успела представить, как он ответит своим спокойным, бархатным голосом, как удивится моему звонку, как спешно приедет за бумагами, опустив глаза в пол от чувства вины.
Щелчок соединения разбил эту уютную, жалкую иллюзию в мелкую крошку.
В динамик телефона с оглушительной силой ударили тяжелые, агрессивные басы электронной клубной музыки. Звук был таким плотным и низким, что казалось, он вибрирует у меня прямо в зубах. На заднем фоне кто-то громко кричал, звонко билось стекло, и сквозь этот первобытный городской хаос пробивался высокий, заливистый, абсолютно беззаботный женский смех. Смех Инги. Она не просто разрушила мой дом, она сейчас, в эту самую минуту, наслаждалась жизнью в каком-то дорогом заведении, демонстрируя моего мужа своим друзьям.
– Слушаю? – голос Валентина прозвучал приглушенно и как-то неестественно высоко. Он явно отвернулся от собеседников, прикрывая микрофон ладонью. Затем кому-то в сторону, с совершенно незнакомой мне, заискивающей и фальшивой интонацией добавил: – Да-да, Эдуард, одну минуту, я сейчас вернусь к нашему разговору по проекту!
Он снова вернулся ко мне, и в его тоне скользнуло глухое, откровенное раздражение человека, которого оторвали от важного праздника:
– Анфиса? Что-то срочное? Я вообще-то сейчас сильно занят, мы с нужными инвесторами обсуждаем выставку...
Я нажала отбой.
Красная кнопка на экране погасла. Смартфон потемнел, отразив мое лицо с жестко, до белизны сжатыми губами. В груди не взорвалась бомба обиды, из глаз не брызнули слезы. Внутри меня просто сработал тяжелый рубильник, разом обесточивший целый квартал моей прошлой жизни. Ледяной, режущий вакуум выжег въевшийся рефлекс "быть удобной женой" до самого основания. Человек на том конце провода даже не посмотрел на экран, когда машинально снимал трубку. Ему было абсолютно, тотально плевать на меня.
Адреналин ударил в кровь с физиологической безжалостностью. Нижняя челюсть начала мелко, противно подрагивать. Пальцы затряслись. Это был чистый мышечный спазм, сбой нервной системы, которая не справлялась со стрессом. Я прекрасно знала эту реакцию организма по самым тяжелым дежурствам в поликлинике, когда привозили экстренных пациентов. Чтобы не скатиться в истерику, которую я органически презирала, нужно было срочно перенаправить энергию. Дать мышцам тяжелую, изматывающую нагрузку. Заземлить себя через работу.
Я резко встала из-за стола. Отодвинула металлическую шкатулку Бороздовой и старую кальку на самый край широкого подоконника, подальше от рабочей зоны.
В моем доме никогда не бывало пустых полок. Привычка запасать еду, уходящая корнями в суровое уральское прошлое, всегда давала мне чувство базовой, понятной безопасности. Я распахнула тяжелую дверцу большой морозильной камеры. Достала два крупных, заиндевевших куска мяса – жирную мякоть свинины и плотную, темно-красную постную говядину. Жесткий мороз обжег подушечки пальцев, мгновенно возвращая связь с реальностью. Затем из нижнего ящика полетели на кухонный стол крупные, одетые в золотистую шуршащую шелуху луковицы. Из кладовки я притащила пятикилограммовый бумажный пакет с мукой высшего сорта.
Я достала с верхней полки старую советскую мясорубку. Тяжелая, чугунная, неубиваемая вещь, пережившая несколько переездов. Металлический винт с лязгом вошел в пазы, крестообразный нож плотно прилег к решетке. Я намертво прикрутила винтовую струбцину к краю столешницы.
Мясо, чуть подтаявшее по краям от комнатного тепла, поддавалось лезвию ножа с влажным, плотным хрустом. Я резала его на крупные куски, с силой нажимая на рукоятку большого шеф-ножа. Затем пришла очередь лука. Я чистила его быстро, грубо, безжалостно срывая шелуху. Резкий, концентрированный запах эфирных масел мгновенно ударил в носоглотку. Глаза сильно защипало. По щекам покатились горячие, крупные капли. Я не вытирала их рукавом серого свитера. Было невероятно легко и терапевтично плакать от едкого лукового сока, зная, что в этих физиологических слезах нет ни капли жалости к себе или тоски по предавшему мужчине. Это была просто химия. Реакция слизистой на раздражитель.
Я начала крутить ручку мясорубки. Чугун натужно заскрипел. Куски мяса и лука с чавкающим, влажным звуком ползли по металлическому шнеку, выдавливаясь через круглую решетку густыми, красными с белыми вкраплениями червяками. Я смотрела на этот примитивный процесс и думала о том, как легко и быстро перемалывается человеческая жизнь, если приложить к ней правильное, безжалостное усилие. Правое плечо налилось свинцом от непривычного, непрерывного вращения. Я давила и крутила рукоятку, перемалывая в сырой фарш свою собственную уязвимость, свои несбывшиеся надежды на спокойную старость рядом с мужем, свои двадцать пять лет выглаженных рубашек и сваренных борщей. Глухой стук чугуна о стол заполнял тишину ночной кухни, не оставляя в ней места для мыслей о выставках абстрактного искусства и чужих инвестициях.
Когда в большой эмалированной миске выросла гора идеального, пахнущего свежим черным перцем и солью фарша, я высыпала муку прямо на чистую столешницу. Сделала глубокий кратер в центре белой горы, разбила туда три крупных яйца, добавила ледяной воды.
Замес теста на пельмени – это не изящная кулинария из телевизионных шоу. Это тяжелая, почти мужская физическая работа. Она требует жесткости, ритма и абсолютного контроля над материалом. Я вдавливала основание ладоней в тугой, упорно сопротивляющийся ком муки, наваливаясь на него всем своим весом. Месила до тех пор, пока дыхание не сбилось, а тесто не стало гладким, упругим и теплым от моих рук. Оно больше не липло к столу, не рассыпалось крошкой – оно полностью подчинилось моей силе.
Затем стартовал бесконечный конвейер. Я отрезала кусок теста, раскатывала его тяжелой деревянной скалкой в тонкий, полупрозрачный пласт. Обычным граненым стаканом вырезала идеальные, ровные круги. В центр каждого ложился выверенный шарик мясной начинки.
Защип. Еще один. И еще.
Это монотонное, повторяющееся действие быстро ввело меня в состояние глубокого, спасительного транса. Мои пальцы работали с выверенной, хирургической точностью автомата. Каждый пельмень получался точной копией предыдущего. Я закрывала края теста так же надежно и крепко, как накладывают ровный медицинский шов на глубокую, рваную рану. Зажать, провернуть, отложить в сторону. Зажать, провернуть, отложить. Это был мой личный метод интенсивной терапии. Я не лечила пациента в процедурном кабинете, я сшивала по кускам саму себя.
Часы на стене тихо, равнодушно отсчитывали ночное время. Два часа. Три пятнадцать. Половина пятого утра.
Кухня постепенно покрывалась тонким, сизым слоем мучной пыли. Она оседала на темном дереве стола, на глянцевой плитке фартука, на моих плотных вельветовых брюках. Пластиковые поддоны, ровно уставленные пельменями, один за другим отправлялись в глубокую заморозку, заполняя пустоты в камере.
Спина в области поясницы начала ныть тупой, навязчивой болью. Икры гудели ровным напряжением, словно я отстояла две двойные смены подряд на ногах. Пот мелкой, холодной испариной выступил на лбу. Но вместе с этой физической, тяжелой усталостью в голову приходила звенящая, абсолютно прозрачная ясность ума.
Я смотрела на свои руки, покрытые белой мучной пудрой, и вдруг невероятно четко поняла истинную задумку злой старухи Бороздовой. Умирающая Зоя была слишком умна и проницательна, чтобы просто сделать мне прощальный подарок. Она видела мой потухший, мертвый взгляд в тот день. Она знала, что я балансирую на самом краю невидимой пропасти, готовая свалиться в вязкое болото бесконечной жертвенности. Она отдала мне эту металлическую шкатулку вовсе не для того, чтобы я великодушно осчастливила Валентина, принеся ему мечту на блюдечке.
Она отдала ее мне, чтобы мои собственные руки были заняты делом. Чтобы у меня появилась цель, не связанная с поликлиникой или уборкой. Чтобы я не сгнила заживо в своей стерильной, правильной, но абсолютно пустой квартире, оплакивая ушедшего мужа.
Карта с нарисованным тушью крестиком на Рыжьем Камне была вызовом. Мощной инъекцией адреналина прямо в остановившееся сердце моей личности.
За окном начало медленно, неохотно сереть. Осенний дождь, монотонно барабанивший по жестяному отливу всю долгую ночь, наконец стих, оставив после себя лишь редкие, тяжелые капли, срывающиеся с карниза крыши.
Я взяла последний кружок раскатанного теста. Положила в него последние пол-ложки оставшегося фарша. Привычным движением защипнула края.
Идеальный расчет. У меня не осталось ни грамма лишних, неиспользованных продуктов. Только несколько сотен аккуратных, крепких пельменей, которые обеспечат мне быстрые и сытные ужины на долгий месяц вперед.
Я тяжело оперлась обеими руками о край кухонного стола. Тело гудело, как натянутая до предела телеграфная струна, но это была правильная, здоровая усталость работающего механизма. Я подошла к фаянсовой раковине, до упора выкрутила кран ледяной воды. Взяла кусок простого детского мыла – того самого, дешевого, без сладких отдушек, к которому привыкла за годы работы в медицине.
Я долго и жестко намыливала ладони, запястья, предплечья, с силой растирая пену, смывая липкое тесто, въевшуюся муку и тяжелый запах сырого мяса. Вода уносила в темный слив остатки моего ночного безумия. А вместе с грязной, мыльной пеной уходила и фантомная боль от ампутированного брака. Я вымыла руки так чисто и тщательно, словно готовилась войти в стерильную операционную для самой важной процедуры в своей жизни.
Вытерев кожу насухо жестким вафельным полотенцем, я вернулась к подоконнику.
Металлическая шкатулка тускло поблескивала своими заклепками в холодном свете утренних сумерек. За окном занималось утро субботы. Мой законный выходной.
Я взяла старую, хрупкую кальку. Осторожно сдула с нее случайную белую пылинку. Мой взгляд неспешно пробежался по топографическим изгибам рек, густым штриховкам лесных массивов и снова уперся в нарисованный тушью крест. Заимка Рыжий Камень.
Я не была таежным охотником или туристом-экстремалом. Мой самый дальний поход в лес за последние двадцать лет заканчивался на опушке светлой березовой рощи за поселком, где мы с Валентином когда-то неспешно собирали сыроежки в плетеную корзину. У меня не было ни профессионального снаряжения, ни тяжелого компаса, ни малейшего понимания того, как выжить в глуши, если что-то пойдет не по плану. Я даже правильную, теплую одежду для леса представляла себе весьма смутно. Но внутри меня сейчас ровно и горячо пульсировала спокойная, глухая упертость.
Если я останусь на эти выходные в чистых четырех стенах, наедине с тикающими часами, я точно сойду с ума. Мне нужно было движение. Мне нужно было доказать самой себе, что я существую вне контекста брошенной жены стареющего реставратора.
Я аккуратно свернула кальку по старым, протертым сгибам. Прошла в прихожую, открыла свою плотную рабочую сумку-шоппер, с которой каждый день ходила в поликлинику, и надежно спрятала карту во внутренний карман на молнии. Дневник деда Бороздовой я убрала обратно в шкатулку, с усилием защелкнув латунный замок, и спрятала ее в нижний ящик бельевого комода, под ровную стопку чистых махровых полотенец.
Я вернулась на убранную кухню, налила себе полный стакан обычной фильтрованной воды и выпила его мелкими, жадными глотками, чувствуя, как живительная прохлада опускается в пустой желудок. Затем включила свой старенький ноутбук, стоявший на небольшой тумбочке у холодильника. Экран мигнул, загружая браузер.
Мои чистые пальцы быстро и уверенно набрали в поисковой строке запрос: "Расписание пригородных автобусов Лесные Ключи – Северная лесополоса".
Сайт местной автостанции высветил на мониторе простую таблицу рейсов. Первый утренний автобус ПАЗ уходил в семь тридцать утра. Отлично. Этого времени мне вполне хватит, чтобы принять горячий душ после ночной лепки, собрать в рюкзак термос с чаем и доехать до конечной остановки, от которой начиналась заросшая лесовозная дорога. Я отправлялась проветривать голову.
