Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"
Автор книги: Вера Меньшикова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Слава с трудом разлепил веки. В свете диодного луча я увидела, как в его суженных зрачках плещется первобытная, темная боль, смешанная со жгучим мужским бессилием. Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело, со свистом втягивая воздух сквозь плотно сжатые челюсти.
В этот момент я окончательно поняла: городской дуры, которую нужно было опекать, эвакуировать и спасать из леса, больше не существует. Оправдания кончились. Теперь я находилась на своей личной территории. Я – процедурная медсестра Анфиса Спицына, и прямо сейчас выживание нас обоих в этой замерзающей осенней тайге зависит исключительно от того, насколько твердой окажется моя рука.
Глава 10: Процедурная медсестра
Глава 10: Процедурная медсестра
– Лежи. И не смей дергаться, Донцов, – мой голос, внезапно ставший чужим, сухим и абсолютно металлическим, разрезал лесную темноту.
Мои перепачканные глиной ладони жестко впились в плечи инспектора, намертво вдавливая его обратно во влажный мох. В свете валяющегося неподалеку тактического фонаря его лицо выглядело пугающе. Кожа приобрела тот самый восковой, сероватый оттенок, который безошибочно указывает на критическое падение артериального давления на фоне острейшего болевого шока. Крупные капли холодного пота блестели на его лбу и висках. Слава хрипел, инстинктивно пытаясь вырваться, перекатиться на живот и встать – глупая, первобытная мужская реакция на беспомощность.
– Я сказал, лежи! – рявкнула я с той профессиональной, безжалостной властностью, которая заставляет самых буйных пациентов в приемном покое замирать по стойке смирно. – У тебя жесткая компрессия нервных корешков в пояснице. Будешь крутиться – окончательно защемишь спинной мозг. Дыши носом. Глубоко и медленно.
Пес Буран тревожно заскулил, толкаясь холодным носом в мою руку. Я коротко отпихнула собаку локтем. Сейчас было не до сантиментов. Воздух вокруг нас был тяжелым, отвратительным коктейлем из запахов: сырая грибница, тошнотворный дух недавней бойни, кислый пот браконьеров и перегар. Мой мозг, натренированный тридцатью годами работы в процедурном кабинете, мгновенно заблокировал панику, брезгливость и мою собственную пульсирующую боль в правой лодыжке. Ситуация была клинически прозрачной. Человек на земле. Острый корешковый синдром. Необходима срочная транспортировка и медикаментозная блокада.
– Машина... – сипло выдавил Слава сквозь плотно сжатые челюсти. – Метров двадцать прямо по колее.
Двадцать метров. В обычных условиях – секундная пробежка. В нашей ситуации – полноценный марш-бросок через ад. Я понимала, что физически не смогу поднять или понести на себе стокилограммового, обмякшего инспектора. И он это понимал.
– Ползем, Донцов. На локтях, – скомандовала я. – Я буду направлять таз, чтобы спину не перекрутило. Давай!
Это была грязная, изматывающая, сугубо физиологическая работа. Слава впивался пальцами в жесткие корни папоротника, подтягивая свое тело на руках, волоча за собой отказавшие ноги. Я двигалась рядом, фактически на четвереньках. Здоровое левое колено глубоко уходило в сырую землю, а правая нога, в разрезанном ботинке и тугом эластичном бинте, была поджата – каждое случайное касание земли отзывалось в мозгу слепящей вспышкой. Тяжелая холщовая сумка с термосом безжалостно била меня по бедру в такт рывкам. Мой светлый вельвет брюк и серый свитер крупной вязки превратились в грязные, намокшие половые тряпки, пропитанные ледяной жижей. Я тяжело, со свистом задыхалась, упираясь ладонями в плотный брезент его штормовки, задавая вектор движения. Природа вокруг оставалась абсолютно равнодушной к нашим усилиям – тайга просто наблюдала из чернильной темноты, гудя ветром в кронах кедров.
Мы добрались до старого УАЗа, когда мои легкие уже горели огнем. Я дернула тугую, холодную металлическую ручку задней двери. Буран запрыгнул в салон первым, забившись в дальний угол.
Слава из последних сил подтянулся на руках, хватаясь за пластиковую петлю над дверным проемом, и ввалил верхнюю часть туловища на дермантиновое сиденье. Дальше предстояло самое сложное. Я обхватила его тяжелые, обутые в массивные ботинки ноги, стиснула зубы до скрипа в челюстных суставах и, напрягая спину, затолкнула их внутрь.
Я захлопнула дверь и включила тусклый салонный плафон.
Щелчок замка сработал как граница двух миров. Шум леса, гул ветра и враждебная темнота остались снаружи. Внутри пахло бензином, промерзшим пыльным дермантином и мокрой собачьей шерстью. Эта тесная металлическая коробка внезапно показалась самым безопасным местом на планете.
Я стянула с плеча свою грязную сумку. Мои руки дрожали от перенапряжения мышц, но пальцы действовали с абсолютной, мышечной памятью. Я расстегнула молнию и достала плотный пластиковый зип-пакет. В нем лежали ампулы, которые я сунула на дно еще дома, собираясь в лес – просто старая привычка медика всегда иметь при себе экстренный запас.
Надорвав упаковку, я достала влажную спиртовую салфетку.
Резкий, бьющий в носоглотку химический запах этилового спирта мгновенно заполнил тесный салон, вытесняя вонь болота. Это был запах моей территории. Запах контроля. Мои сухие пальцы ловко надломили стеклянные головки двух ампул. Сильный анальгетик и миорелаксант. Я набрала прозрачную жидкость в пятикубовый шприц, перевернула его иглой вверх и выпустила микроскопический пузырек воздуха. Идеально.
– Потерпи, – я навалилась на спинку переднего сиденья, потянувшись к лежащему ничком Славе.
Задрав край его тяжелой куртки и плотный свитер, я обнажила поясницу. Кожа была ледяной и влажной от пота. Я провела подушечками пальцев вдоль позвоночника и тут же нащупала проблему. Справа от позвоночного столба мышца вздулась твердым, каменным валиком. Организм инстинктивно заковывал травмированный участок в мышечный панцирь, сдавливая нервы в тиски.
Я протерла кожу спиртовой салфеткой. Короткое, выверенное под правильным углом движение кисти – игла на три четверти вошла в плотную ткань. Я медленно, чтобы не спровоцировать дополнительный спазм, надавила на поршень, отправляя лекарственный коктейль прямо в эпицентр боли, в эту сведенную судорогой мышцу. Слава шумно, с присвистом втянул воздух сквозь зубы, но не дернулся.
Я извлекла иглу, прижала к месту прокола ватный тампон и вернула одежду на место. Аккуратно закрыв иглу пластиковым колпачком, я убрала использованный шприц обратно в зип-пакет. Никакого мусора. Протокол выполнен.
Теперь оставалось только ждать. Фармакология не работает по щелчку пальцев, как показывают в кино. Препарату нужно время, чтобы всосаться в кровоток и заблокировать нервные рецепторы.
Прошло не меньше десяти минут тяжелой, плотной тишины, нарушаемой лишь барабанящими по крыше редкими каплями начинающегося ледяного дождя. Я сидела на переднем пассажирском кресле, привалившись виском к холодному боковому стеклу, и механически потирала пульсирующую правую лодыжку.
Наконец сзади раздался глубокий, ровный выдох. Сиплое, загнанное дыхание инспектора выровнялось. Каменный спазм начал отступать.
Слава медленно, осторожно повернул голову на дермантиновом сиденье. В тусклом желтом свете салонного плафона он посмотрел на меня. В его взгляде не было снисхождения к возрасту или жалости. Он смотрел на растрепанную, шестидесятилетнюю женщину с испачканным глиной лицом, в грязном, намокшем свитере. И в его сузившихся глазах читалось глубокое, безоговорочное мужское признание. Он понял, что я не просто не поддалась панике – я вытащила его с того света.
Я молча кивнула ему в ответ, подтверждая, что кризис миновал. Вытерла перепачканные землей ладони влажной салфеткой.
А затем мой взгляд медленно скользнул с лица инспектора вперед. На водительское место. В замке зажигания тускло поблескивала связка ключей – Слава бросил машину на своей территории и не стал их забирать.
Но в УАЗе было темно, холодно и пахло бензином. Сотовой связи здесь, в закрытом секторе тайги, не существовало в принципе. Слава со своей спиной не сможет даже нажать на педаль сцепления, не говоря уже о том, чтобы крутить тяжелый руль на лесовозной колее.
Я смотрела на голый металлический пол машины. Из него торчали три длинных, увенчанных черными пластиковыми набалдашниками рычага. Жесткая, кондовая механическая коробка передач и раздатка. Механизм, к которому я не прикасалась больше двадцати лет, с тех самых пор, как мы с Валентином продали наши старые "Жигули".
Но самое страшное находилось чуть ниже. Под рулевой колонкой блестели три тугие, железные педали. Сцепление, тормоз, газ.
В груди образовался холодный, звенящий вакуум. Спасти нас обоих из замерзающего осеннего леса теперь мог только один человек. И этот человек прямо сейчас с ужасом осознавал, что давить на тугие педали тормоза и газа ему придется изувеченной, распухшей правой ногой, на которой не было даже ботинка – только шерстяной носок и медицинский бинт.
Глава 11: Чай с дымком
Глава 11: Чай с дымком
Двадцать лет назад, когда мы с Валентином продали наши старенькие "Жигули", я мысленно перекрестилась и пообещала себе больше никогда в жизни не садиться за руль автомобиля с механической коробкой передач. Мне всегда казалось, что три педали для двух человеческих ног – это анатомическая насмешка. Но сейчас, сидя в промерзшей, пропахшей бензином и старым пластиком кабине милицейского УАЗа, я поняла, что настоящая насмешка выглядит иначе. Настоящая насмешка – это когда тебе нужно вести тяжелую машину по размытой лесовозной колее, а твоя правая нога представляет собой пульсирующий от боли кусок мяса, туго стянутый эластичным бинтом поверх сырого шерстяного носка.
Я вцепилась побелевшими пальцами в тонкий, скользкий руль. Здоровая левая нога легла на педаль сцепления. Она сопротивлялась так, словно под ней была спрятана тугая рессорная пружина. Я выжала ее до упора. Правая рука схватилась за длинный рычаг коробки передач, увенчанный черным набалдашником, и с усилием воткнула первую скорость. Механизм отозвался глухим металлическим лязгом.
Оставалось самое страшное. Правой ногой нужно было нажимать на газ и тормоз. Сгибать голеностоп было физически невозможно – сустав раздуло, и малейшее движение связок отдавало в мозг режущей, слепящей вспышкой. Я сцепила зубы до скрипа, выпрямила правую ногу в колене и надавила на педаль жестким основанием пятки, работая всей конечностью как деревянным протезом.
Мотор натужно, хрипло взревел. Я начала отпускать сцепление. Машина дернулась, как паралитик, двигатель захлебнулся и заглох. В салоне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только дробью ледяного дождя по металлической крыше.
– Твою же мать... – глухо, сквозь плотно сжатые челюсти выдохнул Слава с заднего сиденья. Блокада, которую я ему поставила, уже начала действовать, снимая острый мышечный спазм, но каждое содрогание УАЗа все равно болезненно било по его воспаленным нервным корешкам. Пес Буран, забившийся в дальний угол, тихо заскулил.
– Терпи, Донцов. Я работаю в поликлинике, а не в таксопарке, – сухо ответила я, поворачивая ключ зажигания.
Вторая попытка увенчалась успехом. С жутким хрустом шестеренок мы тронулись с места. Я вцепилась в руль так, что заныли плечевые суставы. Тусклые желтые фары выхватывали из темноты кривые стволы деревьев, глубокие лужи и стену косого осеннего дождя. Дворники со скрипом размазывали грязь по лобовому стеклу. Два километра до кордона инспектора показались мне бесконечным, изматывающим марш-броском. Машину кидало на ухабах, руль вырывался из рук, а перенос деревянной, негнущейся правой ноги с газа на тормоз каждый раз отзывался стоном в пересохшем горле. Я дышала глубоко и размеренно, как учили когда-то на курсах экстренной медицины – кислород помогает мозгу не отключиться от болевого шока.
Когда УАЗ наконец выкатился на широкую, расчищенную поляну и уперся бампером в бревенчатую стену крепкой избы, я просто бросила педали и выключила зажигание. Мотор стих. Я уронила голову на руль, чувствуя, как по лбу катятся крупные капли холодного пота.
– Приехали, – сипло констатировала я.
Выгрузка из машины потребовала остатков наших физических сил. Никаких киношных чудес не произошло. Слава не выскочил из салона бодрым шагом. Он был тяжелым, стокилограммовым мужиком с практически парализованной поясницей. Я выбралась под ледяной ливень, открыла заднюю дверь и подставила ему плечо. Он оперся на меня, тяжело и хрипло дыша. Его вес впечатал меня лопатками в грязный борт УАЗа. Мы двинулись к крыльцу, превратившись в неуклюжий, трехногий механизм. Мой мокрый от дождя и пота серый свитер моментально пропитался запахом его брезентовой штормовки, ружейной смазки и мокрой собачьей шерсти выскочившего следом Бурана.
В сенях было темно и пахло сушеными травами. Я нащупала тяжелую щеколду, толкнула входную дверь, и мы ввалились в дом.
Изба встретила нас стылым, выстуженным воздухом. Слава тяжело осел на жесткий деревянный топчан, застеленный сукном. Он откинулся спиной на бревенчатую стену, прикрыл глаза и замер. Он даже не мог наклониться, чтобы расшнуровать свои промокшие массивные берцы.
Я не стала суетиться или причитать. Мозг снова переключился в режим процедурной сестры. Пациент стабилен, теперь нужно обеспечить жизнедеятельность. Я прихрамывая дошла до грубо сколоченного стола, нащупала коробок спичек и старую керосиновую лампу. Чиркнула серной головкой. Тусклый, теплый свет выхватил из мрака бревенчатые стены, массивную кирпичную печь-буржуйку в углу, полки с припасами и умывальник.
Рядом с печью лежала аккуратная поленница сухих березовых дров и береста для растопки. Я опустилась на левое колено, не сгибая правую ногу, и начала методично закладывать дрова в топку. Зажечь огонь получилось с первого раза. Тяга в трубе недовольно загудела, пламя жадно охватило сухую кору. По избе поплыл густой, успокаивающий запах древесного дыма и нагревающегося чугуна.
Я поднялась, подошла к вешалке и стянула с себя насквозь промокшую, тяжелую от глины утепленную куртку. Скинула ее на пол у порога. Мои вельветовые брюки облепили ноги ледяным панцирем, но переодеваться было не во что. Я взяла старый, закопченный металлический чайник, налила в него воды из жестяного рукомойника и водрузила на плоскую чугунную конфорку печи.
Только после этого я позволила себе сесть на хромой табурет поближе к огню.
Пришло время оценить собственный ущерб. Я осторожно потянула за край эластичного бинта на правой лодыжке. Ткань успела намертво врезаться в отекшую плоть. Я размотала повязку. Зрелище было клинически однозначным. Сустав раздулся до размеров небольшого грейпфрута. Кожа стала горячей, натянутой до блеска и приобрела пугающий сине-багровый оттенок с желтоватыми краями подступающей гематомы. Классическое растяжение наружных связок второй степени.
Я подтянула к себе грязную сумку-шоппер, в которой лежал мой разрезанный итальянский полусапожок и термос. Достала пластиковый зип-пакет с аптечкой. Выдавила на ладонь щедрую порцию охлаждающей мази с гепарином и густо нанесла на гематому. Затем проглотила две таблетки сильного противовоспалительного анальгетика, запив их остатками остывшего чая из термоса. Я забинтовала ногу заново, на этот раз чуть слабее, чтобы восстановить нормальное кровообращение.
Чайник на печи закипел, недовольно звякая металлической крышкой.
Я нашла на деревянной полке две разнокалиберные эмалированные кружки. Щедро сыпанула в них крупнолистовой заварки из жестяной банки, залила крутым кипятком. Воздух наполнился терпким, домашним ароматом. Я взяла обе кружки за горячие ручки, подошла к топчану и поставила одну на край стола рядом со Славой.
Инспектор открыл глаза. В неровном, оранжевом свете из открытой дверцы печи его лицо больше не казалось восковой маской покойника. Кровь начала приливать к щекам, напряжение в челюстях спало. Он медленно, стараясь не напрягать поясницу, протянул большую, огрубевшую руку и взял кружку. Сделал несколько долгих, жадных глотков.
В избе стояла плотная, тяжелая тишина, сквозь которую пробивался лишь треск горящих поленьев и монотонный шум дождя за маленьким окном.
Слава опустил кружку на колено. Он посмотрел на меня. Взгляд его был тяжелым, цепким и абсолютно ясным. Без снисхождения к моему возрасту, без мужского превосходства или дежурной вежливости.
– А теперь объясняй, Анфиса-медик, – его голос прозвучал низко и ровно. – Какого черта нормальная городская женщина, с бабской сумкой и в модельных ботинках, поперлась на ночь глядя в закрытый сектор тайги? Карту какую-то искала, сокровища?
Я сидела на табурете в метре от него. Адреналин, державший меня на ногах последние пять часов, окончательно растворился в крови, оставив после себя лишь звенящую физическую усталость. Социальные фильтры, привычка держать лицо и казаться благополучной слетели с меня вместе с грязной курткой. Я не стала ломаться, плакать или строить из себя загадочную жертву обстоятельств. Я отвечала ему сухо и четко, словно зачитывала историю болезни на врачебном консилиуме.
Я рассказала ему про двадцать пять лет выверенного, стерильного брака. Про то, как мой муж, талантливый реставратор, панически испугался старения. Про те самые два идеальных чемодана из первоклассной рыжей кожи, которые он собрал с педантичностью хирурга.
– Он сказал, что боится запаха борща и моей поликлиники, – я усмехнулась, и эта усмешка прозвучала в пропахшей псиной и мазью избе максимально нелепо и абсурдно. – Сказал, что хочет эстетики. И ушел к молодой дизайнерше, чтобы снова почувствовать себя живым творцом.
Слава молчал, не перебивая. Он просто смотрел на огонь, изредка делая глоток чая.
Я продолжила. Рассказала про умирающую злую старуху Бороздову, которая видела людей насквозь. Про железную шкатулку, выданную мне нотариусом. Я описала, как ночью сидела на своей идеальной кухне, рассматривая дневники ее репрессированного деда и кальку с крестиком на заимке Рыжий Камень. И как исступленно лепила сотни пельменей, наваливаясь всем весом на тугое тесто, чтобы не сорваться в истерику и не позвонить предавшему меня человеку.
– Мой бывший муж бредил этой заимкой последние десять лет. Это был его Святой Грааль, – мой голос стал тише, но тверже. – У меня был выбор. Я могла отдать карту ему, чтобы доказать, какая я благородная и всепрощающая жена. Или могла остаться дома, вытирать пыль и медленно гнить заживо от жалости к себе, как предрекала старуха.
Я посмотрела Славе прямо в глаза.
– Я пошла туда не за сокровищами, Донцов. И не для того, чтобы вернуть Валю. Я пошла туда, чтобы доказать самой себе, что я не списанный в утиль инвентарь. Что я существую вне контекста чужих грязных трусов, выглаженных рубашек и домашнего уюта. Я просто хотела убедиться, что я еще способна на поступок. Даже если этот поступок оказался эталонной, непроходимой глупостью.
Я замолчала. Исповедь без анестезии была закончена. Я приготовилась услышать дежурную насмешку над бабьей дурью или неловкое, снисходительное сочувствие.
Но Слава поставил пустую эмалированную кружку на деревянный стол. Он тяжело оперся локтями о колени и произнес рубленым, весомым тоном:
– Тайге абсолютно плевать на твои разводы, Анфиса. И на твою уязвленную гордость ей тоже плевать. Она таких нервных каждый год десятками переваривает. – Он выдержал паузу, слушая гул ветра в печной трубе. – Но тайга любит упертых. Тех, кто не бросает своих в грязи и умеет держать удар. Спи давай. Завтра утром будем решать, что делать с твоей распухшей ногой и твоей картой.
Он аккуратно, стараясь не тревожить поясницу, вытянулся на топчане, отвернувшись к стене. Диалог был окончен.
Я осталась сидеть на табурете у огня. Дрова в печи прогорали, превращаясь в пульсирующие рубиновые угли. Я обхватила ладонями остывающую металлическую кружку. Тепло от металла передавалось озябшим, ободранным о древесную кору пальцам.
И внезапно, глядя на этот неровный свет, я осознала невероятную, ошеломляющую вещь. За последние пять или шесть часов, с того момента, как я провалилась в овраг, перевязывала себя, встретила инспектора, дралась с браконьерами в грязи, тащила тяжелого мужчину на себе и выжимала тугое сцепление старого УАЗа, я ни разу, ни на одну короткую секунду не вспомнила о Валентине.
В моей голове не было ни его идеального кашемирового пальто, ни его обидных слов об эстетике. Фантомная боль от ампутированного брака, которая душила меня всю последнюю неделю, бесследно исчезла. На ее месте теперь была только пульсирующая лодыжка, густой запах березового дыма и кристальная, железобетонная уверенность в том, что я поступила правильно. Больше мне не было страшно.
