Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7: Городская дура в тайге

Глава 7: Городская дура в тайге

Пневматические двери старенького ПАЗика с натужным шипением захлопнулись. Автобус тяжело рыкнул дизельным мотором, обдав меня облаком сизого выхлопа, неуклюже развернулся на разбитом асфальтовом пятачке и покатил обратно в сторону Лесных Ключей. Звук дребезжащего двигателя таял в холодном воздухе, пока не исчез совсем.

На конечную остановку "Северная лесополоса" опустилась монументальная, равнодушная тишина.

Я осталась стоять на границе двух миров. Позади лежала тонкая серая лента дороги, связывающая меня с привычной цивилизацией, аптеками, горячей водой и чистым постельным бельем. А прямо передо мной возвышалась глухая, темная стена векового уральского леса. Осенняя тайга дышала холодом, сырой грибницей и горьковатым запахом прелой хвои.

Адреналин от бессонной ночи на кухне, когда я исступленно лепила пельмени, окончательно выветрился из крови. На его место пришла легкая, звенящая пустота в голове и тупое напряжение в икрах. Я опустила взгляд на свои ноги. Мои любимые осенние полусапожки из хорошей кожи, на невысоком устойчивом каблуке. В поселке они казались мне верхом практичности. На мне были плотные вельветовые брюки и серый свитер крупной вязки, поверх которых я накинула повседневную утепленную куртку. Широкие ручки холщовой сумки-шоппера, в которую я бросила термос с горячим чаем и ту самую старую кальку, я перекинула через грудь на манер почтальона.

Умная, взрослая женщина, медик с тридцатилетним стажем, я стояла на опушке и рассуждала с ледяной, абсурдной логикой: если я способна вслепую, на одних тактильных рефлексах, найти спавшуюся вену у пациента с критически низким давлением, то уж разобраться в нарисованных тушью линиях и пройти пару километров по лесу я точно смогу. У меня есть цель, у меня есть карта во внутреннем кармане сумки, а значит, алгоритм будет выполнен. Это была чистая, незамутненная урбанистическая самоуверенность.

Я поправила ремень на плече и шагнула в лес.

Первые полтора часа путь казался терапевтической прогулкой. Я шла по заброшенной, заросшей жестким папоротником лесовозной колее. Физическая нагрузка работала как отличный антидепрессант. Холодный воздух обжигал легкие, заставляя кровь быстрее бежать по сосудам. В голове прояснилось. Я смотрела на гигантские, покрытые седым лишайником стволы кедров и думала о том, насколько мелкими кажутся здесь мои домашние драмы. Лесу было абсолютно плевать на новые чемоданы Валентина, на амбиции Инги и на мою обиженную гордость. Эта колоссальная биосистема жила по своим законам, переваривая упавшие деревья в плодородный гумус с методичностью идеального конвейера.

Но постепенно тайга начала менять правила игры.

Старая колея становилась все уже, пока не распалась на едва заметные звериные тропки, петляющие между корнями. Рельеф усложнился. Земля пошла волнами, заставляя то карабкаться на пологие холмы, то спускаться в сырые низины. Моя городская экипировка начала сдавать позиции одну за другой.

Кожаная подошва полусапожек и жесткий каблук скользили по влажным, прелым листьям, как по намыленному кафелю. Ступням приходилось постоянно балансировать, из-за чего мышцы голени забились молочной кислотой и начали мелко, противно подрагивать. Плотная куртка, прекрасно защищавшая от ветра на остановке, совершенно не отводила тепло от тела – спина под свитером взмокла.

Я остановилась, тяжело дыша, достала из сумки хрупкую кальку и развернула ее, прижимая к стволу березы.

Черные штрихи рек и возвышенностей смотрели на меня с издевательской абстрактностью. В моем плане был серьезный изъян – у меня не было компаса. А без него все эти крестики и пунктиры превращались в бессмысленный узор. Я подняла голову. Сквозь густые кроны проглядывало глухое, ровное серое небо. Ни солнца, ни теней, за которые можно было бы зацепиться взглядом. Север, юг, восток – все слилось в единую зелено-коричневую массу.

Липкий, первобытный холодок прополз вдоль позвоночника. Я заблудилась.

Медицинский мозг, натренированный годами не поддаваться панике в экстренных ситуациях, мгновенно заблокировал истерику. Никаких слез. Никакого отчаяния. Диагноз ясен – топографическая дезориентация. Протокол лечения прост – разворот на сто восемьдесят градусов и движение по собственным следам обратно к трассе.

Я аккуратно свернула карту, убрала ее обратно в сумку, развернулась и пошла назад. Но лес оказался хитрее. Упругий, напитавшийся осенней влагой мох мгновенно распрямлялся за моей спиной, не оставляя отпечатков каблуков. Сломанные ветки терялись в хаосе естественного бурелома. Ориентиры поплыли, двоясь и обманывая зрение.

Внутри начал нарастать пульс. Я ускорила шаг. Движения потеряли выверенность, стали дергаными, торопливыми. Я пыталась обойти массивный, поваленный ветром ствол сосны, спускаясь в неглубокую, заросшую высоким папоротником ложбину.

Влажный зеленый ковер казался надежной опорой. Я перенесла вес на правую ногу.

Под слоем мха скрывался толстый, отполированный временем и водой корень кедра. Гладкая подошва моего городского ботинка без сопротивления соскользнула с влажной древесины, а устойчивый каблук предательски ушел в мягкую землю. Биомеханика падения сработала за долю секунды. Тело по инерции пошло вниз и вперед. Правая стопа, зажатая между корнем и камнем, неестественно подвернулась внутрь.

В тишине леса раздался глухой, влажный хрящевой щелчок.

Боль пришла не сразу. Сначала образовался вакуум – горячее, тяжелое онемение в районе голеностопа. Я нелепо взмахнула руками, сумка слетела с плеча, и я тяжело, всем весом завалилась на бок, впечатавшись плечом и бедром в сырую, холодную грязь. Ободранные о шершавую кору ладони вспыхнули ссадинами.

А затем по нервным волокнам, от подвернутой лодыжки вверх, до самой челюсти, ударила тошнотворная, пульсирующая электрическая дуга. Я судорожно втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы, подавляя животный крик. Дыхание перехватило. Глаза застлала белая пелена.

Несколько минут я просто лежала в прелой листве, пережидая первый, самый острый болевой шок. Затем, опираясь на дрожащие руки, заставила себя сесть. Правая нога пульсировала в такт ударам сердца.

Профессиональная привычка взяла верх. Я не пациентка, я сама себе фельдшер. Осторожно, кончиками испачканных в земле пальцев, я начала пальпировать сустав прямо поверх влажной кожи ботинка и носка. Острая, кинжальная боль при нажатии на внешнюю связку. Деформации кости нет. Открытой раны нет. Но под пальцами явно ощущалось, как ткани стремительно наливаются горячим, жестким отеком, распирая обувь изнутри.

Мой внутренний диагност вынес безапелляционный вердикт: тяжелое растяжение с частичным разрывом связок. Опора на стопу исключена полностью. Сустав просто не удержит вес тела.

Я откинулась спиной на сырой земляной склон оврага. Осенний лес вокруг меня начал меняться. Воздух, который еще пару часов назад казался бодрящим, теперь стал агрессивно ледяным. Световой день в октябре стремительно шел на убыль. Серые сумерки начали сгущаться между стволами, превращая деревья в плотные, непроницаемые силуэты. Влага от земли пропитала вельвет брюк, добираясь до кожи.

Мои руки дрожали мелкой, противной дрожью. Я подтянула к себе сумку, с трудом расстегнула молнию и достала металлический термос. Открутила крышку. Налила горячий, крепко заваренный чай. Я пила его мелкими глотками, чувствуя, как зуб на зуб не попадает от подступающей гипотермии.

Сидя в грязи, с распухшей ногой, я безжалостно препарировала собственную гордыню. Я хотела доказать Валентину, что моя жизнь полна приключений. Я хотела вытравить из себя образ удобной, скучной домашней жены. И вот результат. Шестидесятилетняя городская дура в модных ботиночках сидит на дне лесного оврага. Аптечка осталась дома в рабочем чемодане. Снаряжения нет. Связи здесь нет – я проверила экран смартфона еще час назад, там сияла лишь пустая шкала сети.

Если я останусь сидеть на этой сырой земле, к утру мое сердце просто остановится от переохлаждения. Холод убьет меня гораздо быстрее, чем жажда или голод. Это была не паника, это была физиология, которую я знала наизусть.

Нужно двигаться. Хотя бы выбраться из этой влажной низины на более сухое возвышение под защиту раскидистой ели.

Я перевернулась на живот. Вонзила ногти в мох и скользкую глину. Здоровая левая нога уперлась в ствол поваленного дерева. Я напрягла мышцы плеч и спины, подтягивая свое тело вверх по склону ложбины. Правая нога безвольно волочилась сзади, каждое неосторожное движение отдавалось в мозгу вспышкой режущей боли. Я ползла, тяжело и сипло дыша, размазывая по лицу грязь пополам с холодным потом.

Я проползла всего пару метров, когда лес вокруг внезапно замер.

Сквозь монотонный шум ветра в верхушках деревьев и мое собственное рваное дыхание пробился звук. Четкий, сухой, пугающе громкий хруст. Так ломается толстая, крепкая ветка под весом чего-то массивного.

Звук раздался сверху, с края оврага, всего в десятке метров от меня.

Я замерла, вжавшись грудью в мокрый мох. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. В лесу такие ветки не ломаются от шагов белки или птицы. Там, в стремительно густеющих сизых сумерках тайги, кто-то был. И этот кто-то двигался прямо в мою сторону.

Глава 8: Человек с ружьем

Глава 8: Человек с ружьем

– Замерла. И руки держи так, чтобы я их видел.

Голос прозвучал из кромешной темноты резко, сухо, как хлесткий щелчок кнута. В ту же секунду прямо мне в лицо ударил ослепительно белый, плотный луч тактического фонаря. Он выхватил из сумерек только кусок влажного мха перед моим носом и ободранную, скользкую кору поваленного дерева. Справа раздалось низкое, вибрирующее рычание. Собака. Крупная, судя по густоте и вибрации звука.

Мое сердце, и без того тяжело колотившееся от боли в подвернутой ноге, совершило кульбит и ухнуло куда-то под ребра. Животный, первобытный страх на долю секунды перекрыл кислород. Я лежала в грязи на дне оврага, чувствуя, как ледяная влага земли пропитывает вельвет брюк, добираясь до самой кожи. Но годы работы в медицине, где паника и суета часто означают смерть пациента, взяли свое. Мозг сработал как идеальный, отлаженный предохранитель. Я не завизжала. Не закрыла лицо руками в истерике. Я просто зажмурилась от слепящего света и медленно, чтобы не провоцировать зверя резкими движениями, приподняла грязные, ободранные ладони над землей.

Воздух вокруг мгновенно изменился. Запах прелой осенней листвы и сырой грибницы перебило тяжелым, густым ароматом ружейной смазки, влажной собачьей шерсти и крепкого табака.

Луч фонаря дернулся и опустился ниже, скользнув по моей испачканной утепленной куртке, по серому свитеру, заляпанному рыжей глиной, и наконец остановился на ногах. Мужчина сделал шаг вперед. Хруст веток под его массивными ботинками прозвучал в тишине тайги оглушительно.

– Буран, свои, – коротко бросил он собаке. Рычание тут же оборвалось.

Свет фонаря сфокусировался на моей правой ступне. На том самом модельном кожаном полусапожке с устойчивым, но абсолютно городским каблуком, который сейчас неестественно вывернулся под углом. Возникла тяжелая, плотная пауза. Я физически ощущала, как человек за фонарем сканирует картину и делает выводы.

– Вячеслав Донцов, старший лесинспектор, – голос мужчины стал еще более глухим и колючим, полным нескрываемого, холодного раздражения. – Вы вообще в своем уме, женщина? За грибами на ночь глядя собрались? В закрытый сектор настила? Да еще в модельной обуви. Если бы Буран след не взял, вы бы до утра тут не дотянули. Температура падает. Сердце бы встало от переохлаждения часам к четырем ночи. Замерзли бы тихо, как птичка.

Его слова били наотмашь, жестоко и снайперски точно. Моя гордыня, взращенная ночной исступленной лепкой пельменей и отчаянным желанием доказать бывшему мужу свою независимость, сейчас корчилась на сыром мху, как раздавленный ботинком червь. Инспектор был абсолютно прав. Я повела себя как непроходимая, самонадеянная городская дура.

Но именно эта мужская грубость сработала лучше любого нашатырного спирта. Она начисто выжгла остатки жалости к себе. В поликлинике врачи часто смягчают диагнозы, сюсюкают с пациентами, здесь же была голая, отрезвляющая правда. Я сглотнула вязкую слюну, прочистила пересохшее горло и заставила себя сесть прямо, тяжело опираясь левой рукой о корень.

– Анфиса Спицына, – мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без единой слезливой или виноватой ноты. – Я медик. Тридцать лет стажа в процедурном кабинете. У меня тяжелое растяжение голеностопа, по симптоматике подозреваю частичный разрыв внешних связок. Отек нарастает стремительно. Опора на стопу невозможна физически, сустав не удержит вес. Мне нужна тугая фиксирующая повязка, иначе я не смогу двигаться даже с вашей помощью.

Луч фонаря метнулся обратно к моему лицу. Вячеслав молчал несколько секунд. Видимо, он ожидал истерики, женских слез, путаных оправданий или классического обморока, но никак не сухой клинической сводки от взлохмаченной женщины с растрепавшимся седым пучком на затылке.

– Буран, сидеть, – наконец скомандовал он.

Инспектор с силой воткнул рукоять мощного фонаря прямо в мягкую землю так, чтобы свет рассеивался по дну ложбины, и скинул с одного плеча тяжелый, выцветший брезентовый рюкзак. Он опустился передо мной на одно колено. В тусклом желтоватом свете я разглядела крупное, обветренное до цвета красного кирпича лицо с густой русой бородой и глубокими, въевшимися морщинами у глаз. В его движениях не было никакой суеты.

– Потерпите, Анфиса-медик. Сейчас будет очень больно, – предупредил он, доставая из бокового кармана рюкзака армейскую аптечку.

Он жестко взялся за мою правую ногу. Его ладони были большими, огрубевшими от физического труда, но двигались на удивление уверенно. Попытка расстегнуть молнию на сапожке ожидаемо провалилась – сустав распух до состояния каменной колодки, намертво заклинив натянувшуюся кожу.

– Режу, – констатировал Слава.

В его руке тускло блеснуло широкое лезвие охотничьего ножа. Одним коротким, выверенным движением он вспорол хорошую итальянскую кожу от голенища до самого носка. Дорогая обувь с влажным звуком разошлась, высвобождая зажатую, пульсирующую ногу. Я судорожно втянула ледяной воздух сквозь плотно сжатые зубы, чтобы не застонать. Когда его пальцы легли на сустав для предварительной пальпации, по нервным волокнам до самой макушки ударила слепящая, режущая электрическая дуга. Лоб мгновенно покрылся липкой холодной испариной.

– Терпим. Деформации нет, кость цела, – пробормотал он, разматывая широкий эластичный бинт. – Восьмерку наложу прямо поверх носка, грязь потом в поселке отмывать будете.

Пока он методично, с нужным, жестким натяжением бинтовал мою лодыжку, я потянулась к своей холщовой сумке-шопперу, валявшейся рядом в папоротнике. Грязными, дрожащими пальцами я расстегнула молнию. Нащупала гладкий бок металлического термоса. Рядом лежал плотный пластиковый зип-пакет с экстренной аптечкой, парой шприцев и ампулами, который я сунула на дно перед самым выходом исключительно по старой врачебной привычке. Затем проверила внутренний карман – старая калька с нарисованным крестиком у заимки была на месте, сухая и невредимая. Я подняла разрезанный, измазанный в глине правый ботинок и сунула его в сумку, отгородив от термоса полиэтиленовым пакетом. Не хватало еще оставлять за собой мусор в лесу.

– Готово, – Слава надежно закрепил край бинта металлической скобкой. Убрал остатки аптечки в рюкзак и поднялся во весь свой немалый рост. – Мой УАЗ километрах в двух отсюда, на старой просеке. Нести я вас на руках не смогу при всем желании, у самого спина сорвана десять лет назад. Пойдем на трех ногах.

Он наклонился, взял меня за левое предплечье и одним мощным, неотвратимым рывком поставил на ноги. Мир перед глазами опасно качнулся и поплыл. Правая нога, даже туго зафиксированная, взорвалась тупой, горячей болью при малейшем опускании вниз.

– Здоровую руку мне за шею. И держитесь крепко. Не стесняйтесь.

Я послушно закинула левую руку на его широкие плечи. Слава жестко, по-хозяйски обхватил меня за талию, прижимая к своему боку. Мы превратились в неуклюжий, тяжело дышащий механизм.

– Пошли. На левую стопу опираетесь, правую держите на весу, – скомандовал он.

Подъем из оврага превратился в изощренную, бесконечную пытку. Мышцы здоровой левой ноги забились молочной кислотой уже через пять минут. Влажная глина скользила под подошвой. Я задыхалась, фактически повиснув на инспекторе. При каждом неловком рывке мое плечо впечатывалось в его грудь. От его плотной штормовки густо пахло костром, древесной смолой, застарелым потом и горькой хвоей.

Этот запах был невероятно настоящим. Физиологичным. Он так разительно отличался от стерильной чистоты моей квартиры и от холодного, нишевого парфюма Валентина. Мой бывший муж падал в обморок от пятнышка на манжете, он прятался от увядания в дорогой эстетике. А человек, который сейчас молча тащил меня по крутому склону, был самой этой жизнью – грубой, тяжелой, не прощающей ошибок, но дающей твердую опору.

– Дышим ровно, Анфиса. Не загоняем сердце, – глухо произнес Слава над моим ухом, чувствуя, как я начинаю тяжело оседать вниз. – Еще метров триста до старой колеи, там рельеф пойдет ровнее.

Тайга вокруг нас окончательно погрузилась в чернильный, непроницаемый мрак. Только узкий луч фонаря, который Слава держал в свободной руке, выхватывал мощные стволы сосен. Ветер заметно усилился, раскачивая верхушки деревьев с монотонным, глухим гулом. Я до скрипа стиснула зубы, заставляя себя делать следующий прыжок на левой ноге. Сумка с термосом тяжело била меня по бедру.

Мы наконец-то выбрались из зарослей жесткого кустарника на ровную поверхность. Это была та самая старая лесовозная просека, по которой я так уверенно шагала днем. Земля здесь была тверже и надежнее. Я с огромным облегчением выдохнула, решив, что самое страшное уже позади и совсем скоро я окажусь в теплом салоне машины.

Но внезапно лайка, бежавшая в десятке метров впереди нас, остановилась как вкопанная.

Буран не залаял. Собака просто замерла, опустив тяжелую морду к земле. Шерсть на ее загривке встала жестким, агрессивным гребнем. Из собачьей пасти вырвался низкий, клокочущий, угрожающий звук, который перекрыл даже шум ветра.

Слава мгновенно, без предупреждения погасил фонарь.

Нас накрыла абсолютная, слепая темнота. Инспектор железной хваткой вжал меня спиной в шершавую кору огромного кедра, полностью закрыв своим телом. Его тяжелая ладонь легла мне на рот, жестко приказывая молчать. Я замерла, боясь даже сделать вдох. Боль в ноге разом отошла на второй план, вытесненная резким выбросом ледяного адреналина.

Ветер в кронах сменил направление, дунув нам в лица.

Сквозь привычный запах мокрой древесины я вдруг отчетливо, до тошноты ярко почувствовала новый аромат. Он накатил плотной, враждебной волной. Это был резкий, сладковато-металлический запах свежей крови. Он смешивался с едким дымом дешевых сигарет.

Слава медленно, стараясь не шуметь курткой, потянул свободную руку за спину, туда, где на плечевом ремне висел тяжелый охотничий карабин.

Впереди, сквозь монотонный шум тайги, раздался влажный звук рвущегося мяса, тихий звон стекла и грубый, пьяный мужской смех. Кто-то находился на просеке, прямо на нашем пути к спасительной машине. И судя по густому запаху крови, эти люди пришли в закрытый сектор тайги вовсе не за осенними грибами.

Глава 9: Чужая кровь

Глава 9: Чужая кровь

Венозная кровь пахнет влажным железом. Артериальная почти не имеет запаха, она слишком быстрая, насыщенная кислородом и обжигающе горячая. Но то, чем сейчас густо, плотной удушливой волной потянуло из темноты старой лесовозной просеки, пахло настоящей бойней. Этот первобытный, сладковато-металлический дух смешивался с едким перегаром, кислым дымом дешевых сигарет без фильтра и тяжелым запахом вскрытых внутренностей. В моей стерильной, выверенной до миллиметра прошлой жизни, где самым резким раздражителем был аромат медицинского хлора или пролитого на чистую плиту кофе, таких запахов просто не существовало. Это была изнанка мира. Жестокая, грязная и абсолютно осязаемая.

Я стояла, намертво вжавшись лопатками в шершавую, покрытую жестким колючим лишайником кору гигантского кедра. Слава Донцов буквально распял меня на этом стволе, закрыв своим широким телом. Его плотная куртка пахла древесной смолой и оружейной смазкой. Тяжелая, огрубевшая от физического труда ладонь инспектора жестко зажимала мне рот, приказывая не издавать ни звука. В абсолютной, слепой темноте тайги, где густые кроны перекрывали даже слабый сумеречный свет неба, обострились все остальные чувства. Я физически ощущала, как ровно и мощно колотится его сердце под слоями одежды. Мое собственное билось где-то в районе пересохшего горла.

Правая нога, туго стянутая эластичным бинтом прямо поверх серого шерстяного носка, висела в воздухе. Я балансировала на одной левой стопе. Мышцы голени уже начали мелко, противно подрагивать от колоссального изометрического напряжения. Широкий ремень холщовой сумки, в которой лежал тяжелый термос, аптечка и мой разрезанный пополам итальянский сапожок, безжалостно врезался в плечо, оттягивая его вниз. Но я не смела даже пошевелиться. Мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренных ситуациях процедурного кабинета, взял управление телом на себя. Паника в нашем деле убивает быстрее кровопотери. Я заставила себя дышать ровно, втягивая ледяной осенний воздух носом сквозь напряженные пальцы мужчины.

Впереди, сквозь монотонный, равнодушный гул ветра в верхушках деревьев, раздавались звуки, от которых по позвоночнику полз липкий холодок. Влажное, ритмичное чавканье – так тяжелый нож с хрустом вспарывает плоть и скользит по ребрам. Тихий звон стеклянных бутылок. Невнятное, растянутое пьяное мычание двух мужских голосов. Кто-то работал в темноте, торопливо, грубо и грязно.

Слава медленно убрал ладонь с моего лица. Движения его были экономными, текучими. Он не стал театрально передергивать затвор висящего на плече карабина – лишний металлический лязг в лесу равносилен выстрелу себе в ногу. Вместо этого он сделал один широкий, абсолютно бесшумный шаг в сторону, выводя меня с линии потенциальной атаки, и в ту же долю секунды нажал кнопку на корпусе мощного тактического фонаря.

Ослепительно белый, плотный диодный луч разрезал чернильный мрак, как хирургический скальпель.

Свет ударил по глазам, безжалостно выхватив из темноты кусок заросшей просеки. Картина была тошнотворно реалистичной. На примятом, вытоптанном тяжелыми сапогами папоротнике лежала освежеванная туша крупной косули. Вокруг нее, перепачканные в крови по самые локти, сидели на корточках двое мужчин в грязных, раздутых ватниках. Рядом валялись пустые бутылки из-под дешевой водки и скомканный пластиковый пакет.

Лайка Буран, до этого момента сдерживаемая невидимой командой хозяина, разразилась оглушительным, яростным, клокочущим лаем, рванув вперед на натянутом поводке.

– Лесоохрана, – голос Славы прозвучал без единой капли киношного пафоса или надрыва. Сухо, тяжело, как глухой удар черенком лопаты о сухую землю. – Ножи бросили. Лицом в мох, руки за голову.

Алкоголь и внезапный ослепляющий свет сотворили с психикой браконьеров злую шутку. Трезвый человек немедленно бросил бы оружие и поднял руки, осознавая, что перед ним закон и вооруженный инспектор. Но первый мужик, с обрюзгшим, багровым от водки лицом, отреагировал с неадекватностью загнанной в угол крысы. Он дико, протяжно заорал, нелепо вскакивая на ноги, и слепо бросился прямо на бьющий в глаза луч света, выставив перед собой длинный, блестящий от животного жира разделочный нож.

Слава не стал стрелять. Дистанция была слишком мала, да и убивать пьяного идиота бывший спасатель явно не собирался. Он просто разжал пальцы, отпуская поводок. Буран метнулся серой смазанной тенью. Собака сработала безупречно – не целясь в горло или лицо, тяжелый пес с ходу вцепился мощными челюстями в толстую ватную штанину нападавшего, мгновенно гася его скорость. Мужик матерно взвыл, споткнулся, тяжело взмахнув свободной рукой, и начал заваливаться на скользком ковре из перегнивших осенних листьев.

Славе не нужны были эффектные приемы рукопашного боя. Он не стал бить кулаком. Инспектор сделал короткий, выверенный шаг навстречу, жестко перехватил чужую руку с ножом у самого запястья, выкручивая сустав на излом, и, используя инерцию падающего стокилограммового тела, с силой впечатал браконьера лицом прямо в грязную жижу. Увесистый фонарь выпал из руки Донцова, покатившись по земле. Яркий диодный луч заметался по стволам деревьев, создавая дикую, стробоскопическую пляску резких, ломаных теней.

Я до хруста в суставах вцепилась побелевшими пальцами в кору кедра. Слава навалился всем своим немалым весом на хрипящего мужика, профессионально заламывая ему руку за спину, чтобы выбить лезвие. Ситуация казалась полностью подконтрольной. Инспектор давил его к земле, работая методично и зло.

Но второй браконьер оказался вне фокуса упавшего фонаря.

Тень метнулась сбоку, со стороны выпотрошенной туши. Пьяный, одуревший от животного страха перед тюрьмой, второй мужик не стал кидаться врукопашную. Он подхватил валявшееся на мху старое, потертое двуствольное ружье. Он не пытался его зарядить или прицелиться в темноте. Вскинув тяжелое оружие над головой, он с размаху, со всей доступной ему одурелой дури, как металлической кувалдой, опустил приклад на спину Славы.

Дерево с глухим стуком ударило по позвоночнику в районе поясницы.

В лесной тишине раздался страшный, влажный, тошнотворный хрящевой щелчок. Слава не закричал. Из его груди просто вырвался сиплый, сдавленный выдох, словно из пробитой автомобильной шины разом выпустили весь кислород.

Старая травма МЧС, те самые грыжи и протрузии межпозвоночных дисков, о которых он вскользь упомянул мне час назад на дне оврага, сработали как мина замедленного действия. Нижнюю часть тела инспектора мгновенно парализовало тяжелейшим, каменным болевым спазмом. Его сильные руки безвольно разжались, выпуская первого браконьера. Слава тяжело, как подпиленное у корня дерево, завалился на бок, прямо в кровавую грязь.

– Ты че наделал, дебил! – истошно, срывающимся фальцетом завопил первый мужик, барахтаясь в мокром папоротнике и пытаясь отбиться ботинком от рычащего Бурана. – Это ж инспектор при исполнении! Нам всем срок теперь, погнали отсюда, мать твою!

Липкий ужас перед неминуемой уголовной статьей за нападение на должностное лицо мгновенно протрезвил обоих. Второй мужик отбросил ружье прямо в лужу, словно раскаленный металл обжег ему ладони. Они ломанулись прочь. Треск ломающихся кустов, тяжелое, сбитое дыхание, хлюпанье глины под резиновыми сапогами – звуки их бегства стремительно отдалялись, растворяясь в чернильной темноте непроходимой чащи. Буран рванул было за ними вдогонку, яростно гавкая, но, услышав тихий, рваный стон хозяина, резко затормозил. Верный пес развернулся и подбежал к Славе, тревожно и виновато тычась мокрым носом в его безвольно лежащую на земле шею.

На поляну снова опустилась монументальная тишина, нарушаемая только завыванием осеннего ветра и прерывистым, сипящим дыханием мужчины.

Я стояла за деревом. Внутри меня образовался абсолютный, ледяной вакуум. Никаких слез. Никакого желания закричать в пустоту, зовя на помощь, которой здесь просто неоткуда было взяться. Тот невидимый, тяжелый рубильник, который автоматически включался каждый раз, когда в нашу поселковую поликлинику привозили тяжелого, экстренного пациента с кровотечением или инфарктом, сработал безотказно. Мозг намертво отсек все лишние эмоции, бытовые страхи и обиды на прошлую жизнь, оставив только сухую, кристальную медицинскую логику.

Человек на земле. Дыхание поверхностное, прерывистое, тахипноэ. Двигательная активность нижних конечностей нарушена. Острый болевой шок. Возможна потеря сознания.

Я оттолкнулась от спасительного кедра. Здоровая левая нога глубоко погрузилась во влажный мох. Я сделала неуклюжий, тяжелый прыжок вперед. Правая лодыжка, подвешенная в воздухе, мгновенно отозвалась тупой, обжигающей вспышкой от малейшего сотрясения, но я просто проигнорировала этот импульс. Боль – это всего лишь информация от нервных окончаний, не более того. Я оперлась испачканной ладонью о ствол ближайшей сосны, перенесла вес, сделала еще один стиснутый, отчаянный прыжок.

Мой серый шерстяной свитер цеплялся за колючие сухие ветки, на вельветовые брюки налипала грязная хвоя. Я уже не была аккуратной городской женщиной, переживающей за пятно на рукаве, или брошенной женой, ищущей лесных приключений от экзистенциальной скуки. Вся эта наносная шелуха слетела с меня еще там, на дне оврага.

Оказавшись в трех метрах от Славы, я поняла, что прыгать больше не смогу. Земля здесь была изрыта тяжелыми сапогами браконьеров, усыпана валяющимся мусором и отвратительно скользила от пролитой животной крови. Я тяжело опустилась на колени прямо в ледяную жижу. Сумка-шоппер глухо стукнулась о торчащие корни. Опираясь на руки, пачкая ладони в липкой глине, ощущая под ногтями сырой мох, я поползла к инспектора, волоча за собой туго забинтованную ступню.

Свет валяющегося на земле фонаря выхватывал его лицо, создавая резкие, неестественные тени. Зрелище было клинически однозначным. Кожа Славы, еще полчаса назад обветренная до здорового цвета красного кирпича, сейчас приобрела тот самый пугающий серовато-восковой оттенок, который безошибочно указывает на критическое падение артериального давления. Крупные капли холодного пота густо усеяли его лоб и виски.

Слава страшно скрипнул зубами. Его мощные руки сжались в кулаки, загребая мокрую, ледяную землю. Он попытался перекатиться на живот, инстинктивно стремясь встать, подчиняясь мужской привычке не сдаваться, но его ноги остались абсолютно неподвижными, словно тяжелые, чужие бревна. Лицо мужчины исказила глубокая судорога невыносимой муки.

Я подползла к нему вплотную. Никаких женских причитаний, охов или жалости. Мои грязные, перепачканные землей пальцы, привыкшие находить на ощупь самые тонкие, ускользающие вены, жестко легли на его правое плечо, намертво вдавливая его обратно во влажный мох.

– Не дергайся, Донцов, – мой голос прозвучал ровно, холодно и властно. Именно так я всегда говорила с пациентами, которые в панике пытались вырвать иглу капельницы из вены. – У тебя жесткая компрессия нервных корешков. Будешь крутиться – защемишь окончательно, и до конца жизни в инвалидном кресле просидишь. Расслабь спину. Дыши носом. Глубоко и очень медленно.