Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"
Автор книги: Вера Меньшикова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Глава 3: Злая старуха Бороздова
Глава 3: Злая старуха Бороздова
Холодная вода из старого латунного крана текла тонкой, неровной струйкой, с тихим шипением разбиваясь о пожелтевший фаянс раковины. Я методично намыливала руки куском простого детского мыла. Тщательно растирала плотную пену между пальцами, массировала суставы, смывала ледяной водой и начинала заново. Этот банальный, въевшийся в подкорку медицинский ритуал сейчас работал как идеальный якорь. Пока мои руки были заняты привычным, строго регламентированным делом, мозг оставался в спасительном коридоре профессиональной рутины, не соскальзывая в воспоминания о пустой квартире, где на комоде все еще лежат ключи с брелоком в виде дубового листа.
Старый купеческий дом на улице Купеческой пах так, как пахнет любое человеческое жилье, в котором надолго поселилось увядание. Это не был запах грязи или неряшливости. Это был тяжелый, густой аромат застоявшегося времени. В непрогретом воздухе висела невидимая взвесь из книжной пыли, въевшегося в половицы корвалола, сухой аптечной ромашки и того специфического, сладковатого духа уставшего тела, который безошибочно распознает любой медик. Дом почти не проветривали – сквозняки были смертельно опасны для его хозяйки.
Я вытерла ладони жестким вафельным полотенцем, висевшим на гвозде у двери. Свою уличную утепленную куртку я оставила здесь же, в холодных сенях, перекинув через деревянную вешалку. Заходить к тяжелой больной в уличной одежде было для меня немыслимо. Оставшись в хлопковой бледно-голубой процедурной блузе, я подхватила свой рабочий чемоданчик и шагнула через высокий порог в главную комнату.
Зоя Ильинична Бороздова сидела на широкой деревянной кровати, обложенная со всех сторон высокими жесткими подушками. При терминальной сердечной недостаточности ложиться горизонтально нельзя – жидкость начинает стремительно скапливаться в легких, и человек захлебывается изнутри. Эта вынужденная поза, которую врачи называют ортопноэ, забирает последние крупицы сил, заставляя спать урывками, полусидя, опираясь руками о матрас.
Ей было восемьдесят два года. Бывшая учительница истории, гроза нескольких поколений школьников, главный краевед нашего поселка Лесные Ключи – женщина с железным, неуживчивым характером. Сейчас ее тело откровенно сдавалось под тяжестью прожитых лет. Кожа на лице истончилась до состояния прозрачного пергамента, обтянув острые скулы, губы приобрели стойкий синеватый оттенок, а дыхание было влажным, с тяжелым, булькающим присвистом на выдохе. Но когда я подошла ближе, ее глаза открылись.
В этих глазах не было ни капли старческого слабоумия, ни мутной пелены обреченности. Они оставались колючими, цепкими и абсолютно ясными. Зоя Ильинична смотрела на меня так, словно это я была неизлечимо больна, а она собиралась безжалостно озвучить мне диагноз.
– Доброе утро, Зоя Ильинична, – ровно произнесла я, ставя чемоданчик на табурет у кровати. – Как прошла ночь? Одышка усилилась?
Она не ответила. Только чуть заметно повела сухими, потрескавшимися губами, оценивающе скользя взглядом по моему лицу.
Я не стала настаивать на ответе. В нашей работе тишина пациента часто информативнее любых жалоб. Я окинула взглядом комнату. Здесь почти ничего не изменилось с моего прошлого визита месяц назад. Повсюду, на стульях, подоконниках и даже на полу, громоздились стопки пыльных архивных папок, какие-то дореволюционные газеты, перевязанные пеньковой бечевкой, толстые тома энциклопедий. А в углу комнаты, подавляя своим объемом все остальное пространство, возвышался массивный дубовый шкаф. Он был настолько старым и монументальным, что казалось, будто дом построили прямо вокруг него. Дерево почернело от времени, впитав в себя целую эпоху.
Щелкнули металлические замки чемоданчика. В направлении от участкового терапевта значился забор венозной крови на биохимию, а следом – внутривенная инъекция сильного диуретика, чтобы согнать лишнюю воду и дать ее изношенному сердцу хоть небольшую передышку.
Мои пальцы работали на автомате. Распаковать стерильные салфетки, подготовить вакуумную систему с иглой-бабочкой, надпилить стекло ампулы с мочегонным, набрать прозрачную жидкость в отдельный шприц.
– Ушел твой реставратор, да?
Голос Зои Ильиничны прозвучал неожиданно твердо, прорезав влажный свист ее дыхания. Короткий вопрос ударил меня под дых с такой физиологической точностью, что на долю секунды мне показалось, будто потемневшие половицы под ногами дрогнули.
Но мои руки, натренированные десятилетиями работы в экстремальных условиях процедурного кабинета, не подвели. Пальцы, сжимавшие пластиковый держатель иглы, остались в абсолютно стабильном положении. Я лишь медленно выдохнула, подавляя внезапный спазм в горле. Фантомная боль, которую я так старательно заталкивала на задворки сознания мыслями о дозировках и чужих венах, снова ожила, пульсируя тупым, горячим комком где-то под ключицами.
– Вам нельзя волноваться, Зоя Ильинична, – ответила я своим самым безупречным, отстраненным тоном, избегая ее рентгеновского взгляда. – Давайте вашу правую руку. Я затяну жгут.
Я осторожно взяла ее предплечье. Кожа была холодной, рыхлой от скрытых внутренних отеков. Найти вену здесь было задачей со звездочкой – сосуды прятались, истонченные болезнью и возрастом. Но мои подушечки пальцев привыкли доверять осязанию больше, чем зрению. Я нащупала слабое, едва заметное сопротивление под слоем мягких тканей. Обработала сгиб локтя спиртовой салфеткой. Резкий, отрезвляющий запах этилового спирта ударил в нос, вытесняя застоявшийся аптечный дух комнаты.
– Ты мне зубы не заговаривай, Спицына, – хрипло продолжила старуха. Она даже не поморщилась, когда тонкая сталь мягко прорвала ее пергаментную кожу и вошла в вену. – Я за свои восемьдесят два года столько людей насквозь увидела, что меня твоей медицинской маской не обманешь. У тебя глаза сегодня мертвые. Ты не в дом ко мне зашла, ты в работу свою спряталась. Двигаешься, как кукла механическая. Ни тепла в тебе нет, ни бабьей злости. Один голый функционал остался.
Я молча присоединила вакуумную пробирку с красной крышкой к держателю. Густая, необычно темная венозная кровь медленно, неохотно потекла по тонкой пластиковой трубке.
– Моя личная жизнь никак не влияет на качество процедур, – сухо отозвалась я, глядя строго на уровень заполняющейся пробирки.
– Качество у нее, – фыркнула Зоя Ильинична, и тут же зашлась сухим, лающим кашлем. Я терпеливо переждала приступ, надежно фиксируя иглу в вене, чтобы не проколоть сосуд насквозь. – Ты, Анфиса, заржавела в своем идеальном браке. Выстроила себе хрустальный дворец из накрахмаленного постельного белья и правильных ужинов, а Валька твой взял и ушел к молодой. И правильно сделал, если честно. Человеку живое нужно, а не музей быта.
Кровь набралась до нужной отметки. Я отсоединила пробирку, аккуратно перевернула ее пару раз, чтобы реактив смешался, и отложила в лоток. Затем, не вынимая иглы-бабочки из вены, присоединила шприц с мочегонным препаратом. Начала давить на поршень очень медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не спровоцировать резкое падение артериального давления.
Во мне начало подниматься плотное, темное раздражение. И это было хорошо. Это было прекрасно. Злость разгоняла застоявшуюся кровь, вытесняя липкую, парализующую апатию. Злость означала, что я еще способна что-то чувствовать, кроме глухой тоски по предавшему меня мужу.
– Вы переходите границы, – мой голос стал жестким, почти ледяным. – Я пришла сюда поддерживать ваше сердце, а не выслушивать краеведческий анализ моей рухнувшей семьи.
– А ты не злись. Ты слушай, – Зоя Ильинична смотрела на меня в упор, ее колючий взгляд не мигал, впиваясь в мое лицо. – Жалость к себе – это гниль, Анфиса. Самая настоящая, вонючая гниль. Я видела сотни таких брошенок на своем веку. Как только мужик за порог – они превращаются в живые трупы. Ходят по нашим улицам, бряцают своими прошлыми обидами, как каторжники цепями. Ищут, кто бы их выслушал да по головке погладил. Если ты сейчас начнешь упиваться тем, как с тобой несправедливо поступили, если закроешься в своей стерильной квартирке и будешь каждый вечер рыдать над его брошенным свитером... ты сдохнешь раньше меня. Просто дышать не перестанешь, а внутри сгниешь.
Поршень шприца с тихим пластиковым стуком уперся в основание. Я прижала к месту прокола стерильный спиртовой тампон и быстрым, выверенным движением вытянула иглу.
– Согните руку в локте и подержите пять минут, – скомандовала я, отворачиваясь к табурету, чтобы сбросить использованный шприц и систему в специальный желтый контейнер для отходов.
Мои движения были резче и угловатее обычного. Замки медицинского чемоданчика щелкнули с оглушительным, злым звуком. Старуха была права, и именно эта безжалостная, хирургически точная правота бесила меня больше всего на свете. Она препарировала мое состояние без капли анестезии. Я действительно весь вчерашний день и сегодняшнее утро балансировала на самом краю этой злосчастной жалости. Я чувствовала себя выброшенной на обочину, списанной в утиль, потерявшей срок годности вещью.
Я выпрямилась, одернула голубую блузу и взяла чемоданчик за удобную пластиковую ручку. Пробирку с кровью я надежно спрятала в транспортировочный штатив.
– Лекарство подействует минут через двадцать. Дышать станет заметно легче. Завтра к вам снова придет участковый терапевт. До свидания, Зоя Ильинична.
Я уже развернулась, чтобы пойти к выходу, когда за спиной раздался шорох накрахмаленных простыней. Старуха с неимоверным усилием оторвала сутулую спину от подушек. Она подняла свою деформированную полиартритом правую руку и вытянула кривой указательный палец.
Вектор ее жесткого жеста указывал ровно в противоположный угол комнаты. На тот самый массивный, потемневший от времени дубовый шкаф.
– Ты придешь сюда снова, Анфиса, – ее голос упал до сиплого шепота, но в тишине комнаты каждое слово прозвучало весомо, как глухой удар топора по дереву. – Только чемоданчик свой медицинский дома оставишь. Он тебе больше не понадобится. Придешь за тем, что лежит там.
Она тяжело откинулась обратно на жесткие подушки и отвернулась к стене. Ее грудная клетка ходила ходуном, пытаясь захватить побольше воздуха. Этот короткий разговор забрал у нее слишком много кислорода.
Я не стала задавать вопросов. У меня не было на это ни душевных сил, ни желания. Пациентке теперь требовался абсолютный покой, а мне нужно было срочно уйти от этого сканирующего взгляда, пока моя внутренняя броня не треснула по швам.
Я вышла в холодные, пахнущие сыростью и старым деревом сени. Поставила чемоданчик на скрипучую деревянную скамью. Сняла с вешалки свою плотную куртку и накинула ее на плечи, ежась от резкого перепада температур. Мои руки машинально потянулись к боковому карману, где лежала стопка амбулаторных карт на сегодняшнее утро.
Я нашла тонкую серую тетрадь с выцветшей надписью «Бороздова З.И.». Достала шариковую ручку. Щелкнула кнопкой. Привычным, убористым медицинским почерком вписала дату, время визита, факт забора крови и название введенного диуретика.
В графе «статус пациента» моя ручка замерла на секунду. Я посмотрела на серую, шершавую бумагу и вывела три коротких слова: «Состояние стабильно тяжелое».
При каждом выдохе изо рта вырывалось облачко белого пара. Я смотрела на эту фразу, написанную синими чернилами. Горькая, сухая ирония ситуации заставила меня криво, невесело усмехнуться. Этот официальный медицинский статус прямо сейчас идеально описывал не только задыхающуюся старую учительницу за бревенчатой стеной. Он безошибочно описывал мою собственную жизнь. Стабильно. Тяжелое.
Я убрала карточку обратно в карман и толкнула тяжелую входную дверь. Утренний морозный воздух ударил в лицо, заставив глубоко вдохнуть. Раздражение на злую краеведку начало постепенно растворяться в этом холоде, оставляя после себя странное, звенящее послевкусие. Глубоко внутри, под слоями обиды на предавшего мужа и тяжелой профессиональной усталости, шевельнулась крошечная, совершенно нелогичная искра любопытства.
Я вспомнила этот уверенный жест кривого пальца. Что могло лежать в этом старом дубовом шкафу, ради чего мне придется вернуться в этот пропахший увяданием дом, оставив свою привычную медицинскую броню за порогом?
Глава 4: Пластиковый рай (Валентин)
Глава 4: Пластиковый рай (Валентин)
от лица Валентина
– Пей до дна, Валя. Хлорофилл отлично разгоняет лимфу, – узкая, безупречно ухоженная ладонь с идеальным французским маникюром придвинула ко мне высокий стакан из тончайшего стекла.
В стакане плескалась густая, пугающе-зеленая жидкость. Она пахла свежескошенной травой и чем-то неуловимо химическим, словно водоросли перемололи вместе с витаминами из аптеки. Я выдавил вежливую улыбку, взял стакан и сделал большой глоток. Желудок, привыкший за последние двадцать пять лет к сытной утренней белковой пище – горячей глазунье с плотным желтком, наваристой каше или хотя бы куску хорошего твердого сыра с крепким, обжигающим кофе, – мгновенно отозвался глухим кислотным спазмом.
– Очень освежает, – ровно ответил я, ставя стакан на барную стойку из холодного черного керамогранита.
Инга довольно кивнула, не отрывая взгляда от экрана своего смартфона. На ней был строгий брючный костюм стального цвета, волосы гладко зачесаны назад. Никаких пушистых домашних халатов, растрепанных пучков и запаха жареного лука. Эстетика в чистом виде. Именно за этим я сюда и пришел. За глотком свежего, современного воздуха, в котором нет места увяданию.
Ее квартира – система умного дома в элитном жилом комплексе – была похожа на кабину космического корабля. Воздух здесь постоянно очищался бесшумными фильтрами, поддерживая идеальную влажность. Поверхности блестели хромом, белым глянцем и матовым стеклом. Здесь никогда не пахло живым человеческим теплом.
Наступило второе утро моей новой, свободной жизни. «Умный» ортопедический матрас в спальне Инги, обладающий так называемым эффектом памяти, за эту ночь запомнил лишь то, что моя поясница отчаянно нуждается в нормальной, привычной, жесткой опоре. Мышцы спины ныли ровным, тупым гудением, напоминая о цифрах в паспорте, от которых я так старательно убегал. Но я не привык жаловаться. Сегодня утром я встал первым, принял контрастный душ в футуристичной стеклянной кабине, где ледяная вода била с пяти разных сторон, и сам, с привычной педантичностью, отгладил свою светло-голубую сорочку из египетского хлопка. Я вытащил ее из своего дорогого кожаного чемодана – вещи перенесли переезд идеально. Я умел ухаживать за своим гардеробом, никогда не перекладывая эту обязанность на Анфису. Я не был беспомощным бытовым инвалидом, который не знает, как включить утюг. Я был самостоятельным взрослым мужчиной. И сейчас этот мужчина физически чувствовал себя так, словно проглотил еловую шишку.
Поездка из города до работы заняла около полутора часов. Я вел свой надежный кроссовер по утренней трассе, наблюдая, как холодный урбанистический пейзаж из стекла и бетона постепенно сменяется малоэтажной исторической застройкой, а затем и вовсе уступает место густому лесу. Поселок Лесные Ключи дышал влажной, колючей осенней тайгой.
Ателье «Массив» встретило меня густым, плотным, почти осязаемым родным запахом. Здесь не было места хлорофиллу, озону от увлажнителей воздуха и безликим аромадиффузорам. Здесь пахло скипидаром, натуральным пчелиным воском, свежими опилками, многолетней древесиной и горячим столярным клеем. Этот запах был моим настоящим кислородом. Моей зоной абсолютного комфорта, где я был полноправным хозяином положения.
Я прошел в свою рабочую зону, отгороженную от общего шумного цеха высокой стеклянной перегородкой. Снял пиджак, аккуратно повесил его на широкие деревянные плечики, чтобы ткань не деформировалась, и надел плотный брезентовый рабочий фартук с множеством карманов.
Перед моими глазами на массивном верстаке лежал отполированный кусок редкой карельской березы. Заказ был исключительно сложным и безумно дорогим – инкрустация тончайшим шпоном для фасада антикварного кабинета, который реставрировали для одного столичного коллекционера. Один из тех заказов, которые Антон Круглый, владелец нашего мебельного ателье, доверял только мне одному.
Дерево не терпит суеты. Оно живое. У каждого среза есть свой уникальный характер, свое направление волокон, свое внутреннее напряжение, скопившееся за десятилетия тяжелого роста в суровом климате. Чтобы подчинить его себе, чтобы заставить его звучать в готовом изделии, нужно дышать с ним в унисон. Нужно уважать его историю.
Я взял в руки узкий стамесочный резец. Инструмент был идеально заточен – я сам правил его на кожаном ремне с полировочной пастой каждый вечер. Металл приятно холодил ладонь, привычно и анатомически точно ложась в изгиб пальцев. Я склонился над заготовкой.
Свет из высоких арочных окон падал под правильным углом, высвечивая каждую золотистую прожилку карельской березы. Мне нужно было снять слой толщиной в долю миллиметра. Одно плавное, выверенное движение кисти. Одно усилие.
Я сделал глубокий вдох. Задержал дыхание, как снайпер перед ответственным выстрелом.
И в этот самый момент мой желудок снова свело голодным, агрессивным спазмом от выпитого натощак зеленого смузи. Острая нехватка привычных калорий ударила по нервным окончаниям. Тупая боль в невыспавшейся пояснице внезапно стрельнула в правое плечо. Мышца предплечья, которая последние тридцать лет срабатывала с идеальной, машинной точностью, вдруг выдала микроскопическую, почти невидимую глазу предательскую дрожь. На виске пугливо запульсировала синяя венка.
Резец дернулся. Угол наклона изменился на ничтожный градус.
Раздался сухой, трескучий звук разорванного древесного волокна. Этот звук ударил меня по барабанным перепонкам больнее любой физической пощечины. Я замер, перестав дышать, глядя на дело своих собственных рук. На идеальной, перламутровой поверхности дорогого антикварного шпона зияла глубокая, рваная, уродливая царапина. Заготовка была безнадежно, непоправимо испорчена. Деталь стоимостью в несколько десятков тысяч рублей в одну секунду превратилась в кусок дров для растопки печи.
– Решил изменить угол подрезки фасада, Валя? – раздался за спиной спокойный, обманчиво ровный голос.
Антон Круглый подошел абсолютно бесшумно. Владелец ателье был заметно моложе меня, всегда носил дорогие, сшитые на заказ костюмы без галстука и обладал мертвой хваткой хорошего бультерьера. Он был бизнесменом до мозга костей. Он никогда не кричал на подчиненных, не устраивал театральных истерик с битьем пепельниц о стол. Он умел уничтожать словами.
Круглый подошел вплотную к верстаку, склонился над испорченным шпоном и медленно провел по изуродованному дереву подушечкой указательного пальца, словно измеряя глубину чужой раны.
– Рука дрогнула, – сухо констатировал я, глядя прямо перед собой на кирпичную стену цеха. Во рту внезапно пересохло, словно я наглотался древесной пыли.
– Я вижу, что дрогнула, – Круглый выпрямился, достал из внутреннего кармана пиджака дорогой смартфон и посмотрел на экран, словно подсчитывая в уме предстоящие убытки. – Я слышал, ты ушел от Анфисы. Весь поселок уже гудит. Решил начать новую, яркую жизнь с молодой городской женщиной. Дело твое, Валентин. С кем ты спишь и где ты просыпаешься по утрам – это абсолютно вне моей юрисдикции. Но у нас с тобой есть жесткий уговор. Я плачу тебе самые высокие проценты в регионе, я терплю твои творческие капризы, потому что твои руки стоят этих денег. А сейчас я смотрю на твою работу и вижу стажера-первокурсника после бурных выходных в дешевом баре.
Его слова били наотмашь, снайперски точно, прямо по моему воспаленному, уязвимому эго.
– Я оплачу испорченный материал из своей доли, – процедил я, сжимая в правой руке рукоять резца с такой силой, что костяшки пальцев побелели. – Вычтешь из ближайшего гонорара. Это разовая оплошность. Больше такого не повторится.
– Дерево не прощает суеты, Валя. Оно чувствует фальшь, – Круглый сунул телефон обратно в карман и посмотрел мне прямо в глаза. – Ты краснодеревщик. Твой главный инструмент – это внутреннее спокойствие и абсолютная точность. Оставь светскую жизнь и тусовки молодежи тем, кому это по возрасту. Если твои поиски второй молодости будут систематически бить меня по карману, нам придется серьезно пересмотреть условия нашего сотрудничества. Заказчику из Москвы нужен идеальный фасад для его кабинета, а не твои личные драмы. К среде чтобы всё было готово и отшлифовано.
Он развернулся и чеканя шаг пошел к выходу из цеха, оставляя меня один на один с испорченным деревом и звенящей тишиной в ушах.
Я тяжело оперся обеими ладонями о край верстака, опустив голову. Внутри поднималась глухая, острая, почти подростковая обида. Я – признанный мастер, художник, человек с золотыми руками, а этот коммерсант отчитывает меня, как нерадивого мальчишку, забывшего сменную обувь.
Но самое страшное и унизительное заключалось в том, что он был абсолютно, безжалостно прав.
На секунду, всего на один предательский миг, перед моими закрытыми глазами всплыла моя старая прихожая в нашей с Анфисой квартире. Запах пчелиного воска, которым я натирал комод, и свежевыстиранных ковриков. Тяжелая чугунная кастрюля на плите, полная горячего, наваристого борща, который за ночь только набрал свой неповторимый вкус. Мягкий свет лампы над нашим кухонным столом. Густая, обволакивающая тишина, в которой мои руки отдыхали, наливаясь силой и уверенностью для нового рабочего дня. Анфиса никогда не дергала меня по утрам, не заставляла пить модные травяные смеси. Она просто ставила передо мной чашку идеального, обжигающего кофе и давала мне время настроиться на работу.
Я резко зажмурился, физическим усилием воли отгоняя это видение. Нет. Это путь в никуда. Это путь к увяданию. Это тихое, уютное дожитие. Я выбрал эстетику и жизнь, я не позволю минутной слабости затащить меня обратно в болото обыденности.
Остаток рабочей смены прошел в глухом, сосредоточенном напряжении. Я методично переделывал запоротую деталь, вырезая новый шпон из резервных запасов ателье, стараясь не думать о том, сколько денег сегодня потерял. К вечеру спина затекла так сильно, что каждый наклон над верстаком отдавался тянущей, электрической болью в шейных позвонках.
Наконец, когда за окном уже сгустились ранние осенние сумерки, я закончил работу. Я стоял в своей небольшой подсобке, методично очищая лезвия стамесок и рубанков мягкой фланелевой ветошью. Инструмент должен блестеть. В этот момент в кармане моих брюк коротко завибрировал телефон.
Я достал аппарат. На экране светилось имя Инги.
– Да, Инга, – ответил я, прокашлявшись и стараясь звучать максимально бодро и легко.
– Валя, мы встречаемся через час у галереи современного искусства на проспекте, – ее голос был быстрым, деловым, не терпящим возражений. Типичный формат мегаполиса, в котором у людей нет времени на долгие прелюдии и вопросы о самочувствии. – Там будет пара нужных мне инвесторов по новому проекту. Сначала презентация абстрактных инсталляций, потом закрытый фуршет. Не опаздывай, для меня это критически важно.
– Хорошо. Я уже закончил, только выеду из мастерской, – я попытался подавить тяжелый вздох.
– И Валя, послушай меня внимательно, – перебила она, не слушая моих оправданий. – Надень тот новый зауженный итальянский пиджак, который мы тебе купили на прошлой неделе. Под него – черную кашемировую водолазку. Никаких накрахмаленных воротничков и деловых галстуков, это выглядит слишком официально, скучно и по-чиновничьи. И ради бога, оставь свой твидовый пиджак в шкафу. Он пахнет нафталином и дедом. Мы идем на современную выставку, ты должен выглядеть как богемный творец, а не как уставший пенсионер.
В трубке раздались короткие гудки. Она отключилась, даже не дождавшись моего ответа.
Я медленно опустил телефон на стол рядом с набором стамесок. Взгляд сам собой упал на мои руки, лежащие под яркой, безжалостной лампой дневного света.
Сухая, истонченная кожа. Выступающие узлы синих вен. Коричневые возрастные пятна, рассыпанные по тыльной стороне ладони. Пальцы со въевшейся в поры древесной пылью, которую не брало ни одно дорогое мыло.
Я вспомнил этот хваленый итальянский пиджак. Жесткая, формующая ткань, слишком узкие проймы, рассчитанные на юношескую фигуру. Он врезался мне в подмышки и безжалостно стягивал плечи, заставляя держать неестественно прямую осанку. В нем было физически невозможно расслабиться. В нем было невозможно дышать полной грудью. Мой старый добрый твид, который Инга так презирала, был мягким, теплым и сидел на мне как вторая кожа.
Сегодня вечером я не буду творцом. Я не буду гениальным мастером-реставратором, способным чувствовать глубокую душу дерева. Для этих инвесторов в галерее я буду просто стильным аксессуаром. Экзотической, молчаливой статуэткой с благородной сединой на висках, которую модный и амбициозный дизайнер привела с собой, чтобы подчеркнуть свой статус и добавить себе очков в глазах партнеров.
Я снял рабочий фартук и повесил его на металлический крючок. Потер ноющую поясницу, разминая застывшие мышцы. Затем выпрямил спину, через силу расправил уставшие плечи, подошел к небольшому квадратному зеркалу на стене и выдавил на своем лице ту самую уверенную, чуть надменную и снисходительную улыбку светского льва, которой теперь каждый вечер требовала от меня моя новая, безупречная жизнь.
Глухой, сухой щелчок невидимого замка прозвучал прямо в моей голове, перекрывая гудение ламп. Ловушка была очень красивой, современной и невыносимо душной. И я сам, своими собственными ногами, добровольно в нее шагнул.
