Текст книги "Развод в 60: С тобой больше жить не буду! (СИ)"

Автор книги: Вера Меньшикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24: Снотворное для стража

Глава 24: Снотворное для стража

– Не стреляй, Слава, – я плотно прижала забинтованную ладонь к его плечу.

Под грубой брезентовой тканью штормовки инспектора перекатывались тугие, напряженные до предела мышцы. Он не стал возмущаться, одергивать плечо или спорить со мной в критический момент. Слава был профессионалом, годами выживавшим в экстремальных условиях Севера. Он просто убрал указательный палец со спускового крючка, осторожно переложив его на защитную металлическую скобу. Карабин при этом не дрогнул ни на миллиметр. Черное, матовое отверстие ствола продолжало смотреть точно между мутных янтарных глаз дикого зверя, готовое в любую долю секунды выплюнуть смертельный кусок свинца.

– Эта псина порвет нас раньше, чем ты успеешь крикнуть или достать свои бинты, – не оборачиваясь, сквозь плотно сжатые зубы процедил инспектор. Его голос звучал ровно, буднично, но в этой будничности вибрировала ледяная готовность убивать при малейшем рывке животного. – У него масса под полтинник. Это не бродячий щенок из подворотни, Анфиса. Это матерый волкособ.

– Выстрел разнесется по всему распадку на пять километров. Грохот перебаламутит всю тайгу, – я говорила очень тихо, направляя звук прямо в ушную раковину инспектора, стараясь не делать никаких резких движений головой. Мое дыхание белым паром оседало на воротнике его куртки. – Дом не стоит начинать с крови на пороге. Зверь не виноват, он просто делает свою работу. Свою единственную честную службу. Дай мне три минуты. Если он прыгнет – стреляй.

Слава коротко, едва заметно кивнул, не сводя прищуренных глаз с оскаленной пасти. Из пасти волкособа вырывались густые клубы пара, оседая сизой изморозью на свалявшейся, грязной шерсти вокруг морды. Животное утробно рычало, и этот звук рождался где-то глубоко в его впалой грудной клетке. Было видно, как тяжело ему дались осенние заморозки – ребра выпирали под бурой шкурой, словно стиральная доска, а на левом ухе белел жуткий, рваный шрам от старой драки с лесным хищником.

Я медленно, контролируя каждый миллиметр своего озябшего тела, подалась назад. Широкие лямки штурмового рюкзака, безжалостно впившиеся в мои ключицы за часы тяжелого утреннего перехода по ледяной корке, неохотно отпустили плечи. Рюкзак с глухим, тяжелым стуком опустился на промерзшую землю, сминая стеклянные от инея стебли папоротника. Я аккуратно опустилась на одно колено. Мороз мгновенно прокусил плотную мембранную ткань треккинговых брюк, добравшись до разогретой ходьбой кожи.

Мои руки представляли собой жалкое, пугающее зрелище. Жесткий марлевый панцирь, наложенный вчера вечером поверх глубоких порезов от острой сланцевой породы, пропитался грязью и бурой сукровицей. Пальцы на холоде гнулись с колоссальным трудом, словно чужие, деревянные придатки. Боль пульсировала в ладонях горячими, дергающими толчками. Но моя мышечная память, наработанная тридцатью годами в процедурном кабинете, включилась поверх физических страданий. Я непослушными пальцами расстегнула боковой карман рюкзака.

– Дай нож, – прошептала я, не поднимая глаз.

– Возьми с пояса. Я ствол не брошу, – так же тихо ответил Слава, намертво зафиксировав оружие двумя перебинтованными руками.

Мои неловкие пальцы нащупали холодную кожу ножен на его правом бедре. Я осторожно потянула за тяжелую деревянную рукоять, высвобождая широкое лезвие. Вытащила из непромокаемого зип-пакета кусок плотной копченой колбасы, который мы не доели за быстрым завтраком на кордоне, и знакомый блистер с таблетками. Это был мощный фармакологический коктейль из миорелаксантов и транквилизаторов. Тот самый неприкосновенный запас, который я положила в походную аптечку на случай, если спину Славы снова скует парализующим мышечным спазмом от перегрузок.

Я выдавила из шуршащей фольги пять белых кругляшей прямо на плоский, поросший сухим лишайником камень рядом с моим коленом. Надавила тяжелым металлическим навершием ножа. Таблетки с сухим, скрипучим хрустом рассыпались в мелкую, горькую пыль. Затем я сделала несколько глубоких, продольных надрезов в замерзшем жирном мясе колбасы. Превозмогая дергающую, режущую боль в порезанных подушечках пальцев, от которой на глаза наворачивались невольные слезы, я начала методично втирать белый порошок глубоко в мясную мякоть. Я смешивала химию с холодным салом так тщательно, словно готовила лекарство для самого важного пациента в моей жизни. Густой, агрессивный запах чеснока, специй и копченостей ударил в нос, перебивая лесную сырость и болотный дух, принесенный ветром.

Закончив процедуру, я вытерла лезвие о мох, сунула его обратно в ножны инспектора и медленно выпрямилась. Сделала полшага из-за широкой спины Славы. Волкособ отреагировал мгновенно – он припал на передние лапы, напрягшись как стальная пружина, готовая сорваться в смертельный бросок.

Короткий замах снизу. Кусок мяса описал дугу в стылом, прозрачном воздухе и шлепнулся на покрытую инеем траву. Ровно посередине между нашими треккинговыми ботинками и потемневшим крыльцом заимки.

Наступила самая долгая, вязкая и тягучая пауза за весь сегодняшний день.

Зверь перестал рычать. Его пасть захлопнулась. Он осторожно, с шумом потянул черным носом морозный воздух. Территориальная агрессия схлестнулась в его примитивном мозгу с базовым, выжигающим внутренности голодом. Было видно, как у него текут слюни, смешиваясь с замерзшей на морде изморозью. Инстинкт выживания победил страх перед чужаками и оружием. Волкособ сделал два осторожных, крадущихся шага вперед, не сводя с нас мутных янтарных глаз. Обнюхал приманку. И просто проглотил ее целиком, даже не жуя, вместе с белым порошком и прилипшей мерзлой травой.

Он тут же отскочил назад, под защиту спасительной тени навеса крыльца, и снова глухо зарычал.

– Теперь ждем, – я тихо выдохнула, пряча замерзшие, саднящие руки в теплые карманы штормовки. – Минут пятнадцать-двадцать.

Фармакология не работает по щелчку пальцев. В дешевых криминальных сериалах охранные собаки падают замертво через три секунды после проглоченного куска мяса, но реальная физиология требует неумолимого времени. Препарату нужно было раствориться в едком желудочном соке животного, всосаться в стенки кишечника, попасть в кровоток и дойти до центральной нервной системы, прежде чем он начнет блокировать нейронные связи.

Нам предстояло просто стоять на морозе и ждать.

Минуты тянулись как густой, застывающий столярный клей. Резкий ветер шуршал в кронах корабельных сосен, сбрасывая на наши плечи мелкую ледяную крошку и хвою. Пальцы ног в тяжелых ботинках начали постепенно терять чувствительность от долгого стояния на промерзшей земле. Слава не опускал оружие ни на сантиметр, его дыхание оставалось таким же мерным, глубоким и спокойным. Он был готов к тому, что препарат может не сработать или вызвать у зверя парадоксальную агрессию.

Где-то минут через двенадцать животное начало проявлять первые физиологические признаки беспокойства. Волкособ неуклюже переступил с лапы на лапу. Он мотнул тяжелой лобастой головой, словно отгоняя назойливую таежную мошку. Транквилизатор начал блокировать передачу нервных импульсов в мозг. В янтарных глазах животного появилось странное, расфокусированное выражение непонимания происходящего.

Зверь попытался снова зарычать на нас, выталкивая воздух из легких, но звук получился сиплым, жалким и булькающим. Мышечный релаксант взялся за скелетную мускулатуру. Задние лапы животного мелко, противно задрожали, не выдерживая веса собственного тела. Волкособ попытался сделать еще один шаг назад, в спасительную темноту, но его координация уже была разрушена химией. Левая лапа неестественно подвернулась. Огромный пес грузно осел на зад с глухим, тяжелым стуком, от которого хрустнули сухие ветки.

Еще пять долгих минут ушло на борьбу сильного, дикого организма с накатывающим искусственным сном. Собака упрямо держала голову поднятой, моргая все медленнее и медленнее, сопротивляясь до последнего. Наконец, тяжелая морда бессильно опустилась на вытянутые, грязные передние лапы. Волкособ шумно, с долгим присвистом выдохнул, его впалые бока опали, и он завалился на бок. Сон полностью поглотил грозного стража заимки.

Слава не стал сразу закидывать свой карабин за спину или расслабляться. Он медленно, пружинисто подошел к лежащему животному, держа палец у спусковой скобы. Носком тяжелого ботинка инспектор осторожно толкнул зверя в худую спину. Никакой реакции. Грудная клетка волкособа ритмично, ровно и глубоко вздымалась. Сердце билось стабильно.

– Вырубился плотно. Часа на три-четыре у нас есть гарантированное окно, – констатировал инспектор, наконец ставя оружие на предохранитель. Сухой металлический щелчок прозвучал как долгожданный сигнал отбоя тревоги. Он закинул карабин на правое плечо.

Я подошла следом, морщась и чувствуя, как затекшие на ледяном ветру ноги неохотно сгибаются в коленях. Мы стояли у самого подножия крыльца заимки Рыжий Камень.

Массивные ступени, вытесанные топором из цельных стволов лиственницы, едва заметно, глухо скрипнули под солидным весом наших тел. Я поднялась на небольшую площадку перед входной дверью. Вблизи фактура старого дерева поражала еще больше, чем издалека. Неизвестный мастер не оставил на древесине ни единого заусенца, время, ветра и выступившая смола отполировали бревна до состояния темного, благородного янтаря.

Никаких навесных, амбарных или врезных замков здесь не было в принципе. Купец, уходивший в эту глушь от суеты мира, совершенно не боялся случайных воров, потому что сама уральская тайга с ее болотами и каменными сыпухами служила ему лучшим, непреодолимым замком.

Я стянула с рук грязные, промокшие перчатки, которые надевала поверх бинтов, и положила перебинтованную ладонь на массивную кованую металлическую ручку. Металл покрылся ровным слоем темной, зеленоватой патины, но не проржавел насквозь, сохранив первозданную прочность. Я с усилием потянула на себя. Дверь не поддалась ни на миллиметр. За сто с лишним лет лиственничное полотно набухло от влаги, впитало в себя десятки осенних ливней и намертво просело в массивном дверном косяке.

Слава молча встал рядом со мной. Он уперся левым плечом в потемневшую древесину в районе петель, чтобы не нагружать обожженные кисти, а я надавила двумя руками чуть ниже ручки, стараясь распределить вес так, чтобы не тревожить глубокие порезы на ладонях.

– Давай, на выдохе, – скомандовал инспектор.

Мы навалились всем весом. Сначала ничего не происходило, лишь наши подошвы с протектором Vibram бессильно скользили по обледенелым доскам крыльца. А затем, с невероятно громким, протяжным и вибрирующим стоном несмазанных кованых петель, полотно дрогнуло. Дверь неохотно, упираясь каждым волокном, начала открываться внутрь, словно седой старик, не желающий впускать непрошеных гостей из современного мира в свою тихую обитель.

В лицо нам ударил плотный, застоявшийся воздух помещения, которое не проветривали десятилетиями.

Из темного нутра заимки не пахнуло сыростью, земляной гнилью, мышами или грибковой плесенью, как это обычно бывает в заброшенных деревенских домах. Здесь пахло совершенно иначе, благородно и строго. Это был сухой, концентрированный аромат вековой пыли, засохшей смолы, старой бумаги и чего-то еще, неуловимо напоминающего запах натурального пчелиного воска. Воздух внутри был промерзшим, ледяным, но в нем не было того пронизывающего таежного ветра, который терзал нас снаружи.

– Заходи, Спицына, – инспектор отступил на полшага назад, вежливо пропуская меня вперед, в этот законсервированный карман времени. – Твой бывший муж удавился бы от банальной зависти, если бы смог увидеть это первым.

Я перешагнула через высокий деревянный порог, и тяжелые подошвы моих треккинговых ботинок глухо стукнули по ровным, широким половицам, поднимая в воздух легкое облачко столетней пыли.

Глава 25: Геометрия времени

Глава 25: Геометрия времени

Тяжелое, разбухшее от вековых осенних ливней и таежной сырости дверное полотно наконец поддалось нашим совместным усилиям. С глухим, вибрирующим стуком, отдавшимся в моих ноющих плечах, оно вошло во внутренний косяк. Пространство мгновенно, за долю секунды, изменило свои физические свойства. Вой уральского ветра, шуршание ледяной крошки по голым веткам и тяжелое, клокочущее дыхание спящего под крыльцом волкособа остались там, снаружи. Нас накрыла густая, сухая, почти осязаемая тишина.

Инспектор нащупал кнопку на боку своего мощного тактического фонаря. Следом щелкнула кнопка и на моем устройстве. Два скрещенных пучка холодного диодного света разрезали чернильный мрак заимки, выхватывая из темноты мириады потревоженных пылинок, лениво закружившихся в морозном воздухе.

Температура внутри была такой же минусовой, как и на улице, изо рта при каждом выдохе вырывались густые клубы белого пара. Но этот холод кардинально отличался от пронизывающей, колючей уличной стылости. Здесь совершенно не пахло мышиным пометом, прелой землей, характерной грибковой плесенью или влажной гнилью, которые неизбежно сопровождают любые заброшенные деревенские дома. Неизвестный мастер, дед злой старухи Бороздовой, знал толк в правильной вентиляции и выборе материала для строительства. Мореная лиственница сработала как безупречная капсула времени. Воздух густо пах кристаллизовавшейся смолой, пересохшей бумагой и чем-то неуловимо теплым, сладковатым – так пахнет настоящий, разогретый в рабочих ладонях пчелиный воск.

Мы сделали несколько шагов вперед, покинув зону тамбура. Тяжелые резиновые подошвы моих треккинговых ботинок отозвались коротким, плотным эхом от широких, идеально подогнанных половиц.

Лучи наших фонарей синхронно заскользили по бревенчатым стенам, по пустой кирпичной печи в углу, по аккуратным полкам, на которых еще стояла глиняная посуда, и наконец сфокусировались в самом центре просторной главной комнаты.

Там стоял он.

Это был массивный, монументальный рабочий стол. Я остановилась в паре метров от него, мгновенно забыв о ноющих от тяжести штурмового рюкзака ключицах и пульсирующей боли в изрезанных ладонях. За четверть века жизни под одной крышей с талантливым реставратором я наслушалась достаточно долгих лекций о породах дерева, фактурах и столярных технологиях, чтобы сейчас мой мозг автоматически включил режим профессиональной оценки.

Широкая столешница была выполнена из цельного капа – редчайшего нароста на стволе огромного дерева, волокна которого переплетаются в причудливый, неповторимый рисунок. Десятилетия строгой изоляции покрыли древесину толстым, пушистым слоем серой пыли. Мне нестерпимо захотелось стереть этот налет, коснуться гладкой поверхности голыми пальцами. Но я помнила о своих руках. Жесткий марлевый панцирь, наложенный Славой вчера вечером, пропитался сукровицей и грязью после наших утренних переходов, и пачкать это произведение искусства своими бинтами я не имела права.

Я чуть согнула правую руку в локте и осторожно, мягкой мембранной тканью чистого рукава штормовки, провела по самому краю столешницы.

Серая пыль беззвучно осыпалась на пол. В свете диодного луча блеснула глубокая, теплая текстура красного дерева. Мой взгляд скользнул ниже, к местам крепления массивных опорных ножек. То, что я увидела, заставило меня задержать дыхание. Мастер собрал этот тяжеленный предмет мебели без единого железного гвоздя, без металлических скоб и стяжек, которые со временем ржавеют и разрушают породу изнутри. Узлы были врезаны друг в друга по сложному принципу "ласточкиного хвоста" и надежно зафиксированы скрытыми деревянными шипами. Геометрия стыков поражала своей хирургической точностью – дерево просто вросло в дерево, образовав неразрушимый монолит, который не повело и не рассохлось за целый век стояния в неотапливаемом срубе.

Глядя на эту честную, вечную работу, я вдруг отчетливо, до звенящей ясности поняла, почему мой бывший муж годами маниакально бредил заимкой Рыжий Камень. Валентин со своим профессиональным эстетским нюхом знал, что здесь кроется подлинный Святой Грааль столярного искусства.

И именно в эту секунду сравнение оказалось предельно безжалостным. Я стояла перед творением человека, который вложил в этот стол свой пот, мозоли и гениальность, чтобы оставить след в вечности, спрятавшись от репрессий и чужих глаз в глухой тайге. А мой бывший муж променял свой собственный дар и свою надежную семью на пластиковые, фальшивые интерьеры Инги. На узкие итальянские пиджаки, в которых невозможно нормально вздохнуть, и на лицемерные улыбки инвесторов, предлагающих ему стругать гробы из эко-шпона ради модной повестки. Валентин всю жизнь панически боялся морщин и естественного увядания, но в итоге сам превратился в суетливого, жалкого старика, тщетно бегущего за чужой молодостью. На фоне этого мертвого, но монументального дома его эгоизм казался невыносимо мелким, словно горстка пыли на ветру.

– Нашел, – низкий голос Славы нарушил тишину, выдернув меня из размышлений.

Инспектор обошел стол кругом и присел на корточки у дальней, слабо освещенной стены. Я шагнула следом, направляя луч фонаря в указанную сторону. В глубокой, специально оборудованной нише между мощными нижними венцами сруба стоял тяжелый сундук. Он был сколочен из толстых дубовых досок и густо окован потемневшим, кованым железом. На массивных металлических петлях висел крупный, насквозь проржавевший амбарный замок.

Слава поставил свой карабин, прислонив его к бревенчатой стене, и стянул с плеч выцветший брезентовый рюкзак.

В дешевых криминальных сериалах герои лихо сбивают такие замки одним метким выстрелом или залихватским ударом ноги. В суровой таежной реальности всё подчинялось неумолимым законам физики и физиологии. Стрелять в закрытом деревянном помещении по каленой стали – значит гарантированно получить непредсказуемый рикошет свинца прямо в лицо или грудь. А бить ногами или руками Слава просто не мог. Его старые протрузии в пояснице после вчерашнего марш-броска по торфянику стягивали спину тугим, жестким корсетом боли. Ладони под марлевыми повязками представляли собой содранное кровавое мясо от работы с нейлоновым паракордом, когда он вытягивал обезумевшую Ингу из трясины.

Инспектор молча расстегнул клапан рюкзака и достал компактную, тяжелую металлическую монтировку-гвоздодер – стандартный и незаменимый инструмент для долгих лесных рейдов. Он взвесил холодный кусок металла в руке, невольно поморщившись от контакта жесткого железа с бинтами.

– Свети сюда, Анфиса. Оба фонаря давай, мне нужны обе руки, – скомандовал он, не оборачиваясь.

Я положила свой фонарь на крышку сундука, зафиксировав его так, чтобы луч бил прямо на замок. Фонарь Славы я взяла в свою забинтованную руку, освещая рабочую зону сверху.

Слава залез свободной рукой в боковой карман штормовки, вытащил запасную плотную флисовую шапку и туго намотал ее на ребристую рукоять монтировки. Это создало мягкий буфер для его обожженных, травмированных ладоней.

Он не стал бить наотмашь. Он действовал через геометрию и рычаг. Вставив раздвоенный конец гвоздодера точно в узкий зазор между проржавевшей дужкой замка и кованой петлей сундука, инспектор уперся левым коленом в деревянный пол. Мышцы на его широкой спине буграми вздулись под мокрой от утреннего снега тканью куртки. Слава навалился на инструмент не кистями, а всем предплечьем, вкладывая в нажим массу своего стокилограммового тела.

В стылой тишине заимки раздался громкий, натужный скрежет трущегося, сопротивляющегося металла.

– Давай, старая железяка. Не упрямься, – глухо, сквозь плотно стиснутые зубы выдохнул инспектор. На его лбу, несмотря на минусовую температуру в помещении, выступила крупная испарина.

Он немного изменил угол наклона, перехватил рукоять и навалился еще раз, с коротким, сиплым рыком выталкивая воздух из легких. Каленая, но изъеденная вековой коррозией сталь не выдержала мощного рычага. Раздался сухой, хлесткий щелчок, удивительно похожий на звук ломающейся толстой кости. Толстая дужка замка лопнула пополам. Слава тяжело, прерывисто выдохнул, отбросил монтировку в сторону и стер пот со лба рукавом куртки. Изувеченный замок с глухим стуком упал на половицы, подняв еще одно облачко серой пыли.

Мы замерли над сундуком, восстанавливая дыхание. Свет двух диодных лучей скрестился на потемневшем дереве крышки.

– Готова? – спросил Слава, поднимаясь с колена и глядя на меня снизу вверх.

Я коротко кивнула, не в силах произнести ни слова из-за пересохшего горла.

Инспектор подцепил край массивной деревянной крышки неповрежденными фалангами пальцев и с усилием откинул ее назад. Ржавые внутренние петли протяжно, жалобно застонали, но поддались.

Я наклонилась вперед, направляя луч света прямо в недра открытого тайника.

Внутри не было пошлого блеска золотых червонцев, потускневшего столового серебра или россыпей самоцветов, за которыми обычно охотятся легкомысленные искатели приключений из дешевых романов. Содержимое сундука представляло собой нечто гораздо более важное. До самого верха он был плотно забит стопками, тщательно и педантично обернутыми в толстую, пожелтевшую вощеную бумагу. Эта умная, продуманная пропитка уберегла целлюлозу от малейших перепадов влажности, надежно законсервировав ее на сто лет.

Слава осторожно, кончиками пальцев развернул верхний сверток. Вощеная бумага зашуршала сухо и ломко.

Под ней обнаружились толстые тетради в грубых, потемневших кожаных переплетах. Рядом лежали свернутые в тугие тубусы листы плотной кальки, перевязанные пеньковой бечевкой. Но главным визуальным сокровищем были деревянные лекала. Идеально выточенные, отшлифованные до шелковистого матового блеска образцы уникальных мебельных узлов, пространственных замков и сочленений. Это была подробная, осязаемая энциклопедия гениального мастера, аккуратно систематизированная и сохраненная для будущих поколений.

Я опустилась на колени рядом с инспектором. Осторожно, стараясь действовать только кончиками пальцев, свободных от испачканных кровавых бинтов, я коснулась холодного, потрескавшегося кожаного переплета верхнего дневника.

Потянув тетрадь на себя, я открыла ее на первой попавшейся странице. Бумага оказалась плотной, шероховатой на ощупь. В свете фонаря четко проступили выцветшие синие чернила. Почерк был твердым, размашистым, с сильным нажимом пера. Вся страница была испещрена сложнейшими геометрическими расчетами распределения веса для спинки стула, а на полях имелись мелкие пометки о времени сушки древесины в различных погодных условиях.

Я перевернула страницу. Там не было формул. Там был короткий, обрывочный текст, похожий на крик души человека, запертого в одиночестве. "Они забрали мастерскую в городе. Сказали, что мое ремесло – буржуазный пережиток, не нужный новому миру. Но дерево помнит всё. Дерево не терпит суеты и лжи. Я сохраню это здесь, пока не придет тот, кто сможет понять разницу между топором палача и резцом творца".

От прочитанных слов по спине пробежала ледяная, колючая дрожь.

В эту самую секунду я в полной мере, всем своим существом осознала масштаб того, к чему мы прикоснулись. В моих израненных, ноющих от постоянной боли руках сейчас покоились миллионы рублей. Целое состояние для любого амбициозного коллекционера или крупного мебельного синдиката. Это был тот самый куш, ради которого Инга лезла в смертельное торфяное болото, надеясь монетизировать чужой талант, и ради которого мой бывший муж добровольно пустил свою собственную жизнь под откос.

– Ну вот и всё, Спицына, – голос Славы прозвучал в тишине заимки гулко и весомо. Он смотрел на стопки вощеной бумаги, чуть прищурив глаза от отраженного света фонаря. – Твой бывший мужик за эти тетрадки душу бы дьяволу продал не торгуясь. Закрыли мы этот гештальт.

Я медленно закрыла кожаный дневник и положила его обратно поверх стопки. Мои руки больше не дрожали. Взгляд сфокусировался на пыльных половицах. Тайга отдала нам свою главную тайну, но настоящее испытание – решить судьбу этого наследия и вынести его обратно к цивилизации – только начиналось.