Текст книги "Второй выстрел"

Автор книги: Вера Белоусова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

– А кот здесь при чем? – снова вылез я.

– Как – при чем? Это же я его запустила. Без плана, по вдохновению…

– Если, как вы говорите, по вдохновению, – негромко заговорил Мышкин, – то почему у вас с собой оказался наркотик? И вообще – откуда он у вас?

– Я нашла… недели за две… у Сони. И спрятала. Она искала, весь дом перерыла, но на меня не подумала. Привыкла, что я в ее дела не лезу. А я-то давно уже лезла… Я сунула его к себе в сумку и так с тех пор и ношу… носила… Сперва думала – может, мне самой пригодится. А потом поняла – нет, нельзя… Нуда… это я уже говорила…

Она помолчала, потом тряхнула головой, как бы отгоняя сон, и заговорила снова, запинаясь и устало растягивая слова:

– Ну вот… Запустила кота… Бегали… А она по телефону говорит: «Мне кажется, я догадалась»… И… и вот…

– Марфа, – прошептала моя мать, – но как же…

– Ах, Лена, ты не понимаешь! – поморщилась Марфуша, и это, безусловно, был бунт – впервые за много лет. – Не можешь понять. Разве тут только страх? Тут другое… Я… Я ее ненавидела, вот что… Этот тип, знаешь… Баба до мозга костей… Мужики, конечно – хвостом… Все то, чего во мне никогда не было… И Сонька моя бедная вышла такая же… недоделанная. Сначала я на эту девку надеялась, думала – может, Сонька увидит, что к чему, и сама отойдет, остынет. Ну, попереживает, конечно… но справится – она ведь гордая… Ничего я, дура, не понимала. Потом смотрю – все только хуже, только хуже стало, только хуже… Из-за нее… еще хуже…

Снова наступила совершенно невыносимая тишина. И снова заговорила Марфуша:

– А потом, в гостиной, слышу – один говорит другому: «Папаши нет, теперь сыночку свидания назначаем». Тут я поняла, кому она сказала, что догадалась… Ну, в общем, так. Следующий номер был Володя. А это уж я никак не могу… С теми-то мне было проще, – с ужасающей откровенностью пояснила она. – Они-то были враги. И мне враги, и Соньке… и вам обоим, – она посмотрела на нас с матерью, – хоть вы и не понимаете… Значит, выходило так: не догадается – уеду, догадается – значит, так тому и быть. Ну вот… Как вышло – так вышло…

– Это ты звонила в день похорон? От имени Соньки?.. – зачем-то уточнил я.

Марфуша кивнула:

– Голоса-то у нас похожи…

– Не понимаю, – еле слышно проговорила мать. – Что же ты, так и собиралась скрывать… про Соньку?.. Всю жизнь?..

– Я собиралась исчезнуть, Лена, – сказала Марфуша. – Просто раствориться, исчезнуть… навсегда.

– Я стала бы тебя искать… – пробормотала мать.

– А я бы оставила записку. Тебе. Что Сонька не хочет со мной жить и уехала в другой город, что я жива-здорова, просто уезжаю и прошу меня не искать… Как-нибудь так…

– Ты думаешь, я бы на этом успокоилась?

Марфуша взглянула на нее как бы в недоумении, вдруг закрыла лицо руками и прошептала:

– Не знаю…

ГЛАВА 20

– И вот что любопытно, – сказал Мышкин, поставив передо мной чашку кофе и устраиваясь в соседнем кресле. – Ведь, по сути дела, все ключи с самого начала были в наших руках. От нас требовалось одно: правильно прочитать – книгу ли, слово ли… Казалось бы – как просто…

– Ан нет… – подхватил я. – Выясняется, что все можно прочитать по-разному. «Асфоманты» – они же «фантомасы». «Фауст» – история самого Фауста и тут же, конечно, история Гретхен. Не говоря уж о «Первой любви»…

Разговор этот происходил в квартире у Мышкина – в тот раз я был у него в гостях впервые. Квартира состояла из комнаты и кухни – маленькая, аккуратная, вроде его же машины, и точно так же навевавшая вопрос, как он в ней помещается. Когда он сидел в кресле, его ноги перечеркивали комнату почти пополам. Потолки, правда, были довольно высокие, поэтому комната немного напоминала колодец.

Мне нужно было кое о чем его спросить.

– А знаете, что меня удивляет… – приступил я. – Вот вы, я вижу, считаете это дело законченным. Раскрытым то есть. А выстрелов-то все-таки было два. Икса-то мы так и не обнаружили. Что нам про него известно? Что он – один из этой гнусной компании? И все? Ни имени, ни лица. Никто не пойман, никто не наказан. Ничего не знаем и теперь уж, наверное, никогда не узнаем.

– Боюсь, что так… – печально покивал Мышкин.

– Ага, значит вы согласны! – прицепился я. – Тогда растолкуйте мне вот что. Мы с вами выяснили, кто такой игрек и кто убил Ольгу. Ну и что? Я хочу сказать – что от этого изменилось для службы безопасности? Все как было, так и осталось. Чего же они в таком случае опасались? К чему были все эти страсти-мордасти – запреты вашего начальства, рассказы Андрея про завещание, попытки меня «нейтрализовать»? Зачем?

Почему-то мне казалось, что я поставлю его в тупик. Однако ничуть не бывало.

– А вот тут вы не совсем правы, Володя, – спокойно проговорил он. – Я кое-что предпринял. Готов спорить, что про этих… про асфомантов мы больше никогда не услышим. Они засвечены, понимаете? За-све-че-ны. Эту карту уже не разыграешь. Проиграна. Можно, конечно, заняться ликвидацией посвященных… Но это уж больно… непросто… Мало ли кому мы успели обо всем рассказать! Впрочем, я уже отнес материал в одну газету, проверенному человеку… э-э… на всякий случай.

Я взглянул на него не без восхищения. На вид такой неприспособленный, не от мира сего, а надо же – как сориентировался!

– Не говоря уж о том, что вся схема всплывет на суде, хоть это и долгая история… Так что с этими не вышло… – продолжал Мышкин. – Может, конечно, вскоре кто-нибудь другой появится. Такое возможно. Но это уж будет другая история. Тут уж ничего не поделаешь… И потом… Идею-то они теперь, конечно, усвоили, но где взять второго такого организатора?.. Не так просто…

Мы помолчали.

– Как вы думаете… – начал я, отхлебнув кофе. – Почему Сонька… почему она говорила о двойном предательстве?

– Потому что один раз она предала – вольно или невольно – вашего отца, сообщив асфомантам разгадку анаграммы, а второй раз предала асфомантов, сообщив об их планах вашему отцу и, надо думать, понимая, к чему это поведет. Не смотрите на меня так удивленно, Володя. Что до меня – то я убежден, что террористов необходимо обнаруживать, разоблачать и карать, но я же не о себе говорю, а о Соне. Я пытаюсь восстановить ее логику. Видимо, все это мучило ее не на шутку. Но главное, я думаю, все-таки не это. Хуже всего было то, что она сама описала, назвала словами… Она чувствовала себя лишней. Третьей лишней. И не только… Лишним персонажем. Ей казалось, что она вообще лишняя, совсем…

– Это потому, что я – скотина, – с горечью проговорил я. – Все это происходило у меня под боком, а я ничего не замечал. Был, видите ли, занят! Отвлекся!

– Не думаю, Володя, что мы могли бы что-то изменить… – Мышкин задумчиво покачал головой. – Что ж… Впредь будем стараться не выпускать никого из близких из поля зрения…

Он сказал: «мы», как бы разделив со мной вину – без всяких на то оснований. Я это оценил. Оставался последний вопрос – совсем уж дурацкий. Я чувствовал, что дурацкий, но все-таки спросил.

– Еще я вот чего не понял… Помните, моя мать говорила про Марфушу и отца?.. Про то, что она его всегда любила?..

– Помню, – кивнул Мышкин. – Но я, Володя, знаете, не психолог…

– Да нет, я о другом! Почему мать говорила в первом лице? «Ненавижу», «люблю»… Я думал, это она про себя…

– Ах, это!.. Это цитата, Володя… – пробормотал Мышкин, отводя глаза. – Стихотворение Катулла. «Ненавижу и люблю… Как это так – ты, может быть, спросишь. Не знаю. Но чувствую так – и страдаю…» Примерно так…

Я смутился. Но он смутился еще сильнее. Ему совсем не хотелось уличать меня в невежестве, не хотелось обижать даже ненароком. И это я тоже оценил…

В тот же вечер мы с матерью сидели вдвоем в гостиной и старательно беседовали о посторонних предметах. Мы боялись друг друга травмировать. В результате беседа наша напоминала не то бег с препятствиями, не то стершуюся местами магнитофонную ленту. Во время очередной паузы дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошел Саша. Все наши усилия тут же пошли насмарку – в руке у него была газета. Разумеется, та самая. С совершенно непроницаемым видом он подошел и протянул ее мне.

– Прошу прощения, – произнес он каким-то чудным, механическим голосом, начисто лишенным интонаций. – Я взял ее у вас в комнате. Я подозревал вас. Все это время. Из-за Кроноса. Я ошибся. Прошу прощения.

– Прощаю, – величественно кивнул я. – А откуда вы вообще узнали про газету?

– Я видел, как Ольга над ней сидела. А потом увидел, что вы с ней тоже носитесь. Вы пару раз с ней к столу выходили. И заголовок… про асфомантов. Я подумал – там что-то важное, может, какой-то ключ… И взял. Извините.

Сквозь внешнюю непроницаемость Саши сквозило адское смущение.

– Да ладно вам, Саша. Все в порядке. Проехали, – сказал я.

Он развернулся, как солдат на параде – налево, кругом! – и вышел из комнаты.

– О господи! – вздохнула мать. – Шерлок Холмс! Сам вроде нашего Петьки!

И все-таки его приход сделал свое дело. Глупо было возвращаться к светской беседе. Мы заговорили о том, что нас действительно занимало. Ведь когда назовешь вещи своими именами, то становится как-то… легче…

Ну вот. Очень странно, но я добрался до конца. Никак не думал, что доберусь – теперь-то уже можно признаться. А потом как-то увлекся, втянулся… Понравилось. Писать понравилось, процесс, а не результат. С последним – сложнее… Перечитал первый раз – вроде неплохо, потом второй – все не то и не так. Третий – вроде опять ничего. Тут я понял, что надо завязывать и оставлять все, как есть. Хотел дать почитать Машке, но не решился. Там ведь про нее тоже написано. И вообще…

И вот теперь я пытаюсь понять – помогло мне мое сочинение или нет? Сказать трудно. Скорее пока нет. Пожалуй, даже наоборот, и это нормально. Я ведь все заново раскопал и разбередил. Надо подождать, пока все уляжется.

Есть тут еще один момент. Пока этот текст лежит здесь, у меня на столе… это все еще часть моей жизни, вроде дневника или мемуаров… Что-то сугубо личное. Вот если бы он начал самостоятельную жизнь… Иными словами, если б его напечатали… Я бы увидел его на прилавке, в ярком переплете с какой-нибудь дурацкой картинкой… Вот тогда, я думаю, мне бы полегчало. Тогда эти страсти стали бы не событиями моей жизни, а сюжетом. Одним из множества других, изложенных в книжках с яркими обложками.

В общем, чего темнить… Я уже показывал его издателям… Сказали, ничего, годится, только надо бы упростить, поубирать цитаты. «Фауста», говорят, никто не читает… «Первую любовь» хоть в школе проходят, а «Фауста» уж точно никто не знает. И оперу не слышали…

А Мышкин советует оставить все, как есть. Он читал, говорит – понравилось. Если, конечно, не лжет – по доброте душевной…