Текст книги "Васюган — река удачи"
Автор книги: Вениамин Колыхалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
– О моей жизни книгу можно написать.
Не раз приходилось мне слышать подобное высказывание собеседников.
Прилетели на месторождение. Пробираемся по тягучей грязи к блочно-кустовой насосной станции. Ремонтников давно поджидают Валерий Тимофеевич Шегай, заместитель начальника базы производственного обслуживания, и Марат Габдулловнч Тахавов, начальник цеха поддержания пластового давления. По их перепачканным рукам видно, что они уже «добирались до души» 62 подпорного насоса, не желающего гнать сеноманскую воду с должным усердием. На металлическом полу клубками серых змей лежит веревочная сальниковая набивка. Механик Хохлов поясняет:
– Для насосов с малыми оборотами вращения идет пеньковая сальниковая набивка. Для высокооборотных насосов, да вдобавок работающих в горячих средах, применяют асбесто-графитовую.
Шегай широкоскулый. При улыбке и без того узкие щелки глаз почти закрываются. Шляпа не может пригнуть его дегтярно-черные кучерявые волосы. Они пружинисто встают на крупной голове, сбегают на крепкую короткую шею. На светло-коричневом лице между гладких лоснящихся щек – некрупный приплюснутый пос. Во время туристической поездки по Японии Шегая признавали «за своего», заговаривали с ним по-японски. Несколько раз через переводчика приходилось разубеждать желтолицых островитян: я не японец – советский кореец. Хозяева страны недоуменно смотрели на туриста.
Родился Валерий Тимофеевич в Узбекистане. Детство и отрочество провел в Казахстане, три года учился там в корейской школе. В Сибири с шестнадцати лет. Как тесен все же мир! Узнаю, что Шегай закончил одно из старейших ремесленных училищ Сибири – Томское горнопромышленное – ныне СПТУ № 1. В нем учился и я, овладевая специальностью слесаря по ремонту промышленного оборудования. На одном заводе – Томском электромеханическом – проходили практику. Позже на этом заводе Шегай был начальником пятого цеха. Вот я-то имею полное право принять Шегая «за своего».
Произвели в подпорном насосе уплотнение сальников. Включили. Смотрим на манометр. Давление поднялось до шести атмосфер. Минут пять стрелка дрожит на этом делении и начинает уклоняться влево. Давление падает. Сальниковую набивку выдавливает. Веером разбрызгивает воду.
Пришлось делать разборку капризного насоса. Позже механик Хохлов в рабочем журнале запишет: «При вскрытии насоса подпорного обнаружено: вал насоса лопнул со стороны муфты в районе шейки сальника». Обнаружили трещину – заводской дефект. Надо производить замену вала.
«Консилиум» специалистов решает: можно ли без подпорного насоса включить главный. По рации из Пионерного центральная инженерно-технологическая служба торопит: включайте! Шегай и оператор станции Марина против. Девушка, видно, любит ловить свое изображение в зеркальцах: одно на маленьком подоконнике возле гаечного ключа и трехгранного напильника, другое– на рации.
Все собрались около технологической схемы насосной станции. Выясняют, какие вентили надо перекрыть. В большом насосе не так давно была произведена сборка зубчатой муфты и кожуха, центровка индикатором. При включении сработала автоматика, указывая на перегрузки. Мастер из цеха автоматизации производства – длинный, сутуловатый мужчина – торопливо бегал от щитка к щитку, следил за лампочками, показаниями многих приборов. Видно было, что он остался доволен всей сложной службой охраны и контроля работы центробежного насоса. Приборы не подводили. Своевременно срабатывало реле защиты. Пришлось воспользоваться запасным насосом. Резервный не подвел. Все меньше и меньше стало выплескиваться сеноманской воды через горловины многокубовых емкостей-булитов.
Блочно-кустовая насосная станция с гудящим агрегатом, вздрагивающим полом, короткими крутыми лестницами, вентилями, оплеткой труб, поручнями по бокам узких коридорчиков, походила на речное судно, невесть как попавшее на земную твердь. В трубах шла напряженная работа воды. Большая туша центробежного насоса хотя и дышала ритмично, но надо было скорее сменить вал подпорного – его меньшого брата.
Я помогал держать на весу диск. Шегай меткими сильными ударами кувалды бил по короткому стальному пруту, поставленному на торец вала. Удары наносились точнейшие. Ни разу инструмент не пошел юзом. Смотрел на «чистую» работу Валерия Тимофеевича и думал: не вдруг найдешь такого молотобойца для кузницы. Он слесарничал на томской ГРЭС-2 и, видно, успел «набить руку», обучиться меткости ударов. На той электростанции несколькими годами раньше мне довелось работать монтажником-верхолазом. Наши жизненные дороги пересекались.
В горнопромышленном училище, из стен которого мы вышли, мастера производственного обучения давали дельные навыки, учили не робеть перед металлом, по-свойски расправляться с ним при помощи напильника, ножовки, сверла и зубила. Учебник предлагал: на зубило надо надевать резиновую предохранительную накладку. Но мы на практических занятиях не пользовались охранным резиновым кругляшком. Заживали одни ссадины, появлялись другие. Но с каждым днем вернее и метче были наши удары. Нас вели к истокам слесарного мастерства, надеясь, что мы не спасуем впоследствии в заводских, фабричных цехах.
Сейчас была аварийная ситуация. Не без удовольствия наблюдал, как мастерски, деловито выходили из нее командиры производства и слесари-ремонтники. Надо было скорее ликвидировать разрыв в цепочке труда, наладить ритмичную работу насосов. В настоящее время ремонтниками были все: А. Е. Береговой, старший мастер центральной базы производственного обслуживания, М. Г. Тахавов, возглавляющий цех поддержания пластового давления, мастер Хохлов и заместитель начальника базы производственного обслуживания В. Т. Шегай. Проворнее всех «шаманил» над насосом А. В. Брагин. Казалось, в небольшом, слаженном оркестре, где хорошо сыгрались музыканты, Брагин был и за дирижера, и успевал управлять ударным инструментом. Барабанными палочками мелькали в его широких мускулистых руках молоток, гаечный ключ.
К ночи запустили подпорный насос. Давление показывало заданное число атмосфер. Со спокойной совестью возвращались в поселок, расходились на ночлег по вагончикам.
Утром на вертолетной площадке шли разговоры, далекие от ремонта. Вспоминали начало строительства Пионерного. На стрелы крапов, столбы ЛЭП, крыши балков садились глухари и куропатки. В жаркую пору в ремонтные цеха заползали змеи, искали прохладу в углах, под станками…
Вертолета все нет.
– Вот так, случается, сидишь часами, – рассказывает Хохлов, – считаешь на вертолетке от безделья бревна, скобы. Однажды пять часов ждал вертолет возле разведочной скважины. Ягода рядом, наелся досыта. Из-под бревен ящерица выползла. На первое ее комарами накормил. На второе жука разорвал. Надоело мерять бревна вертолетки ногами, на руках по ним прошелся. Тогда легкой атлетикой, гимнастикой занимался… Безделье тяжелее любой самой нудной работы.
Тема разговора меняется почти каждую минуту. Не помню кто, кажется, Брагин, вспомнил, как наше изречение: «Кто старое помянет, тому глаз вон», англичане перевели: «Феноменальная память ухудшает зрение». Добавляю:
– Французы тоже умеют творить «чудеса перевода». «Ах вы сени, мои сени» перевели: «Вестибюль мой, вестибюль». Слова из песни «И кто его знает, чего он моргает» – «Никто не знает, что у него с глазом».
Шутки шутим, как видите…
Получаем последнее сообщение: вертолет прилетит через час. Идем по протоптанной тропинке к факелу. Справа остается недавно смонтированная дожимная насосная станция.
Явственно начинаем различать гудение пламени. Вот за леском показался большой гривастый огонь. Он кажется распятым на высокой Т-образной трубе. Бьётся, старается отделиться от своего черного креста, не в силах преодолеть его адского притяжения. Вокруг метров на сорок обгоревшая земля, обрызганная густыми выбросами липкой сажи.
Не могу без глубокой сердечной грусти смотреть на подобное зрелище. Видел много раз, как понапрасну сжигают газ на тюменщине и на томской земле. Слишком медленно у нас строятся газопроводы для его утилизации. Мы не выводим на широкую дорогу отечественной индустрии этих многочисленных «попутчиков», позволяем им денно и нощно самосжигаться, улетучиваться миллионами рублей.
Вокруг факела свой микроклимат. В большом радиусе постоянного тепла мы наблюдали пришедшее в мае лето: поднялась трава, зеленели хвощи, кипрей. Собирался зацвести шиповник. Низкорослые березки успели покрыться листочками с ноготок…
Потом, когда под вертолетом проносились сухие гривки леса, станки-качалки, плотностоящие домики-вагончики, опоры ЛЭП, я неотрывно смотрел на привораживающий огонь факела. Он походил на широкую оранжево-красную ладонь, посылающую всем нам, сидящим у окошек ревущей машины, земной прощальный привет.
Летим в сторону Васюгана – счастливой, удачливой реки.
Вахтовик Комель
1
Весна надвигалась споро и неотвратимо, как старость на человека, которому перевалило за шестьдесят. Короткие пригревы марта не могли расшевелить дремотную землю. Зато апрель отсалютовал крупной капелью, рьяно набросился на снега, давил их, уплотнял, сплошь покрывая ломкими проточинами. Недавно грузные, стерильно-белые сугробы стали войлочно-грязными, но не настолько, чтобы не разглядеть на них занесенные ветрами семена припольных сорняков и трав.
Тонюсенькими ручейками марева переливчато текла с пригорков измельченная в пар дорогая влага полей. На клочках подсохшей соломы сидело суетливое с вес ной воронье, усердно выискивая разбухшие зернинки. Густо-синее небо отпрянуло от земных пределов, раздвинув призрачные горизонты.
Нежданная распутица скоренько распустила на свободу большие и малые дороги. Расползлись они по черной земле с нетерпеливой порывистостью отпущенных на волю пленниц.
Пока взрывчатая сила тепла всколыхнет на деревьях, кустарниках почки, пройдет недели две-три. Незаметно и молча весна будит их для повой жизни. Вербняк по краям петлястой околопольной дороги стоит облитый матовым светом красиво нанизанных на ветки лампочек– верб. Апрельское напористое солнце поднимает с коленей сухую, пригнутую недавно снегами траву, она шевелится над кудлатыми кочками. По стеблям вяло ползают букашки, стараясь попасть на солнечную сторону.
Справа, метрах в двухстах, вздутая водой Томь. Изредка средь оживленных деревьев мелькнет сероватая чистина плеса, противоположный пойменный берег с пятнами живучих тальников. И снова перед глазами тонкоствольный лесок, раскидистый чернокорый черемушник, иглистый боярышник, заросли желтой акации с сухими крылышками раскрытых тонких стручков.
Хочется во все глаза смотреть на лес, на широкое море полевой земли, перепаханной с осени, лежащей графитовыми пятнами среди спрессованных ноздреватых сугробов. Свету вдосталь и мир открыт беспредельно, по в голову лезут неотвязные мысли: вдруг это твоя последняя весна… всякое может случиться… уходят близкие люди и быстро уходят… кого рак валит, кого инфаркты, схватывая сердце цепкими клешнями… для кого-то автомобиль горем стал… Мало ли что каждодневно случается на бесчисленных житейских перекрестках. Вот и гляжу жадно, ненасытно на каждую земную складку, на всякую гибкотелую травинку, склоненную под шильцами сосулек. Много еще будет разлито по земле неучтенного запаса света, но тот свет будет предназначен для других глаз. Сегодня он твой, поэтому снова потянуло испытать наслаждение от манящей дороги, от разгонных ливневых потоков солнца. Ему, неведомо когда и кем коронованному, долго править неспокойным миром, раздумчивой природой. Оно никогда не бывает во гневе, всесильно, мудро и работяще.
Вышел в путь с рассветом. Тонкие льдинки, окантованные по краям белыми трещиноватыми полосами, стеклянно крошились под крупной насечкой кирзовых сапог. По армейской привычке ношу обувь на размер больше. В тесные сапоги разве втиснешь ноги, запеленатые в мягкие байковые портянки? В рюкзаке румяный каравай, завернутый в чистую тряпицу, термос с густым чаем, брусочек вынутого из тузлука сала, морковные пироги и несколько луковиц.
С наступлением весны плохо работалось. Не было на сердце тяжелой неизбывной тоски. Но и не светилось особой радости. Просто с движением соков двинулась упругими толчками кровь. Удары сердца передались ногам. Зудко сделалось им от предчувствия скорой дороги.
Из всех существующих на земле скоростей предпочитаю шестикилометровую в час: мой пеший ход. Каждый шаг преодоления земного пути достоин благословения, того истинно русского, возвышенного, коим благословляли и посох, и степную былинку, и алмазную крошку-звезду. Не всякий идущий осиливал путь. Но всякий, осиливший его, прибавлял что-то миру и своей душе.
2
Вчера останавливался на ночлег в деревне Бобровке у знакомого вахтовика – скуластого, большебрового парня. Глаза у него маленькие, зеленоватые, прыткие, по-крестьянски все видящие и понимающие. Левый слегка обесцвечен полукруглым бельмом. Испещренные мелкими, радужными точками зрачки почти не блестят, придавая лицу мертвенное выражение. Но когда, окаймленные плотными, прямыми ресницами, глаза начинают торопливый бег, кажется, они собираются взлететь на крепких изогнутых крыльях землистых бровей.
Звали вахтовика Тарасом. Носил он редкую фамилию Комель. Она подходила к его плотно сбитой комлеватой фигуре. Поставьте на попа тугой, наполненный мукой или сахаром куль, приладьте к нему короткие моги в штанах из черного сукна, водрузите глобусообразную, давно не стриженную голову, опустите по бокам волосатые руки – и можете мысленно представить великого знатока совхозной техники.
Редко кому в деревне не пристанет сургучно-цепкая кличка. Приштамповали ее и к степенному Тарасу, хотя при его фамилии можно бы обойтись и без прозвища. По веселой прихоти деревенских остроумов Комель стал Сутунком, жена, соответственно, – Сутуниха, а два их чада – Сутунятами.
Жена Анна – совхозная доярка – полная противоположность главе семейства: суетлива, длинна, худосочна. Обладает той отличительной сухостью деревенской работницы, которая дает право предположить: отпущенный природой телесный материал был неэкономно употреблен на кожу, жилы и кости. Если Анна спешит за водой, крашеное коромысло и ведра несет порознь, особенно при ветре. Пробовала носить пустые посудины на дужках, но от резких воздушных порывов чуть не проплыла мимо колодца под железными гремучими парусами ведер. Осердясь, Тарас Иванович называет ее сухостоиной, оглоблей, дылдой, выструганной из корабельной сосны. Под тяжестью воды Анна скрипит и гнется, как мачта в бурю. Коромысло сильно пружинит, заставляя пританцовывать наполненные до краев ведра. Если вы подумаете, что женщина малосильна – ошибетесь. Тяжелые бачки с вареной картошкой и распаренным комбикормом для двух упитанных свиней Сутуниха ворочает с завидным проворством, успевая поддать гранитной коленкой любому из подвернувшихся сынков, если тот зазевается и не вовремя откроет дверь.
Она не сутула. Красивую голову вскидывает высоко и гордо, отчего сухая желтоватая кожа на горле натягивается до барабанной упругости. Лицо не бледно и не румяно, его словно подсвечивает слабонакальная лампочка. В Анне таится неиспользованный запас прочности и неучтенной бабьей силы. Если стукнет наотмашь похмельного Тараса Ивановича – подобное случается редко – то примерно одинаковое время муж чешет ушибленный бок, а Сутуниха – отбитый кулак.
Мальчишки в отца: стоят рядком, как бабки на кону – крепенькие, малорослые, с гладкими лоснящимися пузцами. Материнского в них – уши: круглые, оттопыренные, со странной конфигурацией ушных раковин, будто раскололи пополам грецкий орех, вынули хрустящую мякоть и прилепили пустые дольки на стриженные виски.
Когда цветасто и безвкусно одетая Анна ведет под руку в кино своего благоверного, обмундированного в хромовые начищенные сапоги, синий с широким поясом плащ и велюровую коричневую шляпу, то рядышком парочка походит на заглавную букву Ю из детской раскрашенной книжки. Вторая половина чуть ниже первой, но высокая тулья комковато сидящей шляпы слегка скрадывает подобный изъян.
В их высокопотолочной избе есть все: цветной телевизор, саморазмораживающийся холодильник, стиральная машина и «швейка». На крашеном полу горницы от стены до стены – малиновый палас. Ковры в сельских избах редко где увидишь брошенными под ноги, они покоятся на побеленных стенах. Это вам не какая-нибудь дерюжка, одного ворсу набито килограммов двадцать. По ворсу мастера ткацких дел пустили замысловатые узоры – один краше другого. Комели живут с обильным достатком. В избе кроме паласов и гобеленов у детских кроватей три матерых ковра. Под потолком самой большой комнаты – четырехступенчатая люстра с пластмассовыми, под хрусталь, висюльками. Случается, баловники-детки запустят нечаянно в люстру мячом, она не звенит – шуршит, как крошево льда по заберегам.
На пухлых подушках, под наклонно повешенным зеркалом, на коврах и гобеленчиках – произведения вышивальщицы Анны. Особенно удаются ей на рисунках кошки. Ничего, что вместо продолговатых кошачьих глаз по два бордовых или голубых крестика, пипетка носа искривлена от нитяной набивки, хвост походит на беличий. Кошку все же можно принять за кошку – не за волчонка или пуделя. Есть на рисунках девочка с мухомором в руке, подобие космической ракеты и олень, почесывающий отвилину рога о высокий пень.
Двор в хозяйстве Тараса Ивановича образцовый, чистый, просторный. Не будь покрыт новеньким смолистым тесом, сюда смело мог бы сесть вертолет. У бревенчатых стен бани, гаража, длинной стайки – тугие поленницы осиновых, березовых и сосновых дров. Причем каждая древесная порода занимает свое место в многокубатурном скопище печного топлива. К бане и стайке ведут неширокие, но без щелей, крепкие тротуары. Доски прибиты к поперечинам аккуратно – шляпки идут ровненько, словно дырки по ремню. Гвозди в дерево приглублены миллиметра на три, потому что Тарас Иванович снимал шероховатости рубанком, купленным в деревенском магазине, над дверью которого висит облупленная вывеска «Товары повседневного спроса». Нынче деревня повседневно запрашивает много. Кооперация зачастую бессильна перед натиском требовательных емких слов «надо… где взять?» Комель знает, где. Под навесом несколько рулонов рубероида, солидные стопы шиферных листов и оцинкованного железа, уложен на ребро силикатный кирпич. На седле сенокосилки пачка импортных электродов. Дышло сенокосилки оседлала расписанная самим Тарасом Ивановичем дуга. Слева от крыльца, на избяной стене, висят связки тонких и толстых веревок, ременные вожжи и неимоверно большой хомут. Если, конечно, позаимствовать лошадь у Ильи Муромца или Добрыми, этот хомутище подойдет к вые. На колхозных и совхозных лошадках, которые с годами выродились, такой экземпляр шорной работы повернется на шее, как бублик на пальце.
Поинтересовался у Комеля: применима ли в его хозяйстве подобная амуниция? Ухмыльнулся, хитро почесал за ухом и, взбодрив на кирпичном лице шустрые глазки, заметил:
– У всякой иголки свое ушко.
Столь мудрое высказывание требовало расшифровки. Сообразительный Тарас Иванович понял это но моему молчанию и вдумчивому выражению лица.
– Если у иголки ушко с пылинку, не буду же я туда дратву вдевать. В это ушко – он ткнул кургузым нальнем в войлочную окантовку хомута – надо вдеть добрую шею. Вопрос: есть ли такая шея в хозяйстве Комеля? Ответ: есть. Вечером сынишка-старшак пригонит с посева хозяина этой хомутины.
Впервые я познакомился с Тарасом Ивановичем два года назад. Стоял июнь – жаркий, с сухими, частыми грозами. С лесной стороны наплывал на поля, на деревню Бобровку едкий слоистый дым пожаров. Томительно-напряженное сухогрозье продержалось недели две. Травы почти прекратили рост. Хлеба стояли вялыми. По земле ветвисто расползлись глубокие трещины.
В страшной духотище дня таилась взрывчато-опасная мощь. Казалось, голубо-серые небеса, как огромный купол стратостата, уже до отказа наполнились сжатыми газами, они вот-вот поднимут иссушенную землю и унесут ее невесть куда.
Душным вечером, сидя с Комелем на широком крашеном крыльце, я услышал за воротами тяжелый топот. В легком застиранном трико, без рубашки, хозяин в предвкушении радостной минуты улыбался и усердно чесал налитую барашковую грудь.
Он попросил меня зажмуриться, схватил за руку и, как слепого, вывел за ворота.
– Открой глаза.
На траве, будто вкопанное, стояло густогривое, большеголовое, большетелое, длиннохвостое чудовище лошадиного происхождения. На широкой – со столешницу – спине восседал довольнющий мальчишка, держа в руках похожую на вожжи, новую, сшитую на заказ, узду.
– Федюнька, поставь Малыша боком, – приказал сынку-первородку Тарас Иванович, не переставая любоваться мохноногим исполином и его личным пастухом.
Старшак исполнил желание отца. Неуклюжая шерстистая сила развернулась вдоль улицы и предстала во всей своей натуральной плоти. Толстенький Федюнька величественно смотрел в нашу сторону. Если бы Малыш не имел короткие, тумбообразные ноги, неохватную руками шею и туловище цистерну, он, слитый с седоком, походил бы на одногорбого верблюда. Вот горб зашевелился, сполз, как по круче, на землю и пролепетал сконфуженно «здрасьте».
Федюнька – ясноглазый парнишонок – покосолапил к отцу и передал ему узду-вожжину, вверяя сытую лошадиную силу.
– Каков, а? – восхищался тихим битюгом Комель, запуская пятерню под длинную рыжую челку. – Федюнька лестницу подставляет, когда скребницей его чистит. Любит, шельмец, почесуху, ох любит.
3
– Где вы откопали такое сокровище?
– Длинная история… в Салехарде… Я его в тракторную телегу пробовал запрягать – тянет. Пристроил к тележке оглобли, хомуток напялил. За милую душу топну кукурузной резки вывез. Управляющий говорит: давай его в тракторную бригаду определим, овса в совхозе вволю…
– Он у меня и от травы справненький.
Справненький стоял смирно, пошевеливая мясистыми ушами, отгоняя бойких паутов.
– Насколько мне известно, за Полярным кругом тяжеловозов не разводят.
На мое замечание Комель отреагировал тихой ухмылкой. Его огнеупорное лицо так и полыхало явным удовольствием от созерцания приобретенного битюга, сплошь покрытого густой мамонтовой шерстью.
– Одно меня гнетет, – посерьезнел Тарас Иванович, – пары ему для любви не находится. Такой ухажер любой нашей кобыленке вмиг хребет раскрошит.
Скрипнула калитка. Вошла Дина, видимо, слышавшая последние слова мужа.
– Внушала дурню: продай этакую гориллу. Вся польза – сенокосилку Малыш один таскает, пашет ли хо. Зато жрет за пятерых. Лучше бы нам вторую корову купить.
– Ладно, не ной, – миролюбиво перебил муж. – Будешь плакаться, сведу красавца в татарскую деревню, на колбасу перегонят. Одного ливера полбочки выйдет.
– Стой уж, – Анна так и произнесла стой, – колбаса, ливер. Две тыщи ухлопал на гориллу. Вот и вышло: телушка – не полушка и перевоз в триста рубчиков стал.
Хозяйка посмотрела осуждающе на мужа, полустрого – на меня: призывала во свидетели своих обличительных слов.
– Судовая инспекция два раза на самоходку наведывалась, – словно чему-то обрадовавшись продолжал, осклабясь, Комель. – По какому, грят, праву животину такую гигантскую везете вместе с едовым грузом?! Самоходка до Нижневартовска продукты доставляла. Пристроил я Малыша на другую посудину. Мы уже не по тюменской – по томской воде ехали. Сколотил Малышу громадный ящик-стойло, кузбаслаком с нижнего до верхнего угла написал – не кантовать! За нефтяное оборудование сошел работничек мой. Днем стоит в стойле, не мозолит глаза инспекторам речным, овес хрумкает. Ночью выведу его под звезды, любуюсь коньком, не налюбуюсь. Ночи северные куцые, отбеленные. Чем ближе к дому, тем сильнее отемнение стало на небеса находить. Хоть на час-два, да ночка… Еду, значит, дуюсь с командой в домино. По обским берегам бурлили уже сенокосы. На ярных, продуваемых местах – станы покосников: шалаши, палатки, тракторы, кони. Малыш в ящике дневал, не видел, но чуял своих сородичей за версту. Таким, бывало, громовым ржанием зайдется! Капитан даже сирену включал, глушил.
Анна ушла хлопотать по хозяйству. Тарас Иванович на время прервал рассказ, распахнул ворота, завел коня во двор. Шарахнулись испуганные кудахтающие курицы. Франт-петух, как и подобает настоящему рыцарю со шпорами, торопливо, но степенно удалялся от мохнатой громадины, следя за ней агатовой горошиной глаза.
Хозяин достал из погреба холодного, терпкого квасу – бесценный напиток в адскую духоту и жару, ощущаемую даже вечером.
– Он мне дороже машины, конек мой былинный, – прервав молчание, продолжил Комель. – От любого богатыря спина не прогнется. Сена, овса много ест – экий упрек! Да в наших поймах травы – певпрокос. Кошу на нем – сенокосилка гудит. Гребу – конные грабли порхают над кошениной. Пашу огород – лемех плуга, как весло воду рассекает… Спрашиваешь – почему в Салехарде тяжеловоз оказался? Сначала надо рассказать, какой черт меня в Заполярье занес. Я раньше дальше Томска никуда не выбирался. Приду на базар, расфугую мясо, накуплю в универмаге подарков и вертаюсь. Такой крестьянский мужичий характер: боишься землицу без присмотра оставить. От страды до страды – труды и труды. Совхозные. Свои. Помочи разные. Дело деревенское, почти семейное. Куму баню поможешь построить, свату погреб выкопать, сестре огород вспахать. Колесом работы, катом дела.
Давно нудил наш профсоюз: поезжай, Иваныч, на курорт. Большой выбор: Ессентуки, Сочи, Белокуриха. Ты, грят, пахарь-передовик, путевку бесплатную получишь. Вот горящая есть – в Гагры. Отвечаю: догорай она синеньким огоньком, путевка ваша, у меня поросята болеют, колодец чистить надо. Погреешь пузо на юге, зимой в нем черноморские валы ходуном заходят, если продуктами не запасешься. Профсоюз не отступает. Спрашивает: должен ты свой край родной знать? Отвечаю: должен. Тогда садись на прекрасный белый теплоход и ехай туристом до Салехарда. Двадцать ден все удовольствие займет. Кормят хорошо. Барышни в шляпках будут. Барышни, говорю, – это замечательно, только с моей ли рожей ущелкивать за ними?! Анька терпит, и то слава богу.
Уговорили все же. Двинулся родной край изучать. Сел в Томске в каюту теплоходную. Чистенько. Зеркала. Рукомойничек с патефонную головку. Повернешь – оттуда струйки тоненькие в раковину бегут. Хожу по палубе, пялю на все глаза. Никогда туристом не был. Такая тягота вскоре от безделья одолела, хоть в воду прыгай и по берегу домой шпарь. Хожу, об Аньке думаю. Вот она комбикорм запаривает. Вот пол подметает. Поехала в пионерский лагерь навестить ребятишек. Пригласила ветеринара к больным поросятам… Э-э-э, черт, – подумал запоздало, – ветеринар-то моложавый, холостой… ну, да ладно, поди, обойдется…
Последний десяток слов Комель произнес шепотом, заговорщицки, прикрыв плотнее сенную дверь.
– Услышит моя сухостоина – озлится. Она при людях смирная. С глазу на глаз боксануть может, если не по ней что… Так вот – жму в Заполярье. Не думал, что Обь такая бесконечная река. День за днем – вода и вода. Под Ханты-Мансийском обнажения скальные пошли. Потом лесотундра потянулась. Деревья угрюмые, будто в сиротстве росли… Ладно. Вот и Салехард – деревянный град. Расползлись туристы: кто рыбу покупать, кто меховые изделия. Деньжат я захватил порядком: песцов хотел купить жене на шапку и воротник или собольков. Наговорили мне, что этого добра в Салехарде – хоть пруд пруди. Вранье. Армяне, эти, правда, попадались часто. На базаре ранними помидорами торговали: по червонцу кило. «Креста на вас нет», – шептались люди, искоса поглядывая на смуглявых, и все же покупали золотую овощь.
Битюга я увидел возле водокачки. Парень-верзила подставил огромную сварную бочку, укрепленную на такой же огромной телеге, под черную гофрированную трубу. Стукнул в пыльное окошко водокачки. Из трубы с шумом засверкала струища. Долго лилась она в нутро безразмерной посудины.
– В какую артель водицу возишь? – спросил я парня.
– В самтрест. Не понял?
– Нет.
– Пить захочешь – поймешь.
Водовоз снова стукнул кулаком в раму оконца. Река так же быстро исчезла, как и появилась.
Стоял, примагниченный к великану-коню, к телеге-платформе и неимоверно вместительной бочке. Пошел следом за парнем, вспоминая начало крыловской басни: «По улице слона водили, как будто напоказ…»
Проезжали по глухому грязному переулку. Возле изб стояли большие и маленькие бочки, кадушки, фляги, бачки. Водовоз открывал кран, приваренный к торцу своей громадины, наполнял пустую тару.
– Вот и вся артель, – объяснил он. – Турист?
– Ага. Узнал как?
– Просто. В нашем городе таких полоротых не сыщешь.
– Конек твой больно приглянулся. Тепловоз – не конь.
– Конь мировой, да сенов ему не напасусь. Дорогонько столование обходится. Что заработаешь, почти все на прожор уходит. Пять копеек ведро воды. Можно бы жить, харчиться, но север рубли как из глотки кусок рвет.
И рассказал парень все. Как купил тяжеловоза на Дону. Как доставлял его. Заготовленное в первое лето сено по злобе сожгли. Бочку ломом пробивали. Раздумаешься так – что за народ?! Живет человек, пользу приносит, ему же пакостят.
4
Тарас Иванович усердно почесал крепкое, выгорбленное брюхо битюга.
– Вот у меня справа, в соседях, семейка живет. Молодые. Детей что-то бог не дает. Может, видел на улице парня: толстогубый, чернолицый, небритый, большеголовый? Его башкой можно тазики медные штамповать. Жена детинушку горячим раз в день кормит. И то не всегда. Чаще сам варит. Женушку от книжки не оторвешь. Раз Димка подсунул ей роман про Обломова. Она корочки книжные об его голову обломала. И все по-прежнему: жена в книжку глядит, муж кастрюлями гремит. Говорю соседу: подавайся на Север, там хоть в столовых будешь по-человечески питаться. А то баба-язва, да еще язву желудка наживешь.
Заглянул как-то Димка ко мне на огонек, плачется: «Жена – социально-опасный для меня человек: бьет. Сварит щи – рот полощи. Мне внушает: у тебя ума – тю-тю, всухомятку проживешь… А-а-а? Скажи, Тарас, верно это?»
– В каком месте лень в человеке отростки пускает? Моя жизнь тоже написана корявым почерком. Грамотешки– пуп заткнуть не хватит. По в работе! – Комель до покраснения сжал кулак, потряс в воздухе. – В работе, браток, меня не всяк переплюнет. Что тут в деревне было, когда узнали, что на свой Север подаюсь! Директор совхоза на газике прикатил. Издалека пошел в наступление.
– Тарас Иванович, ты «Ниву» не хотел бы иметь?
Смеюсь:
– У нас и так эти нивы кругом. Куда мне еще! Каждую зорюшку работы вволюшку.
– «Жигуленка» продашь, – клонит к своему директор. – Машину высокой проходимости купишь. Ведущие– все четыре колеса.
