Текст книги "Серапионовы братья. 1921: альманах"

Автор книги: Вениамин Каверин

Соавторы: Михаил Зощенко,Виктор Шкловский,Константин Федин,Всеволод Иванов,Николай Никитин,Михаил Слонимский,Елизавета Полонская,Владимир Познер,Николай Радищев,Лев Лунц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

ПОРУЧИК АРХАНГЕЛЬСКИЙ

I

По туго натянутому голубому небу медленно катился ослепительный шар. Горячий воздух тяжело налег на море, на песок, на сосны. Еще секунда – и все вспыхнет ярким пламенем, треща, как сухие ветки в жарко натопленной печи.

Медленные пары двигались по пляжу – вперед, назад и опять вперед. Голубое, розовое, фиолетовое, оранжевое, желтое, зеленое мелькало перед глазами и расплывалось шариками и полосками в воздухе. И снова – пробор за пробором, бант за бантом – бесконечная вереница гуляющих. Медленные пары сверкали кольцами, серьгами, браслетами, зубами.

Мудрецы, расположившись на скамейках, глубокомысленно вычерчивали на песке палками и зонтиками таинственные заклинания в виде мужских и женских имен и других фигур, смысл которых был недоступен пониманию непосвященного. И если неосторожная сандалия, промелькнув мимо скамейки, стирала архимедову запись, мудрец колдовал на песке снова, углубленный в решение неведомой никому задачи и слепой ко всему, кроме линий, избороздивших послушный песок.

Пригвожденная острыми солнечными лучами к песку, Наташа смотрела на море, на Петербург и думала, что град Китеж, наверное, был такой же из картона вырезанный, с колокольнями и стенами. А если закрыть глаза – от моря, от неба, от солнца отделяется тогда огромная и прозрачная глубина, прилипает к ресницам, мерно покачивается и проливается в тело. Наташа плыла высоко над землей, в безвоздушном пространстве, где нет ничего – бесконечная голубая пустота.

Одна в голубой пустыне неслась Наташа. Это только приснился ей странный город на берегу моря, летящий в неизведанные страны. И может быть, скоро исчезнет город. Достиг предела. Появились в нем странные люди. Хотят все разрушить. Хотят разрушить всех прежних людей, чтобы все стали новыми, ни на что не похожими. А люди уж и так разрушены – у кого ноги не хватает, у кого руки, а кто душу потерял. Так без души и ходит. А такой – без души – все равно что пулемет. Убьет сотню – и пойдет в ресторан, чаем запьет.

Поручик Архангельский встал со скамейки и подошел к Наташе:

– Наталья Владимировна, танцы начинаются.

Дирижер изгибался, дирижер подпрыгивал, дирижер хотел взлететь на воздух. Победно взвивались фалды черного фрака. Дирижер был влюблен в первую скрипку с лицом из порнографического альбома. Дирижер ненавидел третьего с края виолончелиста, такого маленького в сравнении со своим инструментом, что казалось, не он играет на виолончели, а виолончель на нем. Больше всех старались литавры. Они звенели так, как будто тут разбивалась посуда тысячи пансионов. Локти музыкантов сверкали, как пятки убегающих солдат. Все гремело, пело и гудело – литавры, тромбоны, скрипки, виолончели, валторны и какие-то совсем неизвестные инструменты, похожие на огромные зубочистки, на которых играли мрачные небритые люди с преступными лицами и без воротничков.

Мазурка, венгерка, падеспань, тустеп, уанстеп, полька, вальс безудержно лились в прыгающую залу. В зале нельзя было найти пары ног, спокойно стоящих на месте.

Поручик Архангельский, подхватив Наташу, в легчайших объятиях скользил по паркету. Ноги выделывали такие штуки, что некий герой с Георгием, но без ноги возмущенно говорил о безнравственности танцев приятелю-авиатору, у которого на ногах не хватало в общей сложности трех пальцев. Авиатор соглашался с героем до тех пор, пока сам не улетел в объятиях неведомой красавицы.

Дирижер утомленно повис на невидимом крюке, литавры грянули по инерции в последний раз, вздернутые ноги приняли нормальное положение.

Поручик Архангельский угощал Наташу лимонадом и говорил тихим голосом:

– Очень трудно подчинить людей. Убить легко, а подчинить трудно. А если подчинить, то удерживать в подчинении – ох как трудно. Один – дирижер, другой – простой музыкант. Везде так.

Отпил из стакана и продолжал:

– Самое легкое – на войне подчинять. Там погоны гипнотизируют. Но снимается гипноз, Наталья Владимировна, катимся мы, Наталья Владимировна, и только очень сильная рука удержит.

Дирижер воскрес, и зала опять запрыгала. Поручик Архангельский поцеловал руку у Наташи:

– Подчинили вы меня, Наталья Владимировна.

II

Товарищи приезжали к Андрею и рассказывали о чудесах, сияя замысловатыми орденами. Раз приехал товарищ и без орденов, и без ноги. Поглядел на него Андрей и подумал: «Нет, дома спокойнее».

И три года Андрей – мимо чудес, мимо крови, крепко надвинув на брови фуражку, – в шахматный клуб. В шахматном клубе – свои дела. На улицах – Варшава, Лодзь, Ковно. В шахматном клубе:

– Вы слышали о замечательном событии? Тринадцатый ход в гамбите слона…

Шахматные люди опеночной кучей обрастали доску.

– Тринадцатый ход в гамбите слона…

Андрей больше всех деревяшек любил офицера и морщился, когда офицера называли слоном. У офицера непременно должны быть погоны поручика и блистательный пробор, как у Андрея, – дугой разделявший каштановую голову на две неравные части: две трети справа, треть слева.

Летом – пансион. Люди шахматными деревяшками сидели за табльдотом, и каждый делал только свой, предназначенный судьбою ход. Офицер – Андрей – работал глазами в разные стороны, пересекал шахматную доску, улетал в пустое пространство, в бесконечность, где все пути сходятся, и путь офицера пересечется с путем королевы. Только не той королевы, хозяйки пансиона, которая сидела рядом и защищала одержимого подагрой и глубокомыслием короля от противника. Все бы фигуры появились на шахматной доске – можно найти, но противника нет. Противник еще не расставил своих фигур.

На третий год, в мае, когда в Петербурге кричали о революции, Андрей, распланировав весь мир на квадратики, решал à l’aveugle[49]49
  Вслепую (фр.).


[Закрыть] сложную задачу Endspiel’я – король и королева против короля и офицера. Солнце медленным белым королем ступало по расквадраченному небу. Земной король – Петербург – чернел на краю шахматной доски. Андрей поднял глаза. Белая королева стала на пути: шах королю и офицеру. Сложная задача была решена.

Сброшенный с шахматной доски, Андрей лежал на песке и долго смотрел на белую королеву. И увидел – цепь черных и белых квадратиков – день и ночь, день и ночь – путь офицера, ровный и блистательный, как пробор, прошедший через весь гладко причесанный мир. И по этому пути – непреклонно, сбиваться в сторону по правилам игры не полагается. Двадцать лет, сорок лет, шестьдесят лет – все равно: гладкие квадратики – белый, черный, белый, черный – день, ночь. И конец шахматной доски – гамбит слона.

– Не хочу, – сказал Андрей и сделал непозволительный ход в сторону. Пусть игрок сбросит зашалившую фигурку с доски. Фигурка будет в бесконечных нерасквадраченных пространствах гоняться за белым королем и солнечной королевой.

Через неделю Андрей подошел к Наташе на пляже:

– Вы меня не знаете. А мне кажется, что мы уже давно знакомы. На сегодня я получил отпуск, а завтра я уже в маршевой роте.

И, прощаясь, попросил:

– Вы придите меня провожать. Я в 387-м полку, на Глухаревской улице. Недели через две еду. Я дам вам знать.

III

В казармах смачно пахло солдатским сапогом.

– А ну – вылетай на занятию-у-у!

Городская пыль воздвигла Вавилонскую башню к стеклянному небу. Дома трескались от жару, и окна пылали. Перед порогом рождались люди – один, другой, третий… Сто человек, похожих друг на друга, как сто папирос на фабричном складе.

Поручик Архангельский гулял по фронту, покуривая, и посматривал на солдат, как будто выбирая, какую папиросу закурить. Все были одинаковы – серые, плотно набитые, с фабричным клеймом на погонах – «387». Все будут выкурены и брошены в огромную пепельницу ненужными окурками. И вот этот вольнопер – как его фамилия?

Из-за угла подлетел, как ловкий танцор, новенький автомобиль. Вылезло четверо. Самый маленький, в очках, пошел по рядам, жал руки солдатам маршевой роты. На четвертом десятке остановился – устал. Снял военную фуражку, стер платочком пот с выпуклого, но узкого лба и кивнул остальным круглой головой. Снизил очки, и сразу показалось, что он сейчас захрюкает.

– Товарищи!

Комиссар откашлялся.

– Товарищи! Свободная Россия должна сокрушить германский милитаризм. Товарищи! Мы не хотим воевать. Но мы не можем позволить германскому императору вонзить нож в спину революции.

Комиссар откашлялся.

– Товарищи! Временное правительство делает все, чтобы кончить войну, начатую царем, и выйти на дорогу мирного революционного строительства. Вы…

Комиссар откашлялся.

– Вы пришли на помощь Временному правительству! Благодарю вас, товарищи. За землю и волю!

Новенький автомобиль скользнул за угол. Поручик Архангельский скомандовал:

– Смирррно! Го-ло-вы на на-чаль-ни-ка!

Пара серых глаз стянула в узел двести нитей.

– Левый, начинайте ученье!

Сегодня к ночи маршевая едет на фронт, а поручик Архангельский остается: три года воевал, а теперь незаменим в Петербурге.

Поручик Архангельский направился домой. Чем ближе к центру города, тем громче, оглушительней, теснее.

Какой-то маленький человечек в котелке с ожесточением боксера размахивал кулаками на площадке Городской думы. Толпа орала так, что человечек, очевидно, сам себя не слышал. Человечек в этот день говорил в восемнадцатый раз одну и ту же речь.

Сквозь толпу могли протискиваться только мальчишки дошкольного возраста, то есть того возраста, который стоит на углах с винтовкой и каждой мимо проходящей кошке наступает на хвост. Мальчишки подняли такой визг, как будто тысяча паровозов разом пустила пар. Поручик Архангельский взлетел на воздух. Военная кепка соскочила, гетры раскачивались над головами.

– Пустите, граждане.

Толпа кричала «Ура!» и наступала поручику Архангельскому на ноги.

– Очень тронут, граждане.

Поручик Архангельский надел кепку и пошел, покуривая, к трамваю.

IV

Маленький человечек на площадке Городской думы разгорячился. Двадцать пятую речь говорит. Жарко.

Женщина в платке объясняла Наташе:

– Вот улица сейчас направо, так вы по этой улице не идите. А потом еще будет улица – налево. Так вы и по этой улице не идите. А третья улица…

Из-за женщины вывернулся человек в мягкой шляпе. Широкая борода падала на мятый пиджак, и было совершенно неизвестно, есть у человека воротничок и рубашка или нет.

– Я к вашим услугам, мадмуазель. Вам куда? Идемте, мадмуазель…

– Мне нужно…

– Я к вашим услугам, мадмуазель. Я уже знаю, куда вам. Идемте, мадмуазель…

– Откуда же вы знаете?

– Я к вашим услугам, мадмуазель, Я все знаю. Идемте, мадмуазель…

– Позвольте! Оставьте руку! Мне нужно…

– Я к вашим услугам, мадмуазель, но мне некогда. Я прошу вас не задерживать меня, мадмуазель…

– Я вас не задерживаю.

Люди кольцами обвивались вокруг Наташи.

– Я занятой человек, мадмуазель, а вы меня изволите задерживать.

– Да вы можете идти.

– Хорошо «идти», когда протолкаться теперь из-за вас нельзя…

Толпа волновалась:

– В чем дело? Кого? Раздавило? Что? Большевичка?

И пошло кружить по кольцам, обвившимся вокруг Наташи.

– Большевичка! Большевичка!

Наташа – в центре страшного зеленого круга. Не двинуться с места, как во сне. Змея напружилась для прыжка, выпускает ядовитое жало. И вдруг – хорошо. Вот-вот укусит. Пусть. Наташа даже улыбнулась.

И вдруг кольца развернулись.

– Пропустите, граждане. Это вы, Наталья Владимировна?

– Да. Я не понимаю. Я хотела спросить дорогу…

Поручик Архангельский спокойно зажал широкую бороду, дернул – так и есть: ни воротничка, ни рубашки. Волосатая грудь.

– Отведите его, граждане, в Комиссариат. Это неопасный человек. Это вор, граждане.

Толпа обвилась вокруг человека без бороды.

– Большевика поймали! Большевика!

Наташа объясняла, волнуясь:

– Понимаете, я просто спросила дорогу – мне нужно было…

– А куда вам было нужно?

– Сегодня один мой знакомый уезжает с маршевой ротой на…

– В каком полку?

– В 387-м полку.

– Знаю. Уехала уже маршевая рота, Наталья Владимировна. Еще вчера уехала.

– Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!

– Да, вчера уехала, Наталья Владимировна.

А на Глухаревской улице к ночи все жители повылезли из своих нор и глазели. На Глухаревской улице – Марсельеза, барабанный бой и булыжная поступь солдат маршевой роты. И только на вокзале, в вагонах, солдаты затянули свое, не французское:

 
Лучше было, лучше было не ходити,
Лучше было, лучше было не любити.
 

Не было конца песне. Не было конца вросшим в рельсы вагонам. А за тупыми задами поездов – огромное черное поле. Рельсы уходили в черное поле. И в черном поле потонул черный поезд, железными цепями аккомпанирующий солдатской песне.

V

Огненные стрелы прорезали бегущую за окном темноту. Казалось, поезд летит с аэропланной скоростью. Но нет! Поезд делает десять верст в час и останавливается у каждого полустанка. Там, откуда едут к морю Наташа и поручик Архангельский, – багровое небо. Это Петербург бросил вверх свои огни.

Поручик Архангельский щелкнул портсигаром.

– Тут курить не полагается! Это вагон для некурящих!

Поручик Архангельский вынул из портсигара папиросу. Бритая рожа оскалила гнилые зубы:

– Это вагон для некурящих!

Поручик Архангельский зажал папиросу зубами.

– Вы не имеете права тут курить! Я не выношу табачного дыма!

Поручик Архангельский посмотрел сквозь бритую рожу и закурил. На бритой роже то красное – революция! – то белое – сдаюсь! Рот открывается и закрывается. Бритая рожа исчезла. Одни.

– А кто ваш знакомый в маршевой, Наталья Владимировна?

– Ах, не говорите! Это ужасно, что я не успела его проводить. Я теперь просто не живу. Это странная история…

– А вы расскажите, Наталья Владимировна.

– Ах, это ужасно! Рассказать можно очень кратко. Я его видела только один раз. Но он такой странный… Нет, все равно не объяснить.

Поручик Архангельский затянулся крепко, крепче, чтобы во все жилы дым, и выдохнул – серые чудовища закачались в воздухе.

– Я сказал неправду, Наталья Владимировна. Вы бы поспели. Маршевая рота только сейчас уезжает.

– Поручик!

– Вы знаете, почему я это сделал, – сказал поручик Архангельский.

– Отворите окно! – попросила Наташа.

– Вы знаете, почему я это сделал.

Наташа смотрела в окно: там где-то… Может быть, догнать?

– Поручик, вы все можете. Сделайте это – я обещала. Только проститься – больше ничего.

– Уже поздно. Теперь уж не поспеть. Вы вздрогнули. Значит, вам холодно.

Поручик Архангельский затворил окно.

VI

Для отца Наташи все ясно: в таком-то году объявлена война Германии, причины такие-то, в таком-то году было свергнуто царское правительство, причины такие-то. Отец Наташи, преподаватель истории и член Городской управы от кадетской партии, заносит в тетрадочку факты и когда-нибудь издаст учебник. Гимназисты будут ходить по комнатам и зубрить.

– Наташа, нельзя так поздно возвращаться. Это вредно для здоровья.

– Ах, папа, если бы ты знал! Это просто ужасно!

– Ну что – рассказывай.

– Ах, это даже невозможно рассказать.

– Невозможно? – удивился преподаватель истории. – Все можно рассказать.

– Нет, ты все равно не поймешь, – ответила Наташа.

– Я? Не пойму? Это ты так говоришь со своим отцом?

– Да нет, папа, боже мой, мне не до того.

– Все-таки я твой отец, и ты можешь рассказать мне просто и ясно.

– Ах, это нельзя просто и ясно. Это ужасно.

– Тетя Саша умерла? – испугался отец.

– Да нет же! Никто не умер!

– Если никто не умер, значит, все благополучно. Прими вот…

Преподаватель истории вынул из стола бром – верное средство против всех ужасов, кроме смерти, – и отсчитывал отчетливые капли. Отсчитал, оглянулся – нет Наташи.

Наташа – у себя, наверху. Окно отворено. В голубом мире – дыра. А за окном где-то там…

Преподаватель истории услышал наверху странные звуки и, вспомнив далекое прошлое, догадался: плач. Склянка с бромом разбилась о спокойный пол, преподаватель истории, роняя книги и папки с вырезанными из газет фактами, в семимильных сапогах по лестнице – наверх.

– Наташа! Что с тобой? Ната!

– Не знаю, папа. Совсем не знаю. Страшно!

А внизу ветер крутил по полу вырезанные из газет факты.

VII

Андрей из окопа пятые сутки смотрел на одну и ту же мызу. И пятые сутки думал: «Не пришла».

Мыза принадлежала господину Левенштерну. А господин Левенштерн жил в Стокгольме, пил шоколад и спекулировал на коже. У мызы каждый день такой шум и треск, как будто тысячи гостей съезжаются на таратайках к мызе – отдыхать и пить молоко. Но если бы господин Левенштерн захотел вернуться на мызу, гости пустили бы великолепный фейерверк, как в великий праздник, и выехали бы навстречу на всех своих таратайках. И в последний раз увидел бы господин Левенштерн свою мызу.

С мызы приходил широкий майор с Черным Крестом на груди и белым флагом в руке и говорил густо пахнущую свиным жиром речь о солидарности пролетариата. Левый всадил майору пулю прямо в живот – кишка высунулась. Солдаты были недовольны.

– Не по фамилии действуешь.

И вместо майора появился пулемет. Глаз у пулемета был очень хороший и верный. Нельзя было высунуться – сразу заметит. Майор был лучше – толстый и добродушный.

Было задание – снять пулемет. Андрей ждал ночи. Искал бумагу – написать письмо. Левый вытянул из голенища курительную.

– На.

Андрей рвал огрызком карандаша курительную бумагу.

– Вы, Левый, отнесите в штаб полка, если что…

Левый сунул письмо за голенище. Андрей с гранатой в руке пополз по вздрагивающему полю – в тихую темноту. Тишину прорезало фыркающее чудовище. Может быть, метеор, звезда упала, хотя рано еще – конец июня. «Кто-то умер», – говорят тогда люди и секунду думают об умершем. Андрей полз покорной пешкой. Игроки сидят над шахматной доской – и что для них это поле, которое пешке кажется огромным. Маленький черный квадратик. А в сложной комбинации пешкой всегда можно пожертвовать. Потеря пешки не означает проигрыша.

Уже над головой взлетают разноцветные ракеты, и совсем близко мыза. И прямо на Андрея взглянул черный бездонный глаз пулемета.

Левый ругается сам с собой:

– Зачем отпустил дитё малое? Не понимает дитё – потому и вызвался.

В окопах нельзя курить, но как тут не закурить? Левый выскреб бумагу из-за голенища, крутит цигарку за цигаркой.

Далеко у мызы – затрещало, вспыхнуло, загорелось поле. Левый – недокуренную цигарку за голенище.

– Ну, теперь назад ползи. Скорей! Да скорей же!

Андрею бы только скрыться, зарыться в землю, не видеть и не слышать.

«Не меньше как четверых убил, – думал Андрей и полз по грохочущему, сверкающему и дымящемуся полю. – Не меньше как четверых убил».

Лицо старое, жженое – сорок лет. Дополз.

– Скорей сюда! Ну, брат, думал, что убили тебя! На тебе грушу за это.

И Левый сует грушу. Но Андрей не донес до груши руку – на груди красный кружок, как в тире для прицела. Вспомнил – весна, девушка, море – и недокурком упал в окоп. Гамбит слона.

Левый посмотрел – каюк. Кончено. Запустил пальцы за голенище – где письмо? Нету. Все письмо раскурил на цигарки. Вытянул недокурок, долго разбирал – что там такое? Пойти показать грамотею.

VIII

Огромными звездами лопались окна, пропуская пули. Пули рвали телеграфные провода. А люди в распахнутых серых шинелях стреляли и пели о том, что они хотят установить на земле счастье. Мирные граждане прятались за стенами домов и говорили с ужасом:

– Большевики!

К поручику Архангельскому прибежал взводный.

– Рота бунтует, господин поручик.

– А вы успокойтесь, Точило, – ответил поручик. – Выпейте воды. Успокойтесь.

– Да, господин поручик, мне нет причины волноваться. Вам убегать нужно, господин поручик.

– А вы не торопитесь так, Точило. Зачем торопиться? Вот сядем и поговорим.

– Да, господин поручик, придут сюда. Шум уже, господин поручик.

– Шум разговору не мешает, Точило. Пусть шумят. А вы расскажите мне – письма из деревни имеете?

– Господни поручик, да убьют же вас.

– Не думаю, Точило. Может быть, но не думаю. Да это к делу не относится. Где это я портсигар оставил?

Поручик Архангельский рылся во френче, в брюках.

– Очень хороший портсигар, – говорил он. – И притом подарок. Это я, должно быть, в роте оставил.

– Не пущу, господин поручик, ей-богу, не пущу.

Точило сложил на груди непреклонные руки и упрямой статуей стал у порога.

– Вы пустите меня, пожалуйста, – сказал поручик Архангельский. – Очень хороший портсигар. Пустите меня, пожалуйста, Точило.

Точило неожиданно для самого себя отодвинулся от двери.

Поручик Архангельский тихо шел по коридору – так бы всю жизнь пройти. И за каждым поворотом – такой же коридор, только чище или грязнее. Коридор казармы. Издали все слышнее шум. И вот – конец коридора – помещение первой роты. Может быть, смерть. Поручик Архангельский вошел, и шум оборвался на полузвуке, забился под нары, в углы – и стих.

– Братцы мои, я тут у вас, кажется, портсигар оставил. Не видели, братцы?

Двести глаз смотрело на офицера. Из чьего-то грязного кармана вылез портсигар. Чья-то рука молчаливо подала.

Поручик Архангельский взял портсигар, раскрыл, вынул папиросу, сунул портсигар в карман. Чиркнул зажигалку, закурил и, покуривая, прошел через помещение первой роты на улицу. И пока ехал до вокзала, все курил одну и ту же давно потухшую папиросу. И в поезде не выпустил из крепко сцепленных зубов изжеванного ненужного окурка.

IX

Наташа с трудом разбирала корявые буквы:

Письмо от Солдат Русских Воинов. Всенижайший почтенья ото всех Русских Воинов Госпоже Наталье Владимировне Макшеевой.

А еще госпоже Наталье Владимировне Левый просил всенижайший почтения ото всех Русских Воинов и жених ваш чудо-богатырь Андрей Толмачев убит, в чем поклон вам посылает.

А еще госпоже Наталье Владимировне цигарку от письма. Левый не докурил, а я адрес разобрал, в чем и расписуюсь и цигарку при сем прилагаю с всенижайшим почтением.

Илья Замиракин

Наташа аккуратно подобрала с полу вывалившуюся цигарку, раскручивала: адрес ясен, а на обороте – «лая», «ша», «лю» – нечленораздельно, как предсмертный крик.

А может быть, прав отец – и все на свете ясно: Андрей убит. Наташа жива. Поручик Архангельский…

Наташа завернула цигарку в письмо, положила в стол и отчетливыми шагами ходила по комнате – от окна к кровати, от кровати к окну. Десять минут. Двадцать минут. Полчаса. За обедом отцу отвечала точно и отчеканенно: Да. Нет. Да. Нет. Как пулемет.

– Что с тобой, Наташа?

– Я здорова.

Преподаватель истории все две недели – как в далеком прошлом. В город не ездит. Бросил дела. И брома нет – разбил. Купить новый не хочется.

– Ты действительно здорова, Наташа?

– Да.

– Но с тобой что-то странное.

– Нет.

– Я тебя не понимаю сегодня. Ты странная какая-то.

– Нет.

Преподаватель истории после обеда сел за стол – вырезывать из газеты факты. Взял ножницы – и выронил. Был бы бром – тогда не дрожали бы так руки. Неужели же он такой старый? Нет брома.

– Папа, тебе нужно принять бром, – сказала Наташа.

– Ната, что с тобой?

– Ничего, – ответила Наташа. – А тебе нужно принять бром.

– Нет брома. Я пойду лягу.

Наташа вышла в сад. Поручик Архангельский стоял у террасы.

– Наталья Владимировна, я к вам. Я не могу больше, Наталья Владимировна. Я…

Один миг – да или нет? Да – и конец голубому миру. Андрей убит. Наташа жива. Поручик Архангельский…

– Нет! Нет!

И Наташа – на террасу, по лестнице, наверх – к цигарке.

X

Преподаватель истории видел во сне странное. Может быть, очень страшное. Может быть, очень радостное. А к утру неумолимые пальцы схватили преподавателя истории за горло и стали душить, сильнее, сильнее…

– Ох!

Преподаватель истории сел на кровати. Кабинет стоял, должно быть, так же прочно и ясно, как всегда. Но преподаватель истории смотрит на кабинет из-за далеких туманов. Кабинет качается, кабинет уплывает. Преподаватель истории один в тумане. Неумолимые пальцы сжимают горло, давят грудь.

– На… та…

Преподаватель истории руками разгоняет туман.

– На… та…

Туман все гуще. Кабинет уплывает. Как найти дверь из кабинета? Как выйти из кабинета?

Преподаватель истории упал, и вдруг с последним напряжением – ослепительный свет, гудящий ацетиленовый фонарь. Нет стен, нет ничего, только море и Ната наедине с белым королем в голубом мире. От сосен, дюн, к опушке леса, к Наташе – коричневая фигура.

– Наталья Владимировна, я требую, чтобы вы мне подчинились!

Наташа опять в страшном зеленом круге. Змея напружилась. Выпускает ядовитое жало. Как во сне. Вот-вот укусит. И страшно, и хорошо.

– Нет!

Наташа – к морю, в голубой мир, под защиту медлительного короля, к офицеру, сделавшему непозволительный ход.

– Наталья Владимировна! Остановитесь! Я требую! Наталья Владимировна!

– Ната!

Гладкое синее большое море.

Ацетиленовый фонарь ослепил преподавателя истории и потух. Стены кабинета замкнулись. Но преподавателю истории не нужно было искать дверей. Преподаватель истории не дышал – вышел из кабинета.

Поручик Архангельский стоял на опушке леса, на опушке новой и странной судьбы, и думал о девушке, ушедшей в море.

Апрель 1921 г