Текст книги "Рэкет по-московски"

Автор книги: Василий Веденеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

VIII

Всю жизнь Нина Николаевна интриговала, стремясь получать первые роли, и, надо отдать должное, иногда ей это удавалось. Интриговала со знанием дела, с любовью, обольщая дураков, которыми считала практически всех, и расчетливо, словно опытнейший ростовщик, торгуя молодостью, как самым выгодным товаром. Молодость дала ей высокооплачиваемого мужа, но и сыграла злую шутку, когда они разошлись из-за ее супружеской неверности.

Остались дочь и алименты. Первое время Нина Николаевна не могла прийти в себя, но потом, поразмыслив, решила пойти по стопам Пигмалиона: тот создал себе прекрасную Галатею, она решила создать себе мужа. Вскоре определился подходящий объект – Коля Филатов. Зарплата у него была маленькая, но зато имелось большое желание вырасти, импонировавшее Нине Николаевне. Она умело и жарко взялась за дело.

Сочетались законным браком, и новоиспеченная Филатова начала лепить мужу карьеру. Делала она это ловко, так, что волки были сыты и овцы целы – урок первого замужества не прошел даром, тем более детей теперь стало двое.

Потихоньку Коля пошел в гору, стал Николаем Евгеньевичем. Опираясь на расчетливую поддержку жены, ковавшей себе обеспеченное будущее, он продолжал упорно карабкаться по служебной лестнице, заботливо подсаживаемый со ступеньки на ступеньку приятелями жены, которых она тщательно отбирала среди людей полезных, имеющих реальные возможности.

Временами ловила себя на мысли, что ее Коля не такой уж слепец и наверняка о многом догадывается, понимает: не только за красивые глаза жены его двигают выше и выше. Но муж ни разу не дал ей понять, что ему известны тайные пружины этого движения или характер ее отношений с мужчинами, которых Нина Николаевна вводила в дом под именем «друзей семьи».

Муж молчал, и Нина Николаевна начинала подозревать, что ее Коля в свое время тоже сделал безошибочную ставку на нее, которая принесет ему вожделенный приз в виде значительной заработной платы, персонального автомобиля и руководящего кресла. И для него не важно, каким образом она все это ему достанет – интригами, изменой, подкупом, шантажом или убийством – он сам всегда будет чист. Получилось так, что Николай Евгеньевич начал жить сам по себе, а Нина Николаевна сама по себе. Сначала ее это устраивало, однако с годами стало нравиться меньше, поскольку Коля выглядел еще хоть куда, а ей уже не помогали ни густые тени на веках, ни яркая помада, ни ультрамодные роскошные туалеты. Более того, Николай Евгеньевич вдруг проявил несвойственную ему ранее строптивость. Заняв высокий пост, наотрез отказался участвовать в устройствах дел родственников и знакомых «друзей семьи». Это был удар.

Убедившись, что Колю она бездарно проморгала, Нина Николаевна предложила компромисс: они сохраняют семью, нормальную и дружную внешне, дают торжественное обещание не оставить друг друга в старости, пристроить детей и, по возможности, помогать один другому в делах. Скрепя сердце, она признала за мужем равное партнерство, даже согласившись считать его старшим компаньоном. Ей пришлось стиснуть зубы, понимая: муж олицетворяет собой обеспеченную старость – когда женщине под пятьдесят и за ее плечами весьма бурная молодость, приходится думать и об этом.

Дочь Ирина выросла, стала невестой, а посему всячески поощрялись выходы «в свет», в компании молодежи «их круга», как выражалась Нина Николаевна. С сыном пока было проще – его переводили из школы в школу, поскольку к мальчику «несправедливо придирались тупые преподаватели».

Нина Николаевна буквально набилась, чтобы дочь пригласили в некую компанию. И там, на вечеринке, малознакомый молодой человек предложил ей купить старинный перстень с бриллиантом. Ирина позвонила домой. Мать согласилась субсидировать покупку, обещав выжать деньги из отца, даже из двух отцов – приемного и родного. Счастливая дочь взяла обтянутый кожей футляр с перстнем, спрятала его в сумку, в присутствии свидетелей написала расписку на очень крупную сумму и побежала ловить такси.

Дома она достала заветную коробочку. Нина Николаевна выхватила ее из рук дочери и раскрыла – перстня с бриллиантом там не было. С Ириной сделалось дурно. Приведя дочь в чувство, мать устроила ей допрос: каков был перстень, когда она его видела в последний раз, точно ли бриллиант? Дочь, икая и всхлипывая, заверяла, что перед тем, как положить футляр в сумку, она раскрывала его, дабы еще раз полюбоваться на изумительную работу ювелира, и только потом убрала в сумку и больше не выпускала ее из рук.

Нина Николаевна тут же позвонила хозяйке дома, где дочь была в гостях: молодой человек, предложивший перстень, уже ушел, но его рекомендовали с самой лучшей стороны. Более того, драгоценность оказалась знакомой и хозяйке дома – она сама хотела купить и даже оценивала в ювелирном, но муж отказал в деньгах. Все видели, как Ирина взяла перстень, при всех она писала расписку, обязуясь выплатить деньги.

После этого Нина Николаевна позвонила знакомому юристу, рассказала о неприятности и услышала в ответ, что деньги могут истребовать по суду: есть расписка, свидетели, готовые подтвердить передачу вещи и ее стоимость. Дело, конечно, не уголовное, но в случае иска платить все же придется.

Разговор с первым мужем, отцом Ирины, был тягостным и безрезультатным – сухо и очень вежливо тот категорически отказал в помощи. Услышав в трубке короткие гудки отбоя, Нина Николаевна обозвала бывшего супруга скотиной и, кусая губы, упала на диван. Все плохо, куда ни кинь! Даже если выплачивать частями, это долгая кабала, отказ от запланированного к приобретению себе, дочери и сыну, а все они сидят на шее у Коли.

Голова у Нины Николаевны просто разламывалась от боли. Она приняла анальгин и прилегла на диван, положив на лоб полотенце, побрызгав валокордином на ковер. Если муж заглянет к ней, то сразу учует резкий запах сердечных капель, увидит полотенце на голове супруги. Это поможет избежать неприятного разговора, оттянуть его, а там посмотрим. Не может быть, чтобы не родилась спасительная идея в ее изворотливом, привычном к интригам уме.

IX

Вечером Николай Евгеньевич Филатов, как обычно, работал дома: просматривал квартальную сводку, условными значками помечая на полях те моменты, о которых надо будет потом поговорить с главным инженером, со снабженцами, с группой народного контроля…

Стоявший на краю стола телефон слабо тренькал – жена кому-то названивала с параллельного аппарата. Потом раздались длинные звонки. Поначалу Николай Евгеньевич не обратил на них внимания – подойдут домашние, но телефон не унимался, и ему пришлось снять трубку:

– Слушаю.

– Николай Евгеньевич? – осведомился приятный баритон.

– Да, – Филатов отложил карандаш.

– Хорошо, что слушаете. Слушайте внимательно, – хохотнули в наушнике. Николай Евгеньевич хотел рассердиться, но последующие слова заставили его действительно быть внимательным.

– Надеюсь, уже знаете о серьезных финансовых затруднениях, возникших в вашей семье?

– Простите, не понимаю.

– Значит, не знаете, – огорченно вздохнул баритон. – Ваша дочь – кажется, Ирина? – потеряла кольцо, взятое под расписку с обязательством выплаты крупной суммы денег.

– Какое кольцо?

– С камушком. Бриллиант называется.

– А вы кто? По-моему, вы так и не представились?

– Поверьте, дорогой Николай Евгеньевич, это сделано не от недостатка воспитания. Мне лучше сохранять инкогнито.

– Вы думаете? Но как разговаривать с неизвестным человеком о семейных делах? Не зная ни человека, ни того, насколько он правдив.

– Правдив, очень правдив, – заверил баритон. – Сумма, о которой идет речь, весьма приличная, а ваша семья давно живет в долг. Вы, наверное, и об этом не знаете?

– Нет, – вынужден был признаться Филатов. – Объясните, что значит «в долг»? И почему именно вы сообщаете об этом?

– О, у меня собственные интересы, – баритон негромко рассмеялся. – А в долг и значит в долг. Ваша жена любит жить не по средствам и многим должна, причем немалую сумму, а тут еще такая неприятность. Поверьте, я искренне хочу вам помочь.

– Дадите взаймы? – съязвил Николай Евгеньевич.

– Зачем же, – нисколько не обиделся неизвестный собеседник. – Я не бросаю денег на ветер. У вас нет к ним должного уважения, поэтому заем не решит проблем. Все равно потом придется отдавать, а сейчас дают только под хорошие проценты. Понимаете?

– Нет, не понимаю. И давайте прекратим этот разговор! – Филатов хотел повесить трубку, но баритон быстро сказал:

– Подождите! Могу предложить обоюдовыгодное соглашение, и ваши проблемы будут решены. Ручаюсь.

– Послушайте, вы! Я не занимаюсь обоюдовыгодными сделками ни за свой счет, ни за государственный! Прощайте! – и Николай Евгеньевич бросил трубку. Он ждал: сейчас телефон вновь затрещит и сочный баритон опять начнет плести словесную паутину, полную неясных намеков, вызывающих в душе тревожный холодок. Но телефон молчал.

Николай Евгеньевич взял квартальную сводку, однако цифры путались в глазах, не шел из ума странный разговор. Филатов встал и пошел в комнату жены. В конце концов надо внести ясность: кто-то звонит, намекая на финансовые затруднения, а сам он, не без основания считающий себя главой семьи, пребывает в полном неведении. Пусть Нина потрудится объяснить, в чем дело.

Заглянув в ее комнату, он увидел супругу лежащей на диване с полотенцем на голове. Резко ударил в ноздри запах сердечных капель. Начинать тягостные объяснения на ночь глядя, а потом встать утром с тупой головой, ехать на работу со встрепанными нервами, сидеть там целый день, как китайский болванчик, ничего не соображая. Да она сейчас толком ничего и не скажет: привычки Нины Николаевны хорошо ему известны.

Филатов, ничего не спросив, прикрыл дверь.

X

Глеба всегда возмущало, почему при широко декларируемом всеобщем равенстве некоторые категории трудящихся имеют возможность лежать в закрытых больницах с цветными телевизорами и телефонами в палатах, получать самые дефицитные лекарства, отдыхать в лучших курортных местах, а другие трудящиеся лечатся в обычных поликлиниках, лежат на койках в коридорах, часами ожидая сестру или врача?..

Мысли мыслями, но человек слаб, и, когда маме пришлось ложиться на операцию, Глеб, скрепя сердце, начал обивать пороги, чтобы устроить ее именно в закрытую больницу, где есть любые специалисты и лекарства. С большими трудами, но удалось. Весь тот день, когда мать оперировали, Глеб кругами ходил вокруг телефона и, только узнав, что все хорошо, немного успокоился.

Сегодня был день посещений. Он шел по шоссе, петлявшему между стройных берез: новые корпуса больницы располагались на окраине города. Надо ехать на метро, потом на автобусе и шагать по шоссе. Но, поскольку сюда преимущественно приезжали люди на персональных или собственных автомобилях, транспортные проблемы их не волновали. И ни разу ни одна из машин не притормозила, никто не предложил Глебу подбросить его, хотя все прекрасно знали, что одиноко идущий по шоссе человек может направляться только в больницу.

Обогнал очередной автомобиль – черная персональная «Волга» – и неожиданно остановился. Когда Глеб поравнялся с машиной, передняя дверца распахнулась и сидевший рядом с водителем мужчина лет пятидесяти спросил:

– В больницу? Садитесь, подвезу…

Это было так неожиданно, что в первый момент Глеб просто растерялся. Бормоча слова благодарности, он устроился на заднем сиденье.

– Поехали! – скомандовал мужчина водителю и, повернувшись к Глебу, поинтересовался: – У вас кто лежит?

– Мама.

– А у меня теща… – вздохнул мужчина. – Зачем вы с сумкой? Там хорошо кормят.

– Я знаю, – усмехнулся Глеб. – Но хочется домашнего, да и самому есть надо. Вот и хожу по магазинам, кругом очереди, в одном нет того, в другом этого.

– Такая проблема?

– Вы сами в магазины ходите когда-нибудь? Или получаете паек?

– Мне некогда ходить по магазинам, – ответил мужчина. – Я очень много работаю.

– Я тоже много работаю, – Глеба понесло. Он наконец получил возможность высказать все одному из владельцев обдававших его грязью автомобилей. – Но вынужден ходить по магазинам, поскольку мне спецпаек не положен. Не вошел в число избранных, не могу каждый день жевать баночную ветчину, крабов и заедать их сосисками из спеццеха. Я еще совсем юным был на встрече секретаря Ленина с комсомольцами. Интересные вещи она рассказывала. Оказывается, пайки ответственным работникам попросил давать сам Ленин. Правда, тогда царили голод, разруха, даже нарком продовольствия Цюрупа падал в голодные обмороки. Голод давно прошел, в обмороки никто не падает, а пайки остались.

– Слушайте, женитесь, я вам советую, – повернулся к Глебу мужчина. – Станете менее желчным, и будет кому ходить по магазинам. Вы, как я понял, холостяк?

– Допустим, я женюсь, но это не выход! Ваша жена не стоит в очередях, так? Значит, необходимо ликвидировать пайки, тогда супруга быстро разъяснит вам вечером, что почем, и заставит принять меры, чтобы все было на прилавках. У всех все будет, а не у некоторых, как сейчас.

– Примитивно мыслите, – процедил сквозь зубы мужчина.

– Значит, примитивно мыслили первые коммунары, говоря о равенстве, свободе и братстве? А какое же братство и равенство между мной и вами? Представьте, я не первый раз иду по этой дороге, но вы первый, кто предложил подвезти. Спасибо!

– Выходит, не все одинаковы? – оживился мужчина.

– Выходит, – согласился Глеб. – Но партия призывает к тому, чтобы коммунисты, независимо от занимаемого поста, были одинаково внимательны по отношению к людям, помня, что наш Союз – государство рабочих и крестьян, а не чиновного аппарата. Федор Глинка, участник войны 1812 года, сказал: «Многие, входя в свет, выходят из людей!» К сожалению, определенные категории работников аппарата тоже образовали некое подобие «света» и «вышли из людей». К еще большему сожалению, мы стали прямо говорить об этом только в последние годы.

– А вы максималист, – хмыкнул хозяин персональной «Волги». – И не боитесь так высказываться первому встречному?

– Надоело бояться. Вы считаете максимализмом обычную человеческую откровенность? Куприн говорил: «Я не червонец, чтобы всем нравиться!»

– Интересная позиция…

Глеб жалел о затеянном разговоре: что изменишь, высказав хозяину черного автомобиля то, о чем говорят и думают многие люди, таких автомобилей не имеющие, но зато имеющие возможность постоянно наблюдать со стороны жизнь «ответственных работников аппарата»?

Машина подкатила к воротам больничного парка и остановилась. Глеб еще раз поблагодарил и вышел. Хозяин персональной «Волги» только сухо кивнул в ответ.

Шагая следом за Глебом к проходной, хозяин персонального автомобиля Николай Евгеньевич Филатов укорил себя за проявленную слабость. Не взял бы в машину этого ершистого парня, не испортил бы себе настроение. Насмотрятся фильмов вроде «Покаяния» или «Забытой мелодии для флейты», начитаются статей в газетах, и давай – круши, ломай, – будто до них никто ни о чем не думал, не проявлял государственной мудрости, четко определяя, кому что положено. Главное – парень уже не сосунок, лет под сорок, значит, сдвинулось нечто в сознании людей, если сорокалетние начинают такие разговоры. Неужели действительно приходит пора переосмыслить, пересмотреть привычную позицию?

XI

Сидя у широкой кровати, Глеб ласково гладил мамину руку – родную, ласковую, много потрудившуюся на своем веку и такую до боли любимую. Самый родной для него человек лежал здесь, в этой палате.

– Мне приснился дивный сон, – улыбнулась мама. – Будто я с твоей бабушкой ходила на ярмарку в пору яблочного Спаса. Шумно, весело. Качели, орехи в золотой фольге, яблоки «Белый Кальвиль», печатные пряники с медом. Сейчас продают печатные пряники?

– Поищу, – пообещал сын.

– Не надо… – мама ласково погладила его по щеке. – Не рвись. Ты так устаешь. Подожди немного, я поправлюсь, приду помогать. Как твои сердечные дела?

– Сам не знаю, – пожал плечами Глеб. – Похоже, девушка серьезно больна эгоцентризмом и равнодушием.

– Если ты не ошибаешься, это плохо. Трудно тебе с ней будет.

– Не знаю, будет ли с ней что-нибудь вообще, – криво усмехнулся сын и перевел разговор на другую тему, начав выспрашивать, что еще маме привезти, кому из ее старых подруг позвонить…

Выходя из проходной больницы, он увидел черную персональную «Волгу» – рядом с водителем уже сидел «хозяин», сделавший вид, что не замечает своего недавнего попутчика.

«Все правильно, – подумал Глеб, привычно шагая по пустому шоссе к автобусной остановке. – Поговорили, он вроде как „в народ сходил“. Теперь опять можно руководить… Так где искать печатный пряник на меду?»

XII

Фомин доедал поздний завтрак, когда позвонил Славка.

– Привет, – сказал он масляным голосом. – Михал Владимыч приглашает сегодня в физкультурно-оздоровительный комбинат с баней!

– Ладно, – буркнул Юрка. По крайней мере будет возможность поговорить с доцентом. Расклейка расклейкой, но тот обещал и в институт помочь, и с работой…

После парилки сидели за самоваром, прихлебывая из чашек ароматный чай – заварку доцент принес с собой.

– Размялся… – блаженно отдуваясь, говорил он. – Для человека умственного труда гиподинамия губительна, и живот растет, будь он неладен. Я спортом не занимался, не мышцы, мозги качал. Ага, вот и Александр Михайлович! Припозднился, мы уже кейфуем, – пожимая руку Сакуре, засмеялся Икряной. – Сходи попарься, мы не торопимся.

– Нет желания, – отмахнулся Александр Михайлович. Рядом с пышнотелым Икряным он выглядел поджарым мальчишкой. – Окунулся в бассейн – и пошел вас искать. Пиво баночное привез. Слава, распорядись, – приказал Сакура.

Славка достал банки с пивом, воблу, ловко очистил. Такой роскоши Юрка не видел давно. Пожалуй, сейчас, когда Икряной в благорасположении, стоит завести с ним разговор.

– Михаил Владимирович! – начал Фомин. – Как насчет работы и института?

– Молодой, торопится, – улыбнулся доцент. – Ничего, все правильно. Я тебе списочек документов подготовил, начинай собирать. Сам в приемную комиссию отдам. А с работой пока хуже: место еще не освободилось, придется подождать месяц, два… – Икряной отхлебнул пива и похлопал Юрку по колену. – Не тужи, мои дела хуже. Сезон кончается.

– Да, уплывут Митрофанушки до будущей весны, – заметил Александр Михайлович, обсасывая ребрышки воблы. – Кооператоры сейчас поболе твоего снимают.

– Там все фанерой выстелено, – вставил Славка.

– Какой фанерой? – непонимающе уставился на него Юрка.

– Дурная привычка к жаргону, – засмеявшись, пояснил Сакура. – Фанера – это деньги, понимаешь? Славик хотел сказать, что дали хорошие взятки. Рассудим: кто открывает кооперативы? Бывшие директора ресторанов, главные повара и прочий люд, уже успевший снять на работе все пенки. Голенькому кооператив открывать не на что! – он выразительно потер указательный и большой палец друг о друга. – Дотация от государства – просто прикрытие темных дел. Мы взяли, а теперь вроде как отдаем.

– Ненадолго это, – лениво возразил Икряной. – Сейчас хорошие деньги, пока кооперативов мало и народу туда любопытно ходить. Потом надо новую жилу разрабатывать, а если бороться за малое число кооперативных кафе, то никакой фанеры не хватит, чтобы перекрыть пути получения разрешений всем конкурентам.

– Кстати, о конкурентах, – повернулся к Юрке Сакура. – Расскажи нам о Куликовом побоище.

– Славка наболтал? – смутился Фомин.

– Скромничает, – подмигнув доценту, засмеялся Сакура. – Молчит, как один на шестерых пошел.

– А что такое? – уставился на них Икряной.

– Да тут, подвалили к нам шестеро на мотоциклах, – начал рассказывать Славка. – Один мне шлемом по башке треснул. А Юрка их как понесет, как понесет!

– Вы не очень там, – допивая пиво, с напускной строгостью пригрозил Икряной. – В милицию начнут таскать, а Юрий нигде не работает.

– Пристроить надо, – значительно сказал Александр Михайлович. – Юра, паспорт получил? Дашь мне, я тебя оформлю в одну контору. Надо же где-то числиться, пока места ждешь…

Потом Сакура рассказал пару пикантных анекдотов, развеселив компанию, выпил чаю и начал собираться, попросив Фомина проводить. На улице, взяв Юрку под руку, Александр Михайлович повел его по набережной в сторону здания Совмина РСФСР, сахарно белевшего на фоне голубого неба.

– Пройдемся, заодно поговорим без чужих ушей…

Далеко не пошли – Сакура облюбовал лавочку на тихой тенистой аллее.

– У меня к тебе, брат Юра, несколько неожиданная просьба. Побудило меня обратиться именно к тебе ваше ночное приключение.

– Да ну… Что вы, в самом-то деле, – смутился Фомин.

– Скромность не всегда прибыльна, – усмехнулся Александр Михайлович. – Мой хороший знакомый – человек не из бедных, но добрейшая душа, любит давать в долг. Люди нуждаются, он им не отказывает, а потом с трудом собирает собственные деньги: то у должников нету, то тянут. Просил помочь. Широкий мужик, не обидит. Возьмешься?

– Чем я могу ему помочь? Дать взаймы? – засмеялся Юрка. – Пока на объявлениях прирабатываю, и то на хлеб.

– Причем неплохой! – подхватил Сакура. – По скромным подсчетам – до трех сотен в месяц! А здесь, за помощь, сразу стольник. Дело пустяковое – взял один взаймы и не отдает, подлец. Мой знакомый ему на слово поверил, тот уж так плакал, что ребенка оперировать грозятся, а есть знахарки на Украине, надо поехать. Вот приятель мой и дал, дурень, без всякой расписки, а теперь должничок выставляет за дверь. А если с поддержкой к нему зайти, то вести себя будет по-человечески.

– Много должен? – поинтересовался Фомин.

– Много, – огорченно вздохнул Сакура. – Около трех тысяч. Порядочных людей мало осталось, но всем хочется в них верить. Правда?

– Правда, – согласился Фомин. Ничего страшного в предложении Сакуры не видел: ну, не отдает, и что? Отдаст! В школе тоже вышибали долги друг у друга. Правда, те долги были копеечные, но вернуть их – дело святое. Иначе зачем брал? И обещанные сто рублей не помешают.

– Спасибо тебе заранее! – горячо пожал ему руку Александр Михайлович. – Я позвоню завтра утром…