Текст книги "Рэкет по-московски"

Автор книги: Василий Веденеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

X

Вечером, когда Борис Иванович уже погулял с собачкой и сидел в кабинете за пасьянсом, телефон на его письменном столе тихонько заурчал.

– Борис Иванович?

– Я, – вздохнул в ответ Усов.

– Отчего так печально? Жизнь прекрасна и удивительна, – заверил знакомый баритон. – Или что-нибудь не так?

– У нас всегда что-нибудь да не так, – язвительно откликнулся Усов. – Вы когда-нибудь видели, чтобы все было так?

– Редко, но бывает, – хохотнули в трубке. – Какие новости?

– Сыщик приходил к Нинке, – уныло сообщил Борис Иванович. – Любопытный… и – не из местного отделения.

– Зачем?

– И мне хотелось бы знать. Она, правда, увильнула от разговора, но эти бульдоги могут не успокоиться.

– Фамилию знаете? Надо принять меры.

– Примем, – пообещал Усов. – Мальчик где?

– Найдется! Работайте спокойно.

– Ага, все спокойно вокруг… – хмыкнул Борис Иванович. – Что вы меня, как беременную девочку, уговариваете?!

– Выпейте на ночь валокордин, – посоветовал баритон. – В вашем возрасте вредно волноваться по пустякам.

– Хорошенькое дело, – обозлился Усов, – теперь это называется пустяком? Не знал…

– Сделанного не воротишь, – философски заметил обладатель бархатного баритона, – а на нервах только напортачишь. Перестаньте трястись, все будет нормально.

– Ах, сколько раз мне это уже обещали!

– Но ведь выполняли? Выполняли! Люди стараются.

– Хорошо. Спокойной ночи.

Положив трубку, Борис Иванович несколько минут задумчиво перетасовывал колоду карт. Так тепло и покойно ногам, поставленным без тапочек на спину верной собачки, тихо и мирно светит настольная лампа; за стеной, в спальне, уже постелила постель драгоценная Таисия Романовна, а за темным окном огромный город, в котором где-то, наверное, не спит приходивший сегодня к Нинке сыщик. Тоже, может быть, сидит и думает. Вроде недалекий мужичок. Хорошо, если так.

И где-то бродит по темным улицам проклятый мальчишка, сунувший нос не в свои дела. Борис Иванович не знал ни его имени, ни фамилии – к чему обременять память? – но хотел успокоиться, а для этого надо, чтобы мальчишку разыскали.

XI

Сегодня Соломатин отправился на кладбище. Если не получилось с одного конца, надо попытать счастья с другого. В разговоре Фомин упомянул кличку Могильщик. Среди клиентов Глеба, обладавших богатым уголовным прошлым, никто такой клички не слыхал, и Соломатин решил съездить к Вите Купину, знакомому кладбищенскому работнику…

Перед воротами кладбища ряды торговавших цветами старух, как всегда, закрытый цветочный магазин, припаркованные машины, два похоронных автобуса, группы людей, одетых в темное и, у самых ворот, знакомая фигура в синем халате и беленькой кепочке, надвинутой на брови – Витя Купин.

– Здоров! – дождавшись, когда Глеб подойдет, сунул ему крепкую мозолистую ладонь Виктор. – Чего вдруг надумал?

– Понадобилось, – уклончиво ответил Соломатин.

– Ладно, пошли ко мне, ежели у тебя дело.

Он повел Глеба по тенистой аллейке, мимо разноцветных оград, за которыми кое-где стояли окрашенные серебрянкой кресты, но больше памятники из камня.

– Все тут будут, – кивнул на могилы Виктор. – Сейчас суетятся, а потом притихнут и – сюда, в бессрочный отпуск от земных забот. Чаще надо людям кладбища посещать, меньше друг дружку грызть станут.

– Философствуешь? – улыбнулся Соломатин.

– А чего? Все могильщики – философы, еще Шекспир отмечал. Теперь название сменили, называют рабочим по благоустройству кладбища, но суть не меняется: все та же лопата. Я только территориально при кладбище состою, гранитным участком, но такого насмотрелся. Во! – он показал на огромный камень, возвышавшийся над остальными памятниками, – обратно пойдешь, полюбопытствуй. Торговому работнику поставили и написали: «от родных и друзей», будто подарок сделали. И здесь хотят выделиться. А земле, ей все одно, кем ты был: героем, трусом, торговым работником или милиционером. Согласен?

– Земле – может быть, а людям?

– Все правду ищешь, – распахивая перед Соломатиным дверь конторы, ехидно заметил Купин. – Добиваешься социальной справедливости ценой собственного спокоя? Давай, хватай за руку жуликов и убийц, волоки в кутузку, дери глотку с начальством за правое дело. Только не забывай, сколько правдоискателей раньше времени полегло.

Глеб посмотрел в окно на ряды могил, березки, кресты, памятники. Где-то далеко заплакали трубы, оборвав мелодию траурного марша на высокой, щемящей ноте.

Скинув беленькую кепочку, Виктор уселся за старенький письменный стол, сдвинул в сторону ведомости и отчеты, достал две чашки.

– Выкладывай, какая печаль? – разливая чай из электрического чайника, спросил он. – Не зря же ноги бил в такую даль? В кино поглядеть, так сыщики на машинах, да еще с радиотелефонами, а ты до подполковника дослужился и на «одиннадцатом номере» пиликаешь. Или так ближе к народу?

– Ага, ближе, – решил не заводиться Глеб. Чего с Витькой спорить? – Ты братию кладбищенскую хорошо знаешь. Скажи, слыхал такую кличку – Могильщик?

– Могильщик? – приглаживая рукой вихры, переспросил Купин. – Да их тут почитай каждый день меняют: одни спиваются, другие приходят. Народ мрет, хоронить надо, а это деньги. Самое дорогое дело, говорят, родиться и помереть – везде плати. Когда даровые червонцы в руки идут, как не запить? Родня в скорби, жаться неудобно, да и некогда особо, вот и пиратствуют господа могильщики, вымогают денежки с населения.

– Я не про то, – терпеливо объяснил Глеб. – Есть такой человек, его Могильщиком прозвали, понимаешь? Думаю, на кладбище работал или работает.

– Какой из себя?

– Да не знаю я! – с досадой ответил Соломатин. – Если бы знал, зачем к тебе тащиться, время тратить?

Купин ненадолго задумался, потом вскочил, приоткрыл форточку и крикнул проходившему мимо рабочему:

– Эй, Петро, пришли ко мне Ай-яй-яй! Да быстро! – усевшись на стул, пояснил. – Если Толик Ай-яй-яй не знает, то больше никто не скажет.

– Это прозвище, Ай-яй-яй?

– Ну да, – ухмыльнулся Купин, – у него в башке винтиков немного не хватает. Чего морщишься? Думаешь, у меня здесь известный по всей стране производственный комплекс? Дудки! Иди попробуй, пополируй камушки или постучи по ним, набей буковки. Летом еще ничего, а зимой, а осенью? И украсть нечего – камень, не сволокешь! Если из левого гранита памятник поставил, то не спрятать. Кто есть, с теми и работаю… Заходи, Толик, – поощрительно и радушно улыбнулся он вставшему в дверях рослому парню.

Вертя в больших руках защитные очки, Толик Ай-яй-яй с потерянным видом переводил глаза с Купина на Глеба. Он явно не понимал, зачем его оторвали от дела.

– Садись! – хлопнул ладонью по свободному стулу Виктор. – Приятель вот мой, – он кивнул на Соломатина, – интересуется, ты такого Могильщика не знаешь?

Толик сел, обстоятельно устроил на краю столешницы свои очки, положил руки на колени.

– У нас нету, – неожиданно густым басом сообщил он.

– А на других кладбищах?

– На других? – задумался Толик. – Ай-яй-яй, других-то много! Но я почти везде работал. И на Митинском, и на Калитниках, и на Востряковском… Всех знаю. Разные есть. Хоккеист, например. Ай-яй-яй, как раньше шайбу гонял. Классно! Или Женька Гитлер. Похож очень, – с извиняющейся улыбкой объяснил он, повернувшись к Глебу. – Просто вылитый.

– Нет, Гитлера не надо, – уныло ответил тот.

– Тогда не знаю. Нет среди кладбищенских такого.

– Иди… – махнул рукой Купин. – Видал? – спросил он Глеба, дождавшись, пока стихнут тяжелые шаги Толика, – вот тебе и кадр. Но если он говорит, что нет, можешь не сомневаться. Что, иной мир, дорогой подполковник? Непривычный?

– Есть маленько, – вынужден был признать Соломатин.

– Пошли, провожу, – встал Купин, надевая кепочку.

Шагая рядом с Глебом к кладбищенским воротам, Виктор сказал:

– Вот ты на Ай-яй-яй поглядел и грустным стал, а я тут каждый день на таких любуюсь. Полагаешь, приятно? Не возражай, не надо. Ты думаешь, кладбище там? – он махнул рукой в сторону длинных рядов могил. – Нет, друг мой, кладбище у меня на участке. Кладбище судеб. Из Толика скульптор не вышел, теперь он буковки на надгробиях набивает, из другого хреновый доктор получился, потому как в институте он больше спортом и общественной работой занимался да в колхоз на картошку ездил и потом залечил одного человека до смерти. Нет бы разобраться, почему так учили, а его вышибли в зад коленкой из всех членов и под суд. Теперь отмотал и у меня истопником трудится. Да я и сам неудавшийся архитектор. – Купин помолчал, потом тронул Глеба за рукав. – Слышь, я, честно говоря, думал ты из-за камня приехал.

– Из-за какого камня?

– Не знаешь, стало быть, – вздохнул Виктор. – Камень на кладбищах начал левый появляться, похоже, строительный идет.

– А учетные номера как же? – покосился на него Глеб.

– Я этими делами не занимаюсь, – сделал на своем лице отрешенное выражение Купин. – Ты власть, ты и мозгуй. Только я тебе не говорил ничего. Все, привет!

Пожав Глебу руку, он ушел.

XII

Мирон ввалился к Рунину, тяжело переводя дыхание.

– Один?

– Как всегда, – недоуменно пожал плечами Виктор Степанович, запирая за ним дверь. – Проходи, отдышись.

Войдя в комнату, гость буквально рухнул в кресло. Виктор включил большой вентилятор, поставил на столик бутылку боржоми, стаканы. Мирон молча выпил стакан воды.

– Маячок через Моисея организовал? – спросил Рунин.

– Какой маячок? – неожиданно взорвался Мирон. – Организовал, сидят, ждут! Только чего? Пока всех повяжут?!

– Тихо, тихо! – остановил его Виктор Степанович. – Не шуми. В чем дело?

– Мужик-то этот с пустым ведром, помнишь? – и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Сегодня его мои парни до работы проводили. Знаешь, где он изволит работать? Прямо в главную ментовскую контору пришлепал утречком, как редкое животное, показал постовому красную книгу, а тот под козырек. Все, я ухожу! – Он встал, бросил на стол деньги, разлетевшиеся по полированной крышке разноцветным веером. – Тут все, что осталось.

– Белье дать сменить? Не обделался с испугу? – не предвещавшим ничего хорошего тоном осведомился Виктор Степанович. На брошенные деньги не обратил внимания.

– Дурак ты, Витя! – с горьким сожалением сказал Мирон.

Договорить не успел. Быстро шагнув вперед, Рунин коротко и точно ударил его в челюсть. Рухнувшего на пол гостя подхватил подмышки и легко перетащил в кресло. Налив в стакан воды, плеснул в лицо. Мирон замычал и открыл мутные глаза.

– Не тошнит? – заботливо кладя ему на лоб мокрую салфетку, спросил хозяин. – Ладно, будем считать инцидент исчерпанным. Челюсть цела, сотрясения мозга нет, а за поруганную честь получишь полста. Теперь слушай! – он пододвинул стул, уселся. – Если пацан на ментов работал, то заложил бы нас всех давным-давно. Случайность это, понимаешь? Глупая, дикая, ужасная, но случайность. Поэтому Фомина надо разыскать как можно скорее, осознаешь? Да ты вообще слышишь, что тебе говорят или нет?

– Слышу, – поморщился от не отпускавшей боли в голове Мирон. Наградил Господь Витю кувалдой вместо кулака. За это, что ли, его Оракул любит?

– Сейчас налаживай парней на дело, пусть пошустрят. Хату Фомина смотрели?

– Нету там никого.

– Деньги взяли? – прищурился Рунин. Мирон нехотя кивнул. Виктор Степанович удовлетворенно рассмеялся. – Молодцы, не зря ходили. Чего куксишься?

– Челюсть болит, – трогая лицо рукой, признался гость. Он уже пожалел, что вгорячах кинулся с новостью к Рунину. И что получил: кувалдой по морде! Но куда от Вити денешься, как не вертись, все на него наткнешься.

– Дело превыше всего! – назидательно произнес хозяин, поднимаясь со стула. Подошел к буфету, вынул пачку купюр, бросил Мирону на колени. – Держи, на непредвиденные расходы. И вырой мне мальчишку хоть из-под земли. А насчет милиционера… Я иногда задумывался: почему в стране, где все на благо человека, постоянно приходится доказывать, что ты тоже не животное? Мало доказывать, еще и бороться за право называть себя человеком. Сидишь, смотришь на меня и думаешь: рехнулся Витя! Нет, голубчик! И милиционера нейтрализовать можно, заставить и его доказывать, что он человек, тогда для другого у него времени не останется. Понял?

Мирон, не отвечая, тяжело встал с кресла, спрятал в карман деньги и направился в прихожую.

– Звони три раза в день, – выходя за ним следом, напомнил хозяин. – И поактивней, живей давайте. Только не трогать, когда подцепите.

– Гуманист! – бросил как оскорбление Мирон.

Рунин молча открыл ему дверь и на прощанье похлопал тяжелой ладонью по плечу:

– Кто старое помянет… Звони, я жду.

Закрыв за гостем дверь, он, сгорбившись, прошаркал в комнату, опустился в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза. Сплошные осложнения в последнее время, как нарочно! Не одно, так другое, и теперь еще эта прелестная новостишка!

Виктор Степанович со злым нетерпением ждал звонка Оракула и, когда тренькнул телефон, тут же снял трубку.

– Как дела? – осведомился знакомый баритон.

– Хреново, – Рунин не отказал себе в маленьком удовольствии выдержать паузу. – Милиционер появился.

– A-а, моя милиция, – хихикнул Оракул. – Знаю…

– Народ нервничает. Надо меры принять.

– Примем, – заверил Оракул и зевнул. – Простите, не выспался. Знаете, чем хороша наша система? Развитой бюрократией! Где мальчик?

– Пока не нашли. Думаете, бюрократы нам помогут? – язвительно спросил Рунин.

– Может быть, – пропустил его колкость мимо ушей Оракул. – По крайней мере, когда ищут двое – я имею в виду вас и милицию, – шансы повышаются. Но соседство не очень приятное. Поэтому примем меры. Успокойте и поторопите исполнителей.

– Они делают все возможное и невозможное.

– Им за это платят. Работайте, я позвоню. Надеюсь дождаться наконец хороших вестей.

Услышав короткие гудки, Виктор Степанович сердито бросил трубку – не бегать же ему самому по улицам, высматривая пацана? Найдется паршивец, только вот когда?

XIII

Филатова сидела в машине напротив здания института, где училась ее дочь. Днем можно девочку не встречать, но сегодня надо ехать к портнихе на примерку. Дел столько, что остается лишь вертеться белкой в колесе. Николаю теперь все равно, ему уже ничего не надо, в отличие от оставшейся на грешной земле его жены, то есть вдовы. Вдовой, оказывается, быть тяжело. Раньше Нина Николаевна не задумывалась над этим – какой уж у ее Коли возраст, а тут… Сразу навалилась масса тягостных процедур – хорошо еще, Боря помог. Появилась необходимость постоянно думать о деньгах, имеющих отвратительную способность вдруг исчезать: вчера еще были, а сегодня их уже нет. И новых поступлений ждать неоткуда.

Господи, сколько проблем сразу! Чего стоит одно нездоровое любопытство милиции – приходят, выспрашивают, вынюхивают, считая себя в полном праве бесцеремонно вмешиваться в чужую частную жизнь. Еще раз спасибо Усову, взял на себя тяжкую обязанность говорить с бульдогом из уголовного розыска. Как она боялась, что в разговоре упомянут письмо, найденное у покойного мужа в столе, – вдруг Боря не выдержит, скажет. Но обошлось. Пока обошлось, а дальше?

Увидев дочь, выходившую из подъезда институтского корпуса, Нина Николаевна прищурилась, пытаясь разглядеть идущего рядом с ней мужчину: наверное, новый преподаватель?

Но тут она узнала его… Проклятый сыщик! Что ему здесь надо? Почти не помня себя от охватившей ее ярости, Нина Николаевна выскочила из машины, перебежала дорогу.

– Моя мама… – заметив ее, представила дочь Нину Николаевну.

– Мы знакомы, – слегка поклонившись, ответил Соломатин и улыбнулся. Его улыбка подействовала на Филатову, как красная тряпка на быка.

– Что вам надо? – она жалела, что не может стать выше ростом и поглядеть на него с презрением сверху вниз, уничтожающе, высокомерно. – Почему вы постоянно вторгаетесь в нашу жизнь, почему не даете нам покоя?! Отвечайте!

– Помилуйте, – развел руками Глеб. – Разве запрещено разговаривать с вашей дочерью?

– Вам – да! – отрезала Филатова. – Вы не разговариваете, вы допрашиваете, или как там у вас это называется?!

– Ваш муж покончил с собой при достаточно странных обстоятельствах, – осторожно подбирая слова, начал Соломатин. – У нас есть основания для некоторого беспокойства…

– Какие основания? – быстро перебила его Филатова.

– Послушайте, – Глеб начал сердиться, но сдерживал себя: зачем затевать с нервной и взбалмошной дамочкой спор на улице? Да и стоит ли ей говорить правду? – Настораживает отсутствие посмертной записки и ваш отказ от вскрытия тела. Наш долг разобраться…

– Вы? – Нина Николаевна побледнела. – Хотите сказать, что я сама угробила мужа? А вы ничего, с фантазией! – зло рассмеялась она, отступая на шаг от Глеба и меряя его презрительным взглядом. – Разобраться, помочь… Грош тебе цена вместе с твоей службой! Вы умные и прекрасные только в кино и книжечках, а в реальной жизни? Как защитите нас в случае опасности? Поставите пост, дадите телефон, по которому надо позвонить, когда придут убивать?

– Если не хотите, чтобы мы помогли, то мы не сможем помочь вовремя. Понимаете?

– Оставьте нас, – устало сказала Филатова, взяв дочь за руку. Они пошли к машине. Соломатин смотрел им вслед.

Усевшись за руль, Нина Николаевна спросила:

– Что ему надо?

– Не знаю, – помолчав, ответила дочь. – Он рассказывал о Николае Евгеньевиче.

Раньше Ирина всегда называла покойного Филатова папой, и «Николай Евгеньевич» неприятно резануло слух матери.

– Что же он рассказывал?

– Многое. Как работал, с кем дружил… Такое впечатление, что он прекрасно знает всю его жизнь. Лучше нас.

– Глупости, – отрезала Филатова. – От тебя он чего хотел конкретно?

– Ничего, – Ирина пожала плечами. – Оставил номер телефона.

– Дай сюда эту бумажку… – Нина Николаевна, держа руль одной рукой, требовательно протянула другую к дочери. – Ну?!

– Я его запомнила, – отвернувшись, ответила та.

– Тогда выбрось из головы! – приказала мать. Проклятый бульдог, задурил-таки девчонке голову. Как же, представитель романтической профессии, моложавый подполковник с интересной сединой.

– Мама, я не понимаю, что он сделал плохого? Разве мы виноваты в случившемся? Он мне объяснил, милиция имеет право…

– Право?! – взорвалась Нина Николаевна. – Грош цена праву, позволяющему совать нос в чужое белье! Знаешь, чего они хотят? Нароют грязи, изгадят память Николая Евгеньевича, заменившего тебе отца, обвинят его во всех грехах. У нас принято все грехи валить на покойников – не встанут, не ответят. А что потом будет с нами, подумала? Скоро придется машину продавать. Или ты будешь содержать ее на свою стипендию? Бедность, девочка моя, унизительна! Ты никогда не знала, что такое иметь одну пару чулок и дрожать над ней, не знала, что такое очередь в ломбард, не знала, что такое газета в туалете вместо рулона специальной бумаги. Это, – мать дотронулась до своего уха с бриллиантовой серьгой, – само не родится, за это биться в жизни надо, зубами выгрызать благополучие, сытость, дачу, шубу… А ты – «что сделал плохого?» Не сделал, так сделает! У них профессия – быть мерзопакостниками!

Губы у Нины Николаевны мелко и противно задрожали, потом дрожь передалась подбородку, но Ирина этого не видела – сидела, отвернувшись к окну.

– Нельзя так, – тихо сказала она. – Ты несправедлива к людям, мне кажется, часто была несправедлива и к покойному Николаю Евгеньевичу.

– Что? – мать притормозила, прижимая автомобиль к тротуару. – Что ты сказала о Коле?! Кто тебе дал право судить свою мать?! Отвечай!

Остановив машину, она резким рывком развернула дочь к себе, вцепившись ногтями в ее плечо.

– Пусти, мне больно, – попыталась высвободиться Ирина.

– Больно? – зло рассмеялась Нина Николаевна. – Ты не знаешь, какова настоящая боль. Отвечай, что тебе известно?

– Ничего, – дочь упрямо наклонила голову.

– Мерзавка! – мать с размаху влепила ей пощечину и тут же схватила в ладони лицо дочери, чувствуя, как по пальцам текут горячие слезы обиды, начала целовать, торопливо приговаривая: – Ну, прости, прости!

Ирина молча высвободилась, открыла дверцу и вышла на тротуар. Пошла, потом побежала, скрывшись в толпе. Несколько секунд Нина Николаевна непонимающе смотрела ей вслед, потом упала грудью на руль и, закрыв лицо руками, зарыдала, горько, искренне, как, наверное, еще ни разу не плакала.

XIV

Руководитель, к которому ходил на прием Глеб, любил проводить летние вечера на даче – нет духоты города, можно немного покопаться в земле, отдыхая от нервотрепки или, забыв обо всем, поиграть с любимым шотландским терьером. Но главное, можно взять в руки саксофон. Он с юности обожал этот инструмент, мечтая затмить славу зарубежных «золотых» саксофонистов, однако судьба редко дает человеку то, чего он более всего жаждет.

Приехав на дачу и отпустив машину, он, сдерживая нетерпение, переоделся, прошел в свою комнату и открыл заветный футляр. Вот оно, по-змеиному изогнутое тело, таящее в себе звуки. Это же таинство, когда ты рождаешь мелодию собственным дыханием, пальцами, бегущими по клапанам.

Он протянул руку, желая вновь ощутить то, самое первое после долгого перерыва прикосновение к инструменту, но в этот момент тихонько тренькнул стоявший на столе телефон. Генерал снял трубку.

Звонил давний знакомый. Ранее они неоднократно встречались в депутатских комиссиях, на различных совещаниях в горкоме, на отдыхе. Милый, добрый человек, всегда искренне восхищавшийся его службой и никогда не отказывавший в помощи. Пришлось немного поболтать с ним о погоде, о жаре.

– Роман Александрович, дорогой, – чуть надтреснутым тенорком говорил давний знакомый, – неудобно беспокоить просьбами, но речь не обо мне, а об одной приличной семье. Ребята из твоей команды им покоя не дают.

– В чем, собственно, суть дела? – поморщился руководитель. Генерал не любил подобных просьб. Прерогатива приказывать делать что-либо или не делать, по его мнению, принадлежала целиком и полностью ему одному.

– Банальная история, – кашлянув, замялся знакомый. – Помер один из наших строителей, а твои посчитали не все проверенным, хотя уже досконально проверяли. Рвение, конечно, похвально, но зачем его проявлять в ущерб нервам людей?

– Напомните, как фамилия?

– Филатов. Уважаемый был человек.

– Хорошо! – прервал руководитель, стараясь поскорее закончить разговор. – Я разберусь, обещаю…

Положив трубку, он сразу вспомнил упрямого подполковника, приходившего к нему на прием с рапортом о переводе и материалами по самоубийству. Помнится, он разрешил ему заниматься дознанием по этому факту. Дать теперь обратный ход? Несколько некорректно. Многие подчиненные его не жалуют, хотя генерал никогда не стремился к их любви. Зачем, если есть уставы и субординация, согласно которой они обязаны подчиняться ему?

Отказать в просьбе нельзя – самому может многое понадобиться, а отказы портят хорошо налаженные отношения. Но еще не известно, что успел нарыть подполковник, фамилию которого он запамятовал. Исполнителей Роман Александрович никогда не запоминал – достаточно знать их начальников.

Взяв справочник, он начал перелистывать страницы: у кого же служит упрямый подполковник? Ага, знакомая фамилия – Собачкин. Кажется, это его подчиненный? Вот пусть он и выполнит просьбу знакомого Романа Александровича – удачный путь решения вопроса, к тому же Собачкин удобный начальник отдела. Правда, ему скоро в отставку, но есть заместитель, обещающий тоже стать удобным.

Набирая номер, генерал подумал, что для Собачкина его звонок будет сюрпризом. Неприятно, если его не окажется дома: страстно хотелось поскорее отвязаться от дел и остаться наедине с саксофоном.

Собачкин был дома один. Родня уехала на дачу, а ему не хотелось рано вставать, тащиться на вокзал, потом потеть в переполненном вагоне, где, конечно, никто не подумает уступить место.

Раздался телефонный звонок. Чертыхнувшись сквозь зубы – кого еще дернула нелегкая, – он подошел к аппарату.

– Слушаю, Собачкин.

– Это Милованов. Отдыхали?

– Что вы, Роман Александрович, я слушаю!

– Извините, если помешал, – отметив восторженную нотку в голосе Собачкина, Милованов извинился безразлично-вежливо. – Я вот по какому поводу: у вас служит подполковник, э-э-э, запамятовал фамилию, ну тот, что приходил с рапортом.

– Соломатин, – услужливо подсказал Собачкин.

– Он еще занимается делом о самоубийстве Филатова?

– Я был против, – безошибочно уловив настроение руководства, вздохнул Собачкин. – Но вы разрешили, Роман Александрович! А Соломатин и напортачить может: эстетствующая личность, сложный человек, картинки малюет и в коллективе…

– Понятно, – прервал торопившийся к саксофону Милованов. – Я согласен на его перевод. Пусть начинает сдавать дела, хватит заниматься ерундой.

– Понял, – заверил Собачкин. – Люди должны заниматься делом, а не распыляться по пустякам.

– Вот именно, – согласился Милованов. – Всего доброго.