Текст книги "У града Китежа (Хроника села Заречицы)"

Автор книги: Василий Боровик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Инотарьевские плоты поплыли следом за дашковскими. Народ провожал Ивана Федоровича, пока не скрылись его «матки» за кривулем.

Вечером на берегу догорали головешки. Провожающие возвращались домой. Редко Керженец видит на своих берегах так много гостей. Закат слегка затронул высокое весеннее небо. По дороге к дому Таисия Инотарьева вдруг оживилась: по другой стороне дороги шел Матвей Михайлович. Увидя семью Ивана Федоровича, он смутился. Матвей Бессменов – плотный, черноволосый парень – рядом со сверстниками казался великаном. Таисия попросилась у матери остаться в Лыкове.

Садясь в тарантас, Пелагея предупредила дочь:

– Смотри, мужики все уплыли. Завтра надо будет пахать. Не загуливайся долго-то.

Только мать уехала, к Таисии подошел Матвей. Парни, глядя на него – на большого, могучего, – завидовали его силе, звали его «лыковским богатырем».

Он был действительно обладателем необыкновенной силы – любую лошадь на ходу останавливал, один увозил две сцепленные телеги со снопами. Бревна наваливал без рычага. Весь он был точно из железа сбит. Прощаясь в тот вечер с Таисией, он спросил:

– Сватов-то не пора посылать?

На это Таисия ничего Матвею не ответила…

Через несколько дней в Лыкове прошел слух: «У Инотарьева перед Макарием произошло несчастье – разбило плоты, и весь лес ушел по сторонам».

Слухи о том, что у Инотарьева под Макарием разбило плоты, были выдумкой Дашкова. Иван Федорович обогнал его плоты и раньше своего конкурента распродал лес, после удачной поплавки благополучно вернулся и ждал к себе в дом гостей.

На скамье под старым кафтаном Федора Федоровича нежились пироги. Накануне Пелагея сготовила студень, зажарила большую плошку мяса, с вечера приготовила настойку, натолкала в нее стручкового перца. Таисия укладывала на деревянное блюдо пшеничные булки, посыпанные сахаром, на другое блюдо – ватрушки, городские пряники, разноцветный ландрин, похожий на цветные битые стеклышки. Иван Федорович принес из ледника пиво, насыщенное хмелем. На стол выставили деревянные хохломские чашки с орехами, зернышками.

Гостей наехало – полная изба. Пришел и знакомый монах Назарий. Иван Федорович давно его приглашал. Он три месяца назад вернулся с Афона. Назарий – в миру Николай Алексеевич Субботин из Новоселья. Лет двадцать назад он ушел на пасху погостить к племяннику в монастырь, да так и остался в монашестве. Взял себе имя Назария, оброс бородой и уехал на Афон. Гости рады были послушать бывалого монаха. И Назарий после двух стаканов настойки прокашлялся и начал рассказывать:

– Чудеса… Дошли мы до Черного моря… Сели на корабль, а оно, Черное-то море, – во, – раскинул Назарий руки, – великое. И то оно сделается синее, то черное, то бурное, то тихое… Ни берега у него, ни острова не видно… Вода, небо и мы, грешные. Но вот показалась турецкая земля, и это уже не Расея, и дух от земли не тот. Подошли к высоким горам, слышу – люди не по-христиански лепечут. Поднялись к месту Афона высоко… Церквей-то на Афоне, маковков-то – глазом не окинешь! Гляжу с горы: земной обширности конца не видно – ни деревень никаких, ни городов… Над головой небо господне. Его, батюшку, не видно, а мы, грешные, у него как на ладошке. И вдруг слышу: «Возлюбленные мои! Се гряду и воздам каждому по делам его!» То глас был господень, и он донесся до ушей моих грешных.

Гости, тяжело передохнув, переглянулись. Кое-кто отодвинул от себя стаканы с пивом. А Назарий, пропустив еще посудинку крепкого и обведя гостей мутными, бесцветными глазами, продолжал:

– …Запомните, сам бог идет… идет!.. Страшен он в озлоблении… Близится час и день суда человеческого. Ни богатый нищему, ни благородный подлому предпочитаться не будет. Богатые богатым не помогут.

Гости ерзали по лавкам, словно они сидели на углях. У женщин проступали на глазах слезы. Инотарьев, искоса поглядывая на Назария, сидел и ухмылялся.

– …И слышал я, возлюбленный мои, как потом пророки возглашали миру: «Грядет!.. Грядет и нечаянно явится… В первое пришествие вы видели его смиренного, а сейчас увидите сидящего на престоле судией, воздающего грешникам…»

– Постой, постой, Назарий! Ты мне страстями своими гостей разгонишь!

– Всепочтеннейший Иван Федорович, беззаконному купцу докажется, какие товары он бессовестно продавал, сколько он воды мешал в вино…

– Ха-ха! Вот уж ни капельки, ни единой! Бери и сам пробуй. Пробуй, я тебя прошу… – С этими словами Инотарьев налил Назарию самую большую чашку настойки и заставил пить.

Назарий выпил, крякнул. Вынул из подрясника красный засаленный платок. Отер усы и, взглянув на всех осовевшими глазами, продолжал:

– Позовет господь бог грешника и скажет ему: в продаже товаров обманывал, забывал заповедь «Не укради»? И каждый лукавец и лжец увидит вси свои коварные замыслы… Ругателю представят вси его хулы… Пред лицем твоим грехи твои. Се – человек! – При этих словах Назарий встал и, указывая пальцем на Ивана Федоровича, закончил: – И обымет всех вас страх… И скажет господь горам и каменьям: «Падите на них, падите и покройте!»

– Постой, постой, Назарий. Кого это камнями-то? – спросил Иван Федорович.

– Че-ло-ве-ка!

Все притихли, уставившись глазами на захмелевшего Назария.

– А что это вы на меня таращите глаза-то?.. Плачьте перед лицом позорища вашего!

– Погоди, помолчи малость, Назарий, и скажи – почему ты не остался на Афоне, а приперся в Расею на судилище господне? – спросил Инотарьев.

– Жалко Расею мою болезную… Эх, Иван Федорович, да как можно монаху жить без Расеи? Ты налей мне еще живительного-то, и я тебе объясню.

– Нет, нет, Назарий, ты мне завтра объяснишь, – остановил Инотарьев словоохотливого приятеля. Обращаясь к растерявшимся гостям, Иван Федорович просил: – Угощайтесь, угощайтесь всем, что стоит на столе.

В конце июля Иван Федорович отправился в Нижний и привез с ярмарки тульский самовар. На четырех лапках, на которых стоял «русский угодник», он похож был на воздушный шар. Пузо самовара – в вырезных медалях, украшавших поставщика двора его императорского величества Баташова. Узорчатая конфорка с пуговкой, изогнутый кран, как петушиный хвост. Стоял самовар на круглом большом подносе, а поднос сиял точно солнце. Как только узнали заречинцы про инотарьевскую диковину, сбежались под окна – смотреть на покупку.

На другой день было известно всей Лыковщине – Инотарьевы купили самовар. Иван Федорович привез с ярмарки семье и по корниловской чашке, расписанной яркими цветами. И когда в первый раз сели за стол вокруг самовара, отец дал всем по куску сахара и учил семью, как надо пить чай:

– Блюдце держите, держите под донышко, дуйте на чайную воду, пока остудите, а сахар откусывайте помаленьку.

В делах Иван Федорович считался человеком честным, не как его отец, а в семье – строгим: он никого не окликал полуименем и не допускал этого; детей называл – Таисия, Илья. Когда они у него просились: «Тятенька, мы пойдем на беседу?» – он виду не показывал, приятно ему это или нет. «Идите, – скажет, – но гуляйте степенно. Услышу про вас плохое – потом не проситесь». Мать к детям была доброй, мягкой, но иногда и побоями внушала к себе уважение. Когда Таисия стала «на моде», Иван Федорович, заботясь о приобретении приданого, решился даже купить самовар. Частый гость Инотарьева – уездный предводитель дворянства Боглевский, заезжая к Ивану Федоровичу, шутя говорил: «Я у тебя бывать не стану, пока не заведешь самовара».

Инотарьев не заботился угодить вкусам стариков соседей. В то же лето Илье куплен был тарантас, выездная сбруя, разукрашенная пластинками польского серебра. Изменяя бытовой уклад Лыковщины, Иван Федорович не останавливался ни перед какими затратами.

В городских модах Илья ни от кого не отставал: на зиму у него были выездные санки – корзинка, и куда ехали окружные богачи, там появлялся и молодой Инотарьев.

К Таисии уже присватывались женихи. Сидела она как-то на беседе. К ней подошел Матвей Бессменов и стал уговаривать:

– Пойди, Таисия, за меня замуж… Кажись, пора бы тебе.

– Полно-ка, – смутилась она. – Мне только еще семнадцатый год.

– А сташь ли со мной гулять? Я тогда буду ждать… не стану жениться.

– Што ж, гулять стану.

Илью Инотарьева еще до призыва на военную службу считали будущим зятем Хомутовского кузнеца Асафа Ивановича Иконникова. Его дочь – Зинаиду – называли самой красивой девушкой Лыковщины. Высокая ростом, на ходу легкая, с ямочками на щеках, острая умом, и к тому же с завидным приданым, она рано стала привлекать к себе внимание модников.

Илья прослужил в гвардии три года. Он во многом походил на отца – со всеми был вежлив, табак не курил, вина не пил. «Из молодцов молодец, – говорили про него, – ему только и служить в гвардии».

Не успел гвардеец осмотреться в родном доме, а Зинаида уже звала его гулять в Хомутово.

В одно из воскресений Илья попросил у отца лошадь съездить на беседу. Запряг он серого в дедушкины сани и поехал. Весь вечер он говорил Зинаиде о замужестве. Вернулся поздно, часа в два ночи, а утром сказал отцу:

– Тятенька, у меня есть невеста, и она сказала: «Коли станешь жениться, я за тебя пойду».

– А кто?

– Зинаида Асафьевна.

Иван Федорович видел избранницу Ильи – она не раз гостила в Заречице, приходила в дом Инотарьевых. Знал и ее вдовствующего отца.

– Дитятко, девка-то всем бы хороша, да ведь они – кулугуры, с миром-то не едят, не ладно будет!

– Нет, тятенька, она идет с тем, што будет есть со всей нашей семьей.

– Коли экое дело, что ж… Думаешь жениться, бери – девка и мне по мысли. Родитель ее сызмальства труженик, житья они хорошего… Я бы…

– Посватай, тятенька… мы с ней уговорились.

– Илья, я больно к таким староверам не смею ехать-то. Асаф-то Иванович хотя мне знаком, а вот уж сватать-то не знаю как!

– Полно-ко, тятенька, они, кажись, люди простые.

– Знаю… Да вот вера-то у них строгая очень.

– Ну так что ж? Нам ведь ничего не надо – ни пива, ни вина.

Вскоре после этого разговора Инотарьев запряг как-то лошадь. Надели лучший хомут с серебряным набором, санки взяли дедушкины, ореховые. Иван Федорович надел лисью шубу, Илья – выездной тулуп, крытый сукном. Отец причесался, – кстати, бороды он не брил.

Всю дорогу Илья молчал, представляя себе их приезд и радость Зинаиды. «Отец поначалу заговорит с Асафом Ивановичем о кузнице, потом, набравшись духу, скажет, зачем приехали». За время дороги Илья многое передумал, но советовать отцу ничего не смел.

Наконец добрались до дома Иконникова. Вошли в избу и остановились у порога.

– Добро, гости, пожаловать. Милости просим, раздевайтесь.

Как только вошли Инотарьевы, Зинаида спряталась за перегородку. Илья быстро сбросил с себя тулуп, повесил его у двери на гвоздь и прошел к Зинаиде.

– Ты, поди, не скажешь «нет»? – шепнул Илья. – Видишь, все идет хорошо. – Он смелее взял Зинаиду за руку и потянул к себе.

Она испуганно отстранила его.

– Знаешь ли, о чем я думала все это время?

Но о чем думала Зинаида, она не сказала, – заговорил ее отец, и она насторожилась.

– Как уж это ты, Иван Федорович, и не знаю – пожаловал ко мне, да так вот неожиданно?

– Значит, к тебе, Асаф Иванович, дорога прямее всех… У меня, видишь ли, сын жених, а у тебя невеста… Так они, видно, без нас договорились.

– Зинаида мне рассказала… Уважаю тебя, Иван Федорович, за твой ум, а вот о сыне-то твоем я мало слышал. Знал хорошо твоего батюшку, покойного Федор Федоровича. Говорил кто-то мне, что и у тебя сынок умный и то, што парень по всем статьям. Да и ты, наверно, нашу Зинаиду если и не знаешь, так слышал про нее. И еще я тебе скажу, любезный Иван Федорыч, женихи нашей невесте находятся и по нашей бы вере, да што-то она не хочет, говорит: «Мне Инотарьев жених». Я бы припугнул: как, мол, супротив моей воли, – но она у меня с характером: «Никого, говорит, не надо, только за него пойду». Да и сам-то, я вижу, детина он складный, выше, чай, всех наших жителей будет, весь в Федор Федорыча. Не знаю, как характером… Так уж нам, Иван Федорыч, коли экое дело, бог бы их и благословил. Только я все вот о вере-то нашей, вы ведь церковники…

– Вот что, Асаф Иваныч, я хотя церковник, но мало с церковью имею дружбы. У меня с церковью дела больше насчет аренды леса, рыбных монастырских вод, но и своей верой я не торгую.

– Это-то, конечно, так… Да ведь в одной-то чаше с миром мы не едим.

– Ну, тут уж, Асаф Иваныч, ты спрашивай у дочери, а я тебе одно скажу: ежели идти ко мне, надо со мной и со всеми нашими есть из одной чашки.

– Да у нас насчет этого был разговор. Я ей баил, а она мне отвечает: «Весь грех на себя принимаю».

– А мне к попам ехать необязательно, коли так, – сказал Инотарьев, – принуждать не стану. Пускай сам перед богом и попом отвечает.

Зинаида с Ильей во время родительского разговора сидели за перегородкой, у печи, и не слышали, на чем же порешили отцы.

– Так, буде, ее надо спросить, как она в этом деле? – решил Асаф Иванович и позвал: – Зинаида!..

Она будто не понимала, чего от нее хотят, не слышала, на чем остановились родители, и вдруг ей стало страшно. Асаф Иванович, глядя на нее в упор, долго молчал. После некоторого раздумья провел рукой по черной бороде, медленно раскачиваясь за столом, спросил:

– Зинаида, идешь ли за сына-то Ивана Федорыча?

– Больше ни за кого, батюшка, – опустив глаза, ответила дочь, – и есть стану с семьей.

Асаф Иванович тяжело поднялся с лавки, в намерении дочери он почувствовал незаслуженно наносимую ему обиду.

– Ну, своевольная дочь, коли берешь на себя волю и грех, – сказал Асаф Иванович, – не держу… Только надо бы позвать твою крёсну, что еще она скажет.

Страх сковал Зинаиду. Она стояла у перегородки в нерешимости. Илья держал ее за руку, но она высвободила руку и упорхнула за теткой. Долго тянулось время в ожидании крестной. Наконец и она пришла.

Это была сестра матери Зинаиды. Низко поклонившись Ивану Федоровичу, тетка приблизилась к столу, за которым сидели Асаф Иванович с Инотарьевым. Она уже знала, что Зинаида собирается пойти за заречинского жениха, поэтому дальнейший разговор происходил только о вере.

Тетка – женщина бывалая. Она ездила и в Москву на знаменитое Рогожское кладбище и с тех пор не могла забыть виденного, отчего резко пошатнулось ее строгое отношение к старообрядческим обычаям. Было это под какой-то большой праздник. Шла она через Рогожскую заставу в Москве. И ее обогнал поп, ехавший в том же направлении на кладбище. Увидя столь легкомысленного служителя церкви, она решила – поп единоверческий, а он оказался раскольнический, который при ней служил всенощную. «Вот какая в Москве-то свобода, – всегда ворчала она, – по городу едет старообрядческий поп, как российский, в рясе, шляпе и с распущенными космами». Порицали и все остальное: поют и то торопятся. Рогожские дьячки, грязные похабники, сквернословцы, водку пьют, табачище курят и, пьяными, надгробные молитвы читают. «И слышь, – тетка потом говорила, – по нашей местности не потерпели бы этого даже никонианцы». А дьячок рогожский, так тот совсем расстроил тетку, сказав, что приезжий поп и жену-то не берет в Москву из-за того, что московские бабы стоят дешевле. Все это в последнее время сделало тетку насчет своей веры сговорчивее.

– Ну што ж, Асаф Иваныч, коли невеста волю на себя берет, ничего не сделать, – сказала она.

Очень трудно было бы молодым помешать. Они уже заранее переговорили о том, над чем думали сейчас их родители. Зинаида еще три года назад сказала Илье: «Што бы ни было, пойду только за тебя».

– Значит, Асаф Иваныч, по рукам?

– По рукам, Иван Федорович, а задаток у нас слово… Только давай подумаем, как бы это нам сейчас помолиться.

За печью у Асафа Ивановича имелся отгороженный угол. Там у него висели спрятанные от посторонних глаз иконы. В переднем углу избы, на полочке, стояла для всех одна общая расхожая иконка. Когда обо всем договорились, Асаф Иванович причесал голову и позвал дочь.

– Ну, Зинаида, бери жениха и делайте «начал», а тетка Марфа сходит за Платонушкой. – И Асаф Иванович пропустил Зинаиду, а за ней и Илью в «каюточку» за печью, где только они молились своей семьей. – Ты жениха-то учи, как по-нашему «начал»-то делать.

Только молодые приступили к молитве, тетка обратилась к сидевшему у стола Инотарьеву:

– Пока я тебя, Иван Федорыч, сватом называть еще не стану, время для этого не пришло, но и ты давай тоже «начал» положи.

– Но я не знаю, как он, этот «начал», делается по-вашему. Ты, буде, меня подучи.

Тетка энергично повернула Ивана Федоровича на общую «горничную» икону и стала учить:

– Три раза перекрестись и поклон в землю.

Безо всяких возражений, улыбаясь, Иван Федорович делал все, что заставляла его Марфа, а она не протестовала, когда он поглаживал ее пышные телеса.

– Ну, тятенька, и ты, любезный батюшка, благословите нас Христа ради, – попросили молодые, опускаясь на колени.

– Бог вас благословит на доброе дело, – крестя иконой, сказал Асаф Иванович.

Пришел Платонушка и стал по благословению родительскому венчать.

Поставили молодых на подножие, а Платонушка заставил их положить земной поклон, пока он читал молитву от скверны. Асаф Иванович зажег две свечи, начетчик передал их в руки жениха и невесты и приступил к чтению молитвы животворящему кресту. После канона и евангелия прочел брачащимся поучение Златоуста. После всей церемонии Илья и Зинаида поцеловались. Их посадили рядом на лавку, в переднем углу.

– Сейчас мы, Иван Федорыч, молодую к вам не отпустим, – сказал Асаф Иванович, – три денечка она побудет после «начал» дома, а тогда уже пускай за ней приезжает Илья Иваныч, мы еще раз невесту благословим, дадим ей икону. Илья у нас немного погостит – и с богом, пускай увозит. Вы же дома от себя дадите им благословенье и скажете, штоб Илья Иваныч три дня не сходился с Зинаидой, – так требует наш обряд.

Стали ужинать. Кипел самовар. Асаф Иванович, тетка и дочь чай не пили, а только угощали гостей. Илья с Зинаидой устроились у печки, она впервые ела из одной чашки с церковником. Ивану Федоровичу налили щей в отдельную посудину.

– Не обессудь, сват, – предупредил Асаф Иванович, – хлебец есть, а винца нет и в заводе не бывает.

– И не надо, я ведь тоже не очень-то до него охоч.

После щей Инотарьеву подали мясную лапшу, а за лапшой – молочную кашу. Выйдя из-за стола, Инотарьев перекрестился.

– Иван Федорыч, – заметила тетка, – я вот смотрю на тебя: молишься ты усердно, а неправильно. По-нашему, крест надо сложить твердо, большой палец штоб под ноготки упирался. И ты должен уж коли положить крест на лоб, так штоб стукнуло, со лба перенести к пупу, и в правое клади плечо, клади, да тверже.

– Прости Христа ради, – шутя взмолился Иван Федорович, – больно по-вашему трудно.

Инотарьев и раньше видал, как старообрядцы твердо молятся. Если семья, так все становятся на молитву в ряд. Если уж на лоб кладут, то все в один раз.

Пришло время, нужно было возвращаться домой. Иван Федорович поблагодарил не раз за чай и угощенье и направился во двор. Молодые пошли за Инотарьевым. Асаф Иванович и тетка не вышли, – им не полагалось. Пока Иван Федорович приготовлял лошадь, Зинаида тихонечко шептала Илье:

– Приезжай, как только минут дни.

Пока Иван Федорович забирался в сани, Зинаида обняла Илью и поцеловала. Когда выехали за Хомутово, отец посмеивался:

– А ловко твои старообрядцы придумали: тут тебе и сватовство и свадьба… Зинаида – невеста, нет слов, хороша, но как же все-таки это так? А вдруг разбаится дело?.. Смотри, я уж тогда еще раз не поеду.

– Нет, тятенька, – заверил отца Илья, – у них это твердо. Они и на меня надеются, что я приеду.

– Коли это так, – хорошо.

У дверей избы их встретила Пелагея:

– Што вы, Иван Федорыч, больно скоро стурили, разве уже все? А може, дело не вышло?

– Нет, мать, все сделано… Через три дня Илья привезет тебе сноху. Готовь место для спанья, оттапливай вторую избу.

– Скоро же вы стурили! – дивилась Пелагея.

– Да там и делать-то нечего, уже все готово было. Притом у них слово, – усмехнулся Инотарьев, – што скажут, так и будет.

Когда легли спать, Пелагея не могла сомкнуть глаз. «Как это Илья с отцом больно скоро сосватали и помолились!» – дивилась она.

– Иван Федорыч, – не стерпев, заговорила Пелагея, – правда ли, что вы помолились?

– У кулугуров такой порядок… Аль ты впервой слышишь?

– Оно бы так, да подходяща ли будет Зинаида-то?.. При нашем хозяйстве надолго ли хватит такой снохи – вот я о чем.

– Она, чай, поди, знат, к кому в дом идет, – нехотя Ответил Иван Федорович.

– То-то бы… У нас ведь всяко приходится, и в лесу надо растуриваться… Вон взял Гришка Похлебкин девку-то, а она и чахнет, а у нас не до хвори: дедов столь – дохнуть нет времени.

– Неча вздыхать-то, – пробурчал Иван Федорович. – Спи…

– И то бы дело, – повернувшись спиной к мужу, не унималась Пелагея, – уснула бы, да лес-то кого не уломает… Каки я, бывало, лесины-то таскала с тобой по руки – ты за конец, я за другой. Хватаюсь, а бревна не вешаны. Ты его валишь мне на плечо, а у меня ноги подкашиваются, из глаз искры летят, а покойный свекор Фед Федорыч зыкнет, а то заорет! Тут хошь помирай, а неси! Знала, надрываю себя, а надо – до тех пор надо было работать, коли совсем валишься с ног. Весенний день, а ты от темна до темна на пристани. С работы придешь, ложку до рта не донесешь – рука дрожит, прыгает. Смолоду и рученьки и ноженьки до сих пор ночами можжат. Иной раз долгу-то зимню ноченьку глаз от ломоты не сомкнешь.

– Да что это ты к ночи разбаялась?.. С Ильей дело сделано – так тому и быть. – Но Иван Федорович и сам думал о том же, что так волновало Пелагею.

– По делу-то я бы так думала: невеста Илье под стать не Зинаида, а Анка Войкова. Девка как необузданный жеребец, она что твой мужик. Посмотришь: плаху или лесину возьмет – парню впору, а она только отдувается… Илье, Иван Федорыч, работница нужна.

– Да ты спятила, что ли, Пелагея… Невеста ли Анка? – Похоже было, Иван Федорович обиделся за Илью. – Пара ли она нашему гвардейцу: и страшна и рябуша…

– Не так уж страшна, – первый раз в жизни возразила Пелагея Ивану Федоровичу. – Рябины к ненастью не болят, а наше дело: сегодня – работа, завтра – забота, до красоты ли… Была и я в девках, сказывали посторонние, не хуже других, что от меня осталось? На красоту-то гляди, а на здорову-то сноху вали… По мне, Анка – лошадь, на ней хоть пахать впору.

– Я сказал, что мы помолились по-кулугурски… Я своим словом тоже дорожу… Спи…

Прошли три дня. Рано утром Илья запряг лошадь и поехал за молодой. Зинаида в этот день проснулась раньше обыкновенного и, не отходя от окна, смотрела на дорогу. Она знала – Илья уже в пути, каждую минуту она готова была выбежать ему навстречу. И вот наконец показалась лошадь.

– Это Илья! – вырвалось у Зинаиды, и она бегом спустилась во двор, открыла настежь ворота. Снежинки падали на ее разгоряченное лицо.

Илья вошел в избу, сбросил у двери тулуп, привлек к себе Зинаиду и поцеловал.

Весь день Инотарьев пробыл у Асафа Ивановича. Не раз руки Зинаиды обхватывали его шею. Ночью он повез молодую жену к себе в дом. У леса лошадь неожиданно остановилась. Илья ударил ее вожжами, но она от посыла только попятилась назад. Впереди по дороге двигалось что-то большое. Зинаида протянула было руку к вожжам, но Илья отстранил ее, вытянул из передка кошевки кнут и сильно ударил по лошади.

– Она такая… Ее не угостишь плетью – не пойдет… Поди, зверь какой-нибудь, боится. Но-о-о, дура! Наверно, лось перебежал дорогу… Затряслась, но!

В стороне в орешнике что-то треснуло и стихло. Лошадь тряхнула головой и побежала тру сочком.

– У этого же лесочка, – стал рассказывать Илья, – я шел перед призывом тропочкой на Сатинскую дачу. Иду, у меня за спиной тятенькино ружье… И так же вот треснул валежник, оглядываюсь по сторонам, ничего не видно. На всякий случай сгреб в кармане пулю. Приглядываюсь: лось вышел…

Илья не договорил про лося. Из-за деревьев показались огоньки Заречицы. Зинаида закинула Илье руку на шею, пыталась всмотреться в его лицо. Но вот и дом Инотарьевых.

Молодожены вошли в избу. Зинаида остановилась у двери. Пока молодые стояли у порога, мать Ильи торопливо полезла в киот за иконой. Взяла какого-то угодника или угодницу. Подолом платья обтерла копоть с образа, подошла к новобрачным. Первым к иконе приложился Илья, затем он поцеловал родительницу и попросил:

– Благословите нас, мамынька.

– Пожить бы вам, – заплакала Пелагея, – да только как же, я не пойму, без церкви-то?

Мать усадила их за стол. В ожидании снохи она целый день стряпала.

– Давай садись, Зинаида, – сказал Илья.

В этот вечер все были разговорчивы. Невесту находили опрятной, красивой, и она не чувствовала, что приехала в чужой дом. Когда молодых проводили в заднюю избу, Иван Федорович подмигнул Пелагее, улыбаясь…

– Будет тебе, Иван Федорыч… Они, чай, не наговорятся про свое счастье.

– Полно-ка тебе, Пелагея, притворяться-то… Все мы были молоды… Счастье! Да у кого ты его видела в Заречице?

В Иванов день Илья Инотарьев собирался гулять с молодой на ярмарке у Светлояра. И Таисия увязалась с братом «на горы».

– Поезжайте, – согласился Иван Федорович. – Запрягите лошадь в новый тарантас – и час вам добрый.

– Мы, тятенька, пешком.

– Нет, нет. Инотарьевым там стыдно появляться без лошади.

Во Владимирское давно приглашали и самого Ивана Федоровича. Там у него были какие-то коммерческие дела. А вот что тянуло туда дочь, он хорошо понимал. Напрасно лукавила Таисия, что у нее одно желание – видеть Светлояр, послушать звон китежских колоколов, посмотреть на деревни, мимо которых пролегла дорога к невидимому Граду. К тому же у Светлояра жил приятель Инотарьева – торговец Ватрушин. Иван Федорович потому и не возражал против сборов дочери.

– Поклонитесь от меня Ватрушину… Да смотрите не шатайтесь ночью-то… Не вздумайте по сосняку ползать… Не люблю… У Китежа-то ведь не молятся, а торгуют семечками и верой.

Молодые Инотарьевы подъезжали к Светлояру в теплые сумерки. Из леса доносились соловьиные распевы. По глади озера Светлояра плавали чьи-то дощечки с горящими свечками. Издали, в сумерках, бледные огоньки дополняли легенду о невидимом граде. Земля, согретая за день солнцем, встречала июньскую ночь запахами трав, цветов и дымков разгорающихся костров.

Полукаменный дом Ватрушина, куда были приглашены Инотарьевы, выделялся в селе Владимирском. Под домом – лавка. Под окнами – старая кудрявая бузина. С крутой горы мимо их дома спустилась тропа и обогнула заросший старыми ивами пруд. Из пруда вытекал ручеек, убегающий к реке, к тальниковым кустам, заводям с желтыми кувшинками.

Сам Ватрушин часто бывал в Заречице и, уезжая, каждый раз приглашал Инотарьева на престольный праздник. Жена Ватрушина – Паша – так звал ее хозяин, – встретив молодых, расцеловала Таисию. Паша, молодая, красивая женщина, бывая в Заречице, говорила Таисии: «Охота тебя стягчи к нам погостить на престольный». Увидав желанную гостью, она не могла успокоиться:

– А-ах, беда-то какая, на раз Ликаньки-то нашего дома нет!

Когда Паша сожалела, что нет дома Ликаньки, Таисия улыбнулась про себя: «Словно лучше-то вашего Ликаньки на свете никого нет. Не больно я дорожу дальними-то женихами, особенно с Ветлуги. У нас на Керженце ветлужских и за женихов не считают».

За ветлужского шла замуж девушка, которую на Лыковщине никто не брал. «В Ветлугу, – смеялись, – выходила только, коя слепа и крива». Поэтому могла ли Таисия Инотарьева подумать о женихе с Ветлуги?

Спать Паша увела Таисию в отдельную комнату. Приготовила пуховичок. Под голову принесла две подушки, окутала новым стеганым, лоскутным одеялом.

Утром, когда гостья проснулась, хозяйка увлекла ее к печке – помочь стряпать. День был постный, а Паша приготовила обед из мяса и с маслом.

– Ты, поди, в эти дни дома постничаешь, а я вот слышала – наш архирей не отказывается и от скоромного. Решила и я разок согрешить. Думаю, беда небольшая, а вам, гостям, сам бог простит.

На лавке возле печи, на деревянном подносе, лежали рядком готовые пельмени, «аладышки» в масле, и на трех противнях пыхтели, подымаясь на свежих дрожжах, пироги из пшеничной муки с ягодами, картошкой и морковью. Когда все испеклось, изжарилось, сели за стол. Изба наполнилась запахами праздничного богатого деревенского стола.

После обильного раннего обеда гости стали собираться на ярмарку. Таисия надела платье под высокую талью, кофту со «жгутиками». Она ее так обтягивала, – становилось трудно дышать. Но мода требовала в подоле юбку иметь пышнее, сбористее, а в талии – узкой. Шелковый платок гостья привезла под цвет платья. Когда Таисия оделась, Паша расправила на ней складочки, проверила завязки. В «рушник» насыпала семечек. И конечно, в таком виде Таисия могла пленить владимирских модников. Илья тоже вырядился в новый пиджак, сатиновую рубашку небесного цвета, в кожаные сапоги, надел картуз с лаковым козырьком. Ему нужно было показаться «форсистым»: он шел гулять с молодой женой и был сыном Ивана Федоровича Инотарьева, с Лыковщины.

Вышли гости из дома, когда над торжищем высоко поднялось солнце. Впереди выступали, взявшись за руки, Илья с Зинаидой, за ними – Ватрушины с Таисией. Синие тени залегли возле домов, прятались под заборами и в дальних сосновых лесах. Гуляющие, в ярких рубашках, цветных платках, двигались по пыльной дороге и лугами к озеру.

У берега от слабого ветерка шевелились на березовых космах позолоченные солнцем листочки. Стволы сосен порозовели. От земли, от трав шел горячий запах. Притихшее зеркало Светлояра, окруженное темными соснами, казалось синим. В низине, за церковью, стлался от костров дымок.

Ярмарочный торг у Святого озера был в полном разгаре. С подмостков дощатого балагана, покрытого заплатанным брезентом, разрисованный клоун осипшим голосом зазывал смотреть представление. В сильно поношенном костюме, с густо запудренным лицом, он, казалось, только что вывалялся в ярмарочной пыли.

При входе в балаган толпа зевак смеялась над Петрушкой. Среди празднично разодетых людей пестрели женские платки, как разбросанные яркие цветы. Под ногами лежала намертво притоптанная трава.

В стороне от балагана, косясь, иногда появлялись большебородые старообрядцы – их соблазнял ярмарочный шум, но они боялись разгулявшегося люда. Словно мухи над тухлым мясом, шныряли продавцы пирожков, ванильных трубочек, петушков с золотыми крылышками. Выцветшие полотна с облупившейся краской, которой нарисованы оскалившиеся львы и тигры, трепыхались на ветру. При входе в балаган на грязном низком ящике надрывалась затасканная шарманка, украшенная кусочками зеркальных стекол, заржавленными трубочками и бахромой. За ней стоял человек с широким испитым лицом. Тупо уставившись в одну неопределенную точку, он лениво вертел ручку расстроенного музыкального ящика.