Текст книги "Жрец двух богинь (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Запоздало сообразив, о ком она говорит, и вспомнив сначала о размахе попоек этой парочки, а затем и о дуэлях, которые провоцирует старший, а проводит младший, я невольно подобрался:

– И что они потеряли возле твоего брачного кортежа?

– Думаю, как обычно, где-нибудь пили и тащили за стол всех, на кого падал взгляд. Когда кто-то из вынужденных собутыльников сказал им, что я вот-вот проеду по их земле, братья, конечно же, решили пригласить меня в свой замок, дабы выразить свои верноподданнические чувства. А Тиллир не захотел брать на себя ответственность и ждет моего приезда.

Принцесса не ошиблась ни в едином слове: рядом с «дворцом на колесах» нас ждали братья Тедверы, пьяные в дым, четыре разбитные девицы в платьях, толком не прикрывающих порядком поистаскавшиеся прелести, и труппа бродячих жонглеров, основательно напробовавшихся вина. Увидев дочь верховного сюзерена, наследник главы рода торопливо спешился, кое-как удержался на подгибающихся ногах, изобразил нечто похожее на куртуазный поклон и начал говорить какой-то уж очень изысканный комплимент. Но очень быстро запутался в славословиях, забыл, с чего начинал, и расстроенно замолчал. Младшенький, в принципе не способный так внятно изъясняться, счел молчание старшего руководством к действию, расплылся в счастливейшей улыбке, от избытка чувств врезал себя кулаком по бочкообразной груди и промычал:

– Ваш-высо-и-иство, мы эт– … рады-ть… вам, ва-а-аще!!!

Потом отвесил невовремя пошатнувшемуся жонглеру подзатыльник, от которого бедняга мгновенно потерял сознание, грозно нахмурил брови и, покрутившись на месте, вперил взгляд в одну из покачивающихся девиц:

– Ну, и хде эта… ну-ть… ба-алл-лада⁈

Судя по всему, с его нравом девки были знакомы не понаслышке, ибо тут же запели. «Балладу о третьем сыне» – крайне похабную народную песню, повествующую о трагической ошибке юноши благородных кровей, в свое первое посещение столицы перепутавшего постоялый двор с борделем. Вернее, об ошибках этого парня, распробовавшего доселе неизведанное удовольствие с одной из «красоток» и решившего перепробовать остальных. И перепробовал. Всех, включая хозяйку, пару проезжих дам, их дочерей, сестриц и служанок.

Честно говоря, услышав первые строчки этой баллады, я был уверен в том, что Лауда выйдет из себя и прикажет зарубить обоих недоумков. Поэтому спешился. Ан нет, ошибся: вместо того, чтобы счесть эту жуткую похабщину оскорблением, она одарила братьев лучезарной улыбкой и пригласила их разделить с нами обед. Более того, когда кортеж съехал с дороги на заливной луг, и слуги подготовили место для трапезы, усадила Тедверов сразу за гласом своего мужа, то есть, на одно из почетнейших мест!

Старший, восхищенный оказанным уважением, вцепился в ближайший полный кубок и завернул тост риски на полторы. Первое время я, каюсь, следил за полетом мысли этого гостя, но очень быстро перестал. Чтобы не заржать в голос или не вызвать придурка на дуэль. А для того, чтобы хоть чем-нибудь себя занять, начал считать количество кубков, которые потребуются гостям, чтобы окончательно потерять связь с реальностью.

Как вскоре выяснилось, это занятие было делом неблагодарным – после первого же тоста принцесса, «восхищенная» красноречием Тедвера-старшего, подарила ему ведро. Точнее, золотое нечто, в которое подоспевший слуга с легкостью влил без малого три бутылки вина. А потом попросила сказать еще что-нибудь «столь же искреннее, душевное и приятное».

Гость сказал. И довольно бодренько. Потом выпил. До дна. Сел мимо походного стула, икнул, завалился на спину и засопел, сцапав и нежно обняв ногу стоявшей за ним служанки и прижавшись щекой к ее туфельке.

Девушку, конечно же, освободили. Очень осторожно, дабы ненароком не разбудить спящего и не оскорбить младшенького. Потом передали Корсту освободившееся «ведро» и попросили заменить брата. А чтобы «юноша» не мучился, придумывая тосты, говорили их по-очереди, не тратя на паузы больше четверти риски. Когда и этот Тедвер заснул богатырским сном, отдали должное тому, что приготовили повара, быстренько собрались и покинули место привала. Оставив на месте один навес, медвежью шкуру, два оглушительно храпящих тела, подаренный кубок, жонглеров с девицами и Безликого. С наказом охранять покой столь гостеприимных дворян до тех пор, пока они не проснутся сами…

Глава 7

Глава 7. Наргиса Берген.

10 день месяца Великой Суши.

Тихий скрип петель двери в коридор заставил Гису смыть с головы пену от мыльного корня и повернуться ко входу в купальню. А донесшиеся до нее слова из последнего куплета песни о падении Волчьего Клыка вынудили подобраться – раз Рыжая мурлыкала себе под нос именно эти строки, значит, пребывала в отвратительнейшем настроении.

Так оно, собственно, и оказалось – ввалившись в помещение, подруга быстренько разулась, сняла и забросила в ближний угол жреческий балахон, то и дело поминая Аргала, выпуталась из белья, доплелась до бортика купели и рухнула в воду.

Прекрасно зная, что и как будет делать она после того, как досидит на дне до темноты в глазах, Верховная выждала сотню ударов сердца и развела в сторону руки. Как водится, не ошиблась – вынырнув на поверхность и втянув в себя живительный воздух, Янинка скользнула в ее объятия, вжалась носом в подставленную шею и недовольно засопела.

– Что, опять? – проведя ладонью по мокрым волосам, еле слышно спросила Наргиса.

Девушка утвердительно кивнула. А через несколько мгновений нашла в себе силы объяснить ненавистное ощущение словами:

– Ага! Возложила руки ей на поясницу и почувствовала столько гнили…

Особой необходимости выпытывать подробности Верховная жрица богини Жизни не видела, так как за четыре предыдущих дня получила четыре практически одинаковых объяснения и раз пятнадцать ощущала то же самое, что и Янинка. Но понимая, что подруге надо выговориться, задала наводящий вопрос и очень скоро получила полную картину проведенного Служения.

Нет, ничего из ряда вон выходящего в нем не было – сразу после завтрака, получив от дежурной послушницы лист с адресом и жалобами очередной страждущей, Янина отправилась в Золотой город. Естественно, не одна, а в сопровождении свободного Защитника. Добравшись до поместья Риттеров, продемонстрировала на воротах знак Благоволения и была препровождена к старшей сестре главы рода. А когда выслушала жалобы больной и поняла, что у той болит все на свете, попросила служанку убрать со спины госпожи горячие камни, завернутые в ткань, призвала Искру, возложила ладони на поясницу и… с трудом удержала их на месте. Да, камни из почек убрала. И даже влила в Таолу Риттер немного Жизни. Хотя жаждала забрать все, что у той было, и оставить за собой бездыханное тело.

– Знаешь, с тех пор, как Амата усилила мой Дар, я каждый день ей искренне сочувствую! – закончив выплескивать наружу все, что ее мучило, мрачно пробормотала Рыжая. – Быть милосердной, видя только изъяны тела, проще простого. Исцелять, чувствуя изъяны души, но не зная, когда, где и как согрешил больной, чуть сложнее. А она видит и знает все, но все равно проявляет великодушие!

Гиса подтверждающе кивнула – не далее, как в обед она сама с большим трудом справилась с желанием отправить за последнюю грань каменотеса, уронившего себе на ногу неподъемный валун. А когда все-таки собрала раздробленные косточки, как надо, вернула на место мышцы, связки и кожу, и вдохнула Жизнь в пострадавшую стопу, вдруг поймала себя на мысли, что жаждет наградить исцеленного каким-нибудь проклятием.

– А еще два последних дня я дотрагивалась до всех, кто попадался под руку, и, кажется, начинаю ненавидеть этот мир… – неожиданно призналась Янина. – Четверых из каждых десяти хочется отправить за Грань так, что сводит зубы, еще троих тянет держать под присмотром, дабы не опоздать с Воздаянием, от восьмого и девятого просто воротит, и лишь один кажется здоровым душой!

– Мне повезло больше! – грустно усмехнулась Верховная. – Я насчитала трех здоровых из десяти. Но оценивала только страждущих.

– Ты бы еще ограничилась прикосновениями ко мне, Лорри и Мегги! – фыркнула Рыжая и… как-то почувствовала сомнения, которые Наргиса прятала в самой глубине своей души: – У-у-у, а ведь тебе похуже, чем мне, верно?

Верховная немного поколебалась и все-таки кивнула.

– В них можешь не сомневаться! – предельно серьезно сказала Янина и, чуточку отстранившись, поймала взгляд старшей подруги. – Когда впускаешь в себя Амату, видишь мир иначе. Она была во мне целую вечность, и я прекрасно помню, какое безумное счастье дарил каждый миг единения с Бергеном и Мегги!

«А еще я бы никогда не назвала своим Защитником человека, в душе которого есть хоть одно темное пятнышко!» – прозвучало на краю сознания. – «В общем, выброси из головы все сомнения, и просто жди…»

«Спасибо!» – мысленно выдохнула Гиса, а когда ощущение присутствия богини исчезло, повторила то же самое вслух. Для Рыжей. После чего с искренней радостью последовала совету высокой госпожи – напомнила подруге, что им скоро выезжать, а они все еще бултыхаются в купели…

…Всю дорогу от монастыря до городского поместья Таммов Наргиса рассказывала Янинке о своем детстве. Вернее, о той его части, которая имела хоть какое-то отношение к Гийору. Начала, как водится, с предыстории первой встречи – во всех подробностях описала свою жуткую обиду на бабушку, непонятно с чего лишившую ее сладкого на ужин, долгие поиски чего-нибудь очень противного и меткий бросок, отправивший дохлую крысу с ветки дерева через открытое окно в постель к ненавистной старухе. Не обошла стороной и наказание – пять ударов розгой по голой заднице, заставившие ее обидеться уже на отца. Ну, и конечно же, побег из спальни на чердак конюшни, на котором обычно переживала самые жуткие разочарования.

Описала драку с каким-то нахальным мальчишкой, имевшим наглость не только забраться на ЕЕ чердак, но и занять ее личное гнездышко. То самое, в котором она прятала свои самые ценные вещи – крошечное зеркальце в серебряной оправе, подаренное мамой на пятую весну, старую, но горячо любимую куклу с наполовину оторванной левой рукой, и две серебряные короны, на которые можно было купить уйму сахарных леденцов. Правда, не очень подробно, так как помнила только собственный вопль «Убью!!!», кувыркания по пересушенному сену и падение в денник к одной из отцовских кобылок. Зато не пожалела красок, чтобы передать все мужество Гийора, взявшего на себя всю вину за то, что сотворила перепуганная лошадь. И так же подробно рассказала, как выхаживала «раненого героя», получившего по заднице за двоих.

Судя по тому, как хохотала Рыжая, передать трагичность «лечения» удалось особенно хорошо. Еще бы – для того, чтобы хоть чуть-чуть ослабить боль в «ранах» героя, она, девочка шести весен от роду, стащила у матери самый большой веер и несколько мерных колец размахивала им над пострадавшей частью тела своего защитника!

Убедившись в расположении единственной слушательницы, Гиса поймала кураж и описала в лицах скачки на поросятах. Те самые, во время которых спевшаяся парочка умудрилась разнести половину свинарника, уронить десяток изгородей, передавить три с лишним десятка куриц и уронить в колодец недостаточно шуструю повариху. Потом рассказала, как они, возмущенные появлением у ее отца очередной любовницы, подсунули им в постель здоровенного ужа, как чуть не сожгли каретный сарай и как спасали чем-то приглянувшуюся корову от смерти на бойне. В общем, к моменту, когда карета подъехала к воротам с гербами рода Таммов на обеих створках, Янинка очень неплохо представляла те узы, которые связывали ее старшую подругу с сыном посла Анзора Грозного в Риеларе. Поэтому, выбравшись из кареты, одарила встречавшего их Гийора ехидной улыбкой.

Тамм заулыбался в ответ и оглядел девушку с ног до головы о-о-очень заинтересованным взглядом. Затем повернулся к Гисе, вопросительно выгнул бровь и получил исчерпывающий ответ на незаданный вопрос:

– Янина Берген, старшая жрица Аматы Милосердной, третий цветок нашего общего мужа и одна из двух моих ближайших подруг. Подкатывать бессмысленно, ведь единственный мужчина, который ей интересен – это наш избранник.

– А по улыбке и не скажешь! – вроде, как пошутил наследник хозяина поместья. И тут же нарвался на ответную вроде-как-шутку:

– Я улыбаюсь даже тогда, когда накладываю проклятия. Ибо все, что делаю, делаю с душой.

– Ваше отношение к жизни заслуживает уважения! – сытым тигром мурлыкнул Тамм, затем наткнулся взглядом на четверку Защитников, кинувших поводья своих коней подоспевшим служкам и двинувшихся по направлению к своим подзащитным, и вопросительно уставился на подругу детства: – Что, не обойдешься без охраны даже сегодня?

Верховная пожала плечами:

– В нашем мире слишком много грязи. Позволять кому бы то ни было пачкать в ней наши добрые имена я не собираюсь. В общем, привыкай.

Мужчина задумчиво оглядел обеих жриц с ног до головы и согласно кивнул. Потом поприветствовал Защитников уважительным полупоклоном и плавным движением правой ладони предложил гостьям двинуться в сторону неширокой дорожки, убегающей в глубину парка.

Дамы согласились. И, сместившись так, чтобы оказаться по левую руку от Гийора, неторопливо пошли вперед. А уже через пару-тройку рисок оказались перед изумительно красивым лабиринтом из розовых кустов, усыпанных разноцветными благоухающими бутонами.

– Эту часть парка создавали под руководством моей прапрабабушки! – дождавшись, пока Гиса насладится запахом чем-то понравившегося цветка, с мягкой улыбкой заговорил мужчина. – Если верить семейным легендам, то прежде, чем приступить к созданию лабиринта, она чуть ли не две весны искала подходящих садовников. Потом еще столько же времени проверяла, на что они способны. И лишь убедившись, что у них есть и нужные навыки, и вкус, показала рисунок будущего цветочного чуда.

– А что в нем такого особенного? – спросила Рыжая.

– Если смотреть на него с балкона третьего этажа, то можно увидеть герб нашего рода!

– Ты рассматривал его с балкона⁈ – насмешливо переспросила Верховная и «расстроено» захлопала ресницами.

– Я – нет!!! – мгновенно сообразив, куда она клонит, воскликнул Гийор и, развернувшись на месте, указал рукой в сторону крыши. – Видишь два «хвоста ласточки» справа от сторожевой башни? Я ложился между ними и наблюдал за гуляющими гостями.

– Просто наблюдал?

– Ну-у-у… не всегда. Иногда отправлял в особо понравившиеся прически больших жуков или ящерок, пару раз «разукрашивал» наряды особо вредных подруг моей мамы угольной пылью и так далее.

– Что значит «И так далее»? – возмутилась Наргиса. – Рассказывай. Во всех подробностях. И не забудь сводить нас на крышу, дабы мы смогли представить твое прошлое таким, каким оно было на самом деле…

…Выполняя просьбу подруги детства, сразу после прогулки по лабиринту Тамм поднял жриц и следующих за ними Защитников на крышу особняка и дал возможность полюбоваться парком и окрестностями поместья с высоты птичьего полета. А когда дамы залюбовались виднеющимся вдали королевским дворцом, заявил, что ужин подадут прямо сюда. И приказал слугам тащить на крышу все, что необходимо для вечерней трапезы.

Сидеть в уютных креслах, пить легкое вино, смотреть, как на город опускается ночь и перешучиваться было так приятно, что несколько следующих мерных часов Наргиса не ощущала течения времени. Воспоминания о детстве, добродушная «грызня» и легкий, ни к чему необязывающий флирт, щедро приправленные по-настоящему теплыми улыбками Гийора и искорками смеха в глазах Янинки, расслабили Верховную настолько сильно, что в опостылевшее настоящее она вернулась только после того, как перестала видеть лица собеседников. Вернее, когда кто-то из слуг принес и поставил на стол масляный светильник, и она, подняв голову к звездному небу, вдруг сообразила, что засиделась чуть ли не за полночь!

Прерывать приятное общение и возвращаться в монастырь не было никакого желания, однако женщина привычно загнала свои чувства в оковы воли, жестом попросила Гийора ненадолго прерваться, поблагодарила его за приятный вечер и сказала, что им пора.

Процесс прощания понравился ничуть не меньше затянувшегося ужина – за все время, которое понадобилось его слугам на то, чтобы запрячь в карету четверку лошадей и подать ее к парадному входу, он ни словом, ни жестом не испортил очарования ночи. Наоборот, дал почувствовать, как приятно ему было вернуться в счастливое прошлое, заявил, что восхищен умением Гисы выбирать себе достойных подруг, и посетовал на то, что не может познакомиться с их общим мужем. Естественно, не забыл и о долге гостеприимства – сказал, что двери их городского особняка всегда открыты для них обеих, и высказал пожелание, что ему удастся хоть немножечко сгладить тяготы разлуки с любимым мужчиной.

В общем, когда карета выехала за ворота поместья Таммов, Верховная откинулась на спинку сидения и требовательно ткнула коленом в бедро подруги.

Рыжая, лицо которой в кромешной тьме выглядело едва заметным овалом, еле слышно вздохнула.

– Это и так понятно! – возмутилась Наргиса. – Я спросила, что ты думаешь о Гийоре!

– Дотрагиваться до него я поостереглась. Не хотела портить настроение ни себе, ни тебе… – после небольшой паузы призналась Янинка. – А так, со стороны, он выглядел очень даже достойно.

– Хотя… – почувствовав в ее словах какую-то недоговоренность, подхватила Верховная.

Рыжая чуточку поколебалась и все-таки продолжила:

– Те чувства, которые как-то связаны с вашими общими воспоминаниями, вне всякого сомнения, были настоящими – он помнит детство, свою влюбленность в ту, мелкую, Гису, и восхищен красотой нынешней. А все остальные были какими-то пустыми! Да, он сын посла, да, привычка держать лицо должна была въесться в кровь, но… коробит. До сих пор. Впрочем, вполне возможно, что я просто сравниваю его с Лорри, а изъяны придумываю, чтобы Берген казался еще лучше.

Верховная задумчиво уставилась окно, некоторое время невидящим взглядом смотрела во тьму, а затем негромко призналась:

– Я его тоже не читала, жутко боясь почувствовать грязь еще и в нем. И в следующий раз не буду. Иначе…

Закончить предложение женщина не смогла – не подбирались слова. Поэтому сглотнула подступивший к горлу комок и замолчала. Прекрасно зная, что Рыжая без какого-либо труда домыслит то, что она не досказала. Так оно, собственно, и вышло – через несколько мгновений, когда пауза излишне затянулась, тишину разорвал тяжелый вздох Янины:

– Иначе мы сойдем с ума от одиночества…

Глава 8

Глава 8. Принцесса Лауда Хамзай.

14 день месяца Великой Суши.

Для того, чтобы пересечь границу между королевствами, нам потребовалось ни много ни мало шесть мерных колец! Нет, церемония прощания с нашими дворянами и десятком Безликих заняла от силы рисок семь-восемь: кортеж остановился рядом с мокрой покосившейся будкой, украшенной розовыми ленточками и букетами полевых цветов, я в сопровождении Лорака вышла из кареты, спряталась от дождя под огромный зонт, сказала каждому соотечественнику и соотечественнице по паре теплых слов, поблагодарила телохранителей за службу и помахала всем им ручкой. Увы, надежда на то, что вторую сторону границы мы проедем столь же быстро, умерла в жутких корчах буквально через сотню ударов сердца: не успела я качнуться в сторону своей кареты, как Айвер подвел ко мне распорядителя церемоний, приехавшего «из самой столицы», а тот дал почитать толстенный свиток с описанием церемонии Первой Встречи!

Мои попытки объяснить, что встречи хватит и одной, встречать меня должен не кто-нибудь, а муж, причем не в какой-то там дыре, а в самом Оже, и что на улице, в общем-то, непогода, были проигнорированы: меня проводили на территорию Хамлата, подвели к краю огромной лужи, за которой стоял насквозь промокший шатер, и захотели отдать на растерзание целой толпы мокрых куриц, вооруженных расческами, ножницами, портновскими мерными веревочками и влажными полотенцами!

Если бы не моросящий дождик с на редкость холодным ветром, портившие мне настроение двое последних суток, и не редкая бесцеремонность моих новых соотечественниц, рванувших ко мне чуть ли не бегом, я бы, наверное, позволила им сделать то, что планировалось. Но когда две деревенщины, не спрашивая разрешения, попытались подхватить меня под локти и потащить прямо по грязной воде, а третья, выхватив из-за пояса ножницы, решила разрезать шнуровку моего платья еще на улице, я вышла из себя. Вернее, из себя вышли мы с Лораком: он скользнул навстречу дуре с ножницами, выбил их из руки хозяйки, уткнул в горло острие метательного ножа и абсолютно равнодушным тоном сообщил, что любой, кто прикоснется ко мне без его разрешения, умрет. А я заявила распорядителю, что этих клуш можно отправлять по домам, так как к церемонии меня будут готовить сестрицы и наперсница.

Не знаю, с чего, но он решил, что я торгуюсь, и попытался настоять на своем. То есть, всплеснул руками, открыл рот, чтобы произнести что-то очень и очень убедительное, и… сел в лужу! В прямом смысле этого выражения. После чего был ошарашен предупреждением моего Защитника:

– Еще одно резкое движение в непосредственной близости к ее высочеству – и вы лишитесь и рук, и головы!

Хамлатец внял. В смысле, осторожно встав на ноги и с болью во взгляде оглядев свой сильно пострадавший костюм, на всякий случай убрал руки за спину. Но доказывать, что мои девочки «клуш» не заменят, ибо те знают, что со мной НАДО делать, не перестал. И совершенно зря: как только он начал повторяться, я вперила тяжелый взгляд в Айвера и предупредила, что мое терпение подходит к концу.

Советник понял недвусмысленный намек, рыкнул – и меня оставили в покое. Вернее, выделили помощницу распорядителя и униженно попросили прислушиваться к ее советам. Я сказала, что постараюсь, но ничего не обещаю, прошла в шатер и оставила «советницу» перед входом в «купальню».

Пребывание в стылом «помещении», которое «знающие» хамлатки не догадались согреть, я пережила более-менее неплохо, но только потому, что Лорак постоянно подливал в мою бочку кипятка. А после того, как я из нее вылезла, заставил выпить кубок горячего вина и добросовестно растер сухими полотенцами. Зато потом начался кошмар: пока девочки подгоняли по фигуре роскошное белое платье, собранное на живую нитку, укладывали волосы и украшали меня драгоценностями, я чуть не сдохла от холода. Ну, а три мерных кольца, проведенные в дамском седле на пронизывающем ветру перед парой десятков местных дворян, если и согревали, то только лишь ненавистью, которую я испытывала к тем, кто придумал эту пытку. В общем, к концу первой половины никому не нужной церемонии я была мокрой насквозь, промороженной, как пашня в середине зимы, и злой, как сотня бешеных псов. Поэтому от торжественного ужина в харчевне ближайшего постоялого двора отказалась наотрез, развернула на месте кобылку и, с большим трудом удерживаясь в дамском седле, поехала к своей карате. А когда спешилась, из последних сил зашла в «гостиную» и поняла, что та успела остыть, чуть не расплакалась.

– Твари!!! – выдохнул Лорак, рванул к дверям, отодвинул изрядно посиневшую Далилу и вдруг остановился, как вкопанный: – Та-а-ак… Дамы, сейчас вы убегаете в свою карету, выпиваете по кубку риавы, добросовестно растираете одна другую разогревающей мазью, забиваетесь под общее одеяло и не вылезаете из-под него до завтрашнего утра!

Они заколебались, вопросительно посмотрели на меня и вылетели наружу, услышав его грозный рык:

– Живо!!!

Мой дворец на колесах тут же закачался, как на волнах, а через десяток ударов сердца снаружи донесся сначала сдавленный хрип, затем звук удара и еще один рык жреца двух богинь. На этот раз гневный:

– Если печка кареты ее высочества еще раз остынет, то я вырву тебе глотку!

Тот, кого он так стращал, оказался понятливым – не успела я мысленно сосчитать до пятидесяти, как со стороны облучка раздался еле слышный скрип открывающейся топочной дверцы. А еще через пару рисок в «гостиную» влетел Щит, закрыл за собой дверь, вбил на место внутренний засов и вложил мне в руки здоровенную глиняную кружку:

– Пей!

Риава была еле теплой и не очень свежей, ибо прелыми листьями, а кружка – не новой, то есть, покрытой сеточкой тоненьких трещинок и «радующей глаз» половинкой ручки. Но отказываться я и не подумала – припала губами к шершавому краю и сделала несколько больших глотков. А потом повернулась к Лораку спиной и требовательно повела плечами.

Жрец без лишних слов оттянул ворот платья, несколько раз взмахнул ножом – и все, что на меня столько времени одевали в шатре, включая нижнее белье, превратилось в груду мокрых тряпок. Еще через миг я была закутана в одеяло, уложена на край кровати и «брошена на произвол судьбы»:

– Потерпи еще немного, ладно? Сейчас я переоденусь в сухое и как следует тебя разотру…

Меня колотило мелкой дрожью, поэтому я ограничилась утвердительным кивком. И терпела. Целую вечность. А когда, наконец, почувствовала, как под тушей Щита проминается постель, торопливо приподнялась, чтобы ему было удобнее выдергивать из-под меня одеяло и стягивать его к середине спины. Ощутив прикосновение раскаленных ладоней к шее, слегка испугалась, решив, что мозоли от меча сдерут всю кожу. Однако промолчала, будучи не в состоянии заставить себя отказаться даже от такого небольшого источника тепла. А уже через половину риски, убедившись, что руки этого мужчины могут быть в разы нежнее ладошек Далилы, выбросила из головы всякие глупости и сосредоточилась на том, что он делает.

А он меня мял. Вдумчиво, невероятно добросовестно и умопомрачительно нежно, вкладывая в каждое движение столько тепла, что холод, превративший меня в ледышку, начал отступать. Сначала он отдал жрецу двух богинь шею, плечи и верх спины. Затем поясницу и бока. Следом – руки, стопы и икры. Но как только Берген закончил с последними и накрыл их одеялом, снова перешел в наступление – дохнул в меня лютой стужей, пробежал острыми иголочками по все еще холодному животу и уколол в сердце.

– Мни дальше… Пожалуйста! – попросила я и для полной ясности рванула край одеяла вверх.

Лорак чуточку поколебался и принялся за бедра. Правда, сначала укутал тканью все остальное.

Следующие рисок десять я продолжала согреваться, пьянела от воистину невероятного удовольствия и постепенно теряла узду. Поэтому, когда Защитник заставил плавиться от жара верхнюю часть ног, подвигала задницей вправо-влево и попросила так же добросовестно размять и ее. А после того, как он выполнил и эту просьбу, перевернулась на спину и нахально заявила, что эта сторона моего тела все еще холодная!

Жрец понимающе усмехнулся, налил на левую ладонь еще немного разогревающей мази и продолжил в том же духе. А я, получив возможность видеть его лицо и глаза, вдруг почувствовала себя совершенно счастливой – разминая мое тело, он не испытывал ни похоти, ни тени самого завалящего желания! При этом был нежен, осторожен и крайне предупредителен. Нет, в теории это было вполне нормально: жрец, которому богиня Жизни подарила полный цветник, был обязан смириться с тем, что других женщин в его жизни уже никогда не будет, так как любой взгляд в сторону выведет из себя высокую госпожу и вызовет ее гнев. Но на практике это выглядело странно – молодой и абсолютно здоровый мужчина действительно не видел во мне объект плотского желания даже тогда, когда разминал грудь или внутреннюю поверхность бедер! Зато прислушивался к моим ощущениям, старался не делать больно и берег, как хрупкую стеклянную статуэтку. Что сводило с ума сильнее всего, ведь получалось, что он действительно считал меня близкой подругой и заботился по-настоящему. А не для того, чтобы обаять, обесчестить и растрепать о своей победе на весь Дарват!

Видимо поэтому, сразу после того, как он закончил меня мять и закутал в одеяло, я выплеснула наружу все, что чувствовала. Без всяких оговорок или объяснений:

– Ты – лучшее, что было, есть и будет в моей жизни!

А он умудрился правильно понять все, что я вложила в это коротенькое предложение – взъерошил волосы, легонечко щелкнул по кончику носа и одарил улыбкой, от которой екнуло сердце:

– Спасибо…

С этого момента и до позднего вечера я чувствовала себя горячо любимым ребенком: раз в мерное кольцо Лорак посылал кого-нибудь из новых телохранителей за горячей риавой или молоком с медом, пробовал напитки, чтобы убедиться, что они не слишком горячие, помогал мне их выпить, вытирал уголки губ чистым платком и так далее. А в промежутках между процедурами не давал скучать – рассказывал смешные истории из жизни жрецов Майлары, жриц Аматы и их Защитников.

Да, смысла некоторых историй я не понимала из-за того, что была очень далека от чаяний и потребностей жречества, но млела даже от них – тихий, спокойный и очень благожелательный голос моего Защитника дарил отдохновение и помогал не думать ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем. А его ладонь, которую я прижимала к себе обеими руками, делала меня совершенно счастливой. Поэтому на вынужденные остановки в пути, порядком надоевшую «качку» и крики воинов, выталкивающих карету из очередной лужи, я не обращала никакого внимания, а о том, что наступил вечер, узнала только тогда, когда услышала осторожный стук в дверь и напряженный голос Айвера Тиллира:

– Ваше высочество, мы на постоялом дворе. Где вы изволите ужинать?

Ужинать я изволила в постели, наплевав на возможное недовольство первого советника, распорядителя и новых соотечественников. Ела лежа, подложив под спину подушки и наслаждаясь приятной беседой с Лораком. А после того, как умяла все, включая выпечку, попросила его узнать, позаботился ли кто-нибудь о Далиле и моих сестрицах.

Как оказалось, желание позаботиться о своих ближних появилось не только у меня – стоило Щиту приоткрыть дверь, как в «гостиную» прошмыгнула Мегги. И, скинув с головы капюшон мокрого плаща, еле слышно поинтересовалась:

– Ваше высочество, вы позволите мне себя осмотреть?

В том, что эта женщина такая же цельная, как Лорак, и ничего не делает просто так, я убеждалась не раз и не два, поэтому ограничилась утвердительным кивком. Поэтому, стоило ей снять плащ, скинуть с ног мокрые сапожки и скользнуть к моей кровати, без колебаний откинула в сторону одеяло.

Ладони жрицы, оказавшиеся на удивление теплыми, с двух сторон прижались к моей шее и согрели приятным жаром. Мгновением позже они переместились под ключицы, где обожгли чуть сильнее, затем съехали под грудь, на подреберье, с коротенькими задержками согрели живот и замерли над лоном. Причем где-то на сотню ударов сердца.