Текст книги "Жрец двух богинь (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Глава 13

Глава 13. Наргиса Берген.

7 день месяца Летних Гроз.

Забравшись в карету, Рыжая привычно плюхнулась на диван рядом с Гисой, бездумно вцепилась в ее руку и… молча уставилась в окно. Верховная встревоженно всмотрелась в личико любимой подруги, выхватила взглядом едва заметные круги под глазами и потянулась сознанием к своей высокой госпоже.

Амата отозвалась практически сразу – втиснулась в ее тело частью своей сущности, проследила за направлением взгляда и мысленно вздохнула:

«Упрямица. Такая же, как ты…»

«Что она натворила в этот раз?» – ласково проведя пальцами по запястью Янины, тихонько спросила Наргиса.

«Тащила ребенка из-за последней грани. А когда не хватило Искры, начала отдавать сущность. Не прислушивайся я к ней практически постоянно, обменяла бы свою жизнь на чужую…»

Всю остальную картинку Гиса дорисовала сама. И, как выяснилось чуть позже, не ошиблась – когда дежурная жрица поняла, что не справится с излечением очередного страждущего, она бросилась за помощью в учебный покой, расположенный по соседству. Рыжая, занимавшаяся там с послушницами, тут же рванула в приемный покой, возложила руки на тельце ребенка, обнаружила, что его душа кристально-чиста, и уперлась. Изо всех сил. И если бы не богиня…

«Да, девчушка аж искрилась от чистоты помыслов, но ведь так нельзя!» – возмущенно воскликнула Милосердная. – «Я понимаю, что Янинка до смерти устала ковыряться в грязи, но надо же думать и о себе⁈»

Вслушавшись в крик души высокой госпожи, Верховная вдруг поняла, что именно стояло за этими словами, и похолодела.

«Да, ты не ошиблась – я еле успела!!!» – взвыла богиня и, почувствовав, что ее Верховная вот-вот грохнется в обморок, щедро влила в нее Жизнь.

«Спасибо…» – кое-как вернув себе способность соображать, мысленно выдохнула жрица и получила в ответ гневный рык:

«За что, за вашу глупость⁈ Я ведь говорила, что всегда рядом и помогу всем, что в моих силах⁈ Что, так тяжело просто позвать⁈»

«Спасибо…» – еще раз повторила Гиса, на этот раз вложив в свои слова совсем другие чувства. И тут же ощутила, что богиню начинает отпускать. А через десяток ударов сердца получила подтверждение своим догадкам:

«Да, испугалась! До смерти. И даже не знаю, что говорить Лорри…»

«Пока ничего!» – твердо сказала Верховная. – «Пока он в Служении – будет слышать только хорошее. А все остальное узнает только после возвращения… Кстати, как он?»

Слегу для утопающего в болоте – возможность отвлечься на пересказ новостей из Хамлата – Амата приняла не без колебаний. Но начав рассказывать о том, как принцесса Лауда убеждала глас своего мужа отменить церемонию торжественного въезда в Ож, постепенно разошлась. Поэтому «войну» между Бергеном и наперсницей ее высочества описывала, добавляя к каждой цитируемой фразе по два-три слоя ощущений, расцвечивающих историю яркими красками. А добравшись до обмена любезностями между молодыми супругами, добавила ко всему этому еще и картинку – показала, как менялись выражения лиц наследника Баруха Неукротимого, его матери и некоторых хамлатских дворян во время монолога Лауды.

Само собой, радоваться новостям в одно лицо Верховная сочла слишком эгоистичным, поэтому попросила Амату показать то же самое и Янинке. Когда Рыжая присоединилась к их теплой компании и начала тихонько хихикать, вдруг поняла, что счастлива. А еще через половину риски, прослушав пересказ беседы между принцем Дареном и принцессой Лаудой еще раз, пришла у выводу, что раздражение девушкой, забравшей у них Бергена аж на две весны, куда-то исчезло. Уступив место уважению!

В общем, выбираясь из кареты перед парадной лестницей городского особняка рода Лауш, она пребывала под таким сильным впечатлением от поведения ее высочества, что отреагировала на сальную шуточку брата намного резче, чем хотелось бы. Но, услышав в сознании довольный смешок Милосердной, почувствовала кураж и продолжила в том же духе:

– Да не трясись ты так! Это проклятие временное, рассеется к завтрашнему утру, и ты снова сможешь пользоваться своим грязным языком по назначению. Если, конечно, не разозлишь меня снова.

– Слушай, Гиса, а может, ему понравилось то, прошлое, но он стесняется попросить тебя его вернуть⁈ – сделав круглые глаза, громким шепотом спросила Рыжая.

Сообразив, о каком проклятии идет речь, Юбер побагровел, шарахнулся подальше от сестры и опрокинулся навзничь – золотая шпора, украшавшая правый кожаный сапог, зацепилась за ботинок Томаша, стоявшего за правым плечом старшего брата, и помешала сделать шаг назад.

– Дамы, вы настолько умопомрачительно красивы, что не каждый мужчина удерживается на ногах! – раздалось откуда-то слева, и Верховная, величественно повернув голову на голос, уперлась взглядом в смеющиеся глаза Гийора Тамма и не удержалась от ответной шутки:

– Привет, Ги! А ты, как я посмотрю, удержался?

– Я впечатлился намного сильнее, чем твой родственник, поэтому упал первым! Просто успел перекатиться через спину и встать.

– Ну, ты и льсте-е-ец! – выдохнула жрица, посмотрела на младшего брата, до сих пор не догадавшегося хоть как-то сгладить неловкость, и решила очередной раз наплевать на этикет: – Ги, ты не проводишь нас с Яниной в зал для приемов?

Тамм проводил. С радостью. А по дороге был вынужден каяться в своих прегрешениях – признался, что приехал к Лаушам за четверть мерного кольца до начала приема, дабы встретить Наргису еще во дворе, что каждое утро разлуки встречал с мыслью «А не наведаться ли мне в монастырь Аматы Милосердной» и что с огромным трудом находил в себе силы не отрывать любимую подругу от и без того нелегкого Служения. При этом тоненькую границу между легким, ни к чему не обязывающим флиртом и ухаживаниями так ни разу и не переступил – если шутил, то очень предупредительно и тонко, двигаясь в перекрестии взглядов гостей, вел себя безукоризненно, и даже смотрел на Гису без тени интереса во взгляде!

Тем не менее, пробуждать Искру и заглядывать в душу этого мужчины Верховная все равно побаивалась. Поэтому, оказавшись перед возвышением, на котором восседали ее родители, искренне поблагодарила друга детства за сопровождение, дала понять, что с радостью продолжит общение после того, как поздоровается с отцом и матерью, и не некоторое время забыла о его существовании.

Реверанс перед отцом? Ха! Она ограничилась коротеньким кивком, демонстрирующим приветствие старшей по статусу младшему. Обошлась и без слов приветствия – перевела взгляд на мать, за один-единственный миг оценила все изменения в ее внешности и очередной раз задохнулась от чувства вины.

«Дуреха!» – тут же отозвалась богиня. – «ТЕБЯ она любит больше жизни. И это оправдывает… многое!»

«Да, любит…» – не смогла не согласиться жрица и невольно сжала кулаки. – «Но грязи в ней оказалось куда больше, чем я могла себе представить!»

«Так и есть. Но я – богиня милосердия, а не справедливости, и имела полное право омолодить мать любимой Верховной жрицы! В общем, выброси из головы всю эту чушь и сделай или скажи хоть что-нибудь – пауза непозволительно затянулась!»

Да, с паузой получилось не ахти – свет таммисского общества, во все глаза наблюдавший за встречей «деревенской выскочки» с «оскорбленным ею отцом», начал радостно перешептываться. Поэтому Гиса последовала совету высокой госпожи, поднялась на возвышение, возложила правую ладонь на предплечье матери и призвала Искру. А когда убедилась, что за те несколько дней, которые прошли с момента завершения процедуры продления жизни, состояние родительницы стало только лучше, заставила себя улыбнуться:

– Ощущаешься весен на двадцать пять! И будешь молодеть еще дней семь-восемь, пока не станешь выглядеть на этот же возраст.

– Дочка, да куда мне еще мо– … – начала, было, женщина, смахнув с уголков глаз непрошенные слезинки, но была бесцеремонно перебита супругом:

– Жди меня завтра ближе к полудню!

Гиса изумленно посмотрела на отца, увидела в его глазах так хорошо знакомые самодовольство напополам с ослиным упрямством, и расплылась в ледяной улыбке:

– Приезжай, я буду ждать! Только не забудь передать все дела кому-нибудь из своих ублюдочных отпрысков…

– Не понял⁈

– А что тут непонятного? Маме я воздала любовью за любовь. А чем и за что я воздам тебе, догадываешься?

– Какая же ты с-сука!!!

– Как это «какая»? Расчетливая! – ухмыльнулась она, дотронулась до руки отца и довольно оскалилась: – Омолодила мать, прекрасно зная, что такой соблазн, как возможность получить вторую молодость, лишит тебя остатков здравомыслия и заставит приехать в Таммис! И в результате этого простенького шага я смогла одарить тебя проклятием с говорящим названием «Лестница к Последнему Пределу». Не слышал? Зря: каждый раз, когда кто-то из вас, Лаушей, рискнет поднять руку на эту несчастную женщину, оно будет забирать у всех вас по одной весне жизни и передавать ей. На сколько ступенек хватит тебя, представляешь⁈

Мужчина начал задыхаться от гнева и стиснул пальцами подлокотники:

– А ты что, не Лауш⁈

– Нет, я Берген! Чем безумно горжусь. Кстати, снять это проклятие не сможет никто, кроме моей высокой госпожи. А она потребует возложить руки на алтарь. Рискнешь попробовать?

– С-сука, сука, сука!!!

– Я тоже была рада тебя видеть! А теперь, пожалуй, пройдусь и пообщаюсь с гостями. Счастливо оставаться…

…Как и в прошлое посещение родительского дома, общение с гостями свелось к демонстрации отношения монастыря Милосердной к тому или иному роду и беседам с Гийором Таммом. Правда, первых было значительно больше, ведь шаномайнское дворянство, взбудораженное слухами о невероятном омоложении Элизы Лауш, жаждало лично пообщаться с той, кто одарил ее таким счастьем. Ну и, само собой, заодно прощупать, нет ли возможности получить то же самое лично для себя.

Почему «невероятном»? Да потому, что при всем своем милосердии Амата продлевала жизнь только в Дни Прощения Прегрешений и только тем, кто возлагал руки на ее алтарь и признавался достойным. Но даже эти счастливчики отходили от божественного суда чуть ли не по месяцу. А «эта деревня», воспользовавшись помощью дочери, заявилась в монастырь в самый обычный день, сразу же оказалась у алтаря и оклемалась от Суда богини за каких-то два дня!

Конечно же, денег Наргисе не предлагали. Коней, поместий и титулов тоже. Но намекать – намекали. На благодарности, не знающие границ, на помощь во всем, что можно и нельзя, на благосклонность сильных мира сего и так далее. А когда не находили понимания, расстраивались, злились и даже загорались ненавистью. Только без толку – договорив с очередным страждущим вечной молодости, Верховная жрица Аматы забывала о его существовании и продолжала неспешное движение по залу для приемов. Изредка улыбаясь тем, кого не презирала, и перебрасываясь парой-тройкой фраз с Таммом, обретающимся неподалеку.

Когда заиграла музыка, и церемониймейстер пригласил собравшихся в бальный зал, последовала за ними. И, заняв чем-то понравившееся место рядом с одним из альковов, заболталась с Янинкой. Первые два приглашения на танец отвергла, просто выгнув бровь. А с третьим желающим пришлось объясняться:

– Молодой человек, у вас какие-то проблемы со зрением? То, что вам кажется платьем, называется церемониальным жреческим балахоном и является символом моего статуса!

Мужчина весен двадцати трех-двадцати пяти, с хорошо развитой мечевой рукой и холодным взглядом, ее не услышал:

– Вы – самая прекрасная девушка, которую я когда-либо видел, а значит…

– Посвятив жизнь служению Амате Милосердной, я отказалась от всего мирского, включая танцы.

– Ваша высокая госпожа МИЛОСЕРДНА, а значит, не будет гневаться, если вы позволите себе немного расслабиться! – не сдавался «ловелас». – Танец, два или три в хорошей компании – это не смертный грех, а романти– …

– Молодой человек, мне не интересны ни танцы, ни «хорошая компания», ни романтические прогулки под звездами – у меня есть Служение, которым я живу, и любимый муж, которому я отдала душу и сердце. Так что оглянитесь по сторонам и поищи– …

– Душу и сердце? – повторил бретер, даже не дав ей договорить. И презрительно оскалился: – А тело вы одалживаете тем, кто более знатен или богат, чем я⁈

Услышав завершение этой фразы, Гийор Тамм, почти добравшийся до их «убежища» с тремя бокалами в руках, потемнел взглядом, поиграл желваками и… заставил себя остановиться.

«Умница!» – отрешенно подумала Верховная. А через пару ударов сердца, не дождавшись начала действа и запоздало сообразив, что ее сопровождает не Берген, а четверка обычных Защитников, полузабытым движением едва заметно сдвинула голову влево.

Шевеление Дорима, заставившее бретера сосредоточить на нем свое внимание, заметила краем глаза. А еще через миг почувствовала нарастающее раздражение – Клам, получивший столь великолепную возможность для атаки, чуть было не опоздал! Нет, его меч бретера все-таки достал. И даже попал не куда-нибудь, а в сердце. Но задержка между идеальным выполнением парной связки, отрабатываемой ежедневно, и тем, что получилось у этого безрукого, была слишком большой!

«Ты пристрастна…» – грустно вздохнула Амата, скользнув в ее сознание. – «Лорри – жрец ДВУХ богинь и в любом бою пользуется Благословением Мары. Соответственно, двигается намного быстрее любого из твоих Защитников. В общем, признай, что Клам сделал все, что требовалось, и достаточно неплохо!»«Уже…» – мысленно вздохнула Верховная.

«Тогда соберись и оберни эту ситуацию в пользу монастыря!»

Требование было более чем своевременным – падение на пол мертвого тела не прошло незамеченным, и вокруг Гисы, Янины и их Защитников начала собираться возмущенная часть толпы.

Прекрасно понимая, чего добивались те, кто затеял эту игру, жрица плотоядно усмехнулась и двинулась вперед. Туда, где за спинами гостей стояла ее первая цель. Тело, все еще подергивающееся в конвульсиях, переступила, не глядя, сделала еще несколько шагов и, пройдя по образовавшемуся проходу, уставилась в глаза Ругеру Катверу с говорящим прозвищем Брехливый:

– На бретере цвета вашего рода. Значит, ответственность за его хамское поведение ложится на ваши плечи!

– Да, но я не имею ника– …

– Как говорит известная пословица, «Одел штаны? Не жди в подарок розы!» – холодно усмехнулась Наргиса. – Говоря иными словами, раз вы являетесь главой рода Катвер, значит, наказывать я буду вас. Итак, с сегодняшнего дня и до тех пор, пока вы не предоставите мне убедительные доказательства своей непричастности к затеянной тут игре четырех сторон света или не впечатлите размерами «извинений», ни один Катвер, в том числе и урожденный, не получит помощи от жриц Аматы Милосердной!

Вдумавшись в смысл фразы, намерено выделенной интонацией, мужчина побледнел.

«Что это с ним?» – удивилась Милосердная.

«Его старшая дочь на последнем месяце беременности. Родить сама не сможет из-за того, что у нее слишком узкие бедра, поэтому находится под круглосуточным наблюдением сразу двух старших жриц. А оплачивает эту роскошь ее свекровь, которая двадцать с лишним весен не могла заставить сына жениться, потом заставила себя смириться с его весьма неоднозначным выбором, а теперь с нетерпением ждет рождения внука…»

«А кто у нас свекровь?» – вычленив из этого рассказа самое главное, спросила богиня.

«Жена королевского казначея, которую за глаза называют Удавкой…»

Амата жизнерадостно рассмеялась:

«Готова поспорить, что весьма впечатляющие извинения прибудут в монастырь еще до полуночи!»

Тем временем Катвер оклемался от полученного удара, склонился в поясном поклоне и сообщил, что признает свою вину. А когда разогнулся, попросил разрешения удалиться, «дабы приложить все силы к скорейшему поиску затребованных доказательств». И, тем самым, предоставил Гисе великолепнейшую возможность посылать куда подальше все остальные заинтересованные лица. Чем она и воспользовалась буквально через сотню ударов сердца, когда к месту гибели бретера подоспел ее отец и сходу сорвался на крик:

– Кто посмел скрещивать мечи без моего разрешения⁈

Ход был неплохим, ведь поединок, проведенный без разрешения хозяина дома, считался незаконным. То есть, давал возможность разоружить неправильного победителя, заковать его в кандалы и отправить в королевскую тюрьму. А там, заплатив не такую уж и большую сумму палачам, добиться каких угодно признаний!

Толпа дворян заинтересованно скрестила взгляды на Наргисе. А та «удивленно» переспросила:

– Скрещивать мечи? О чем это ты? Посмотри на труп – его клинок до сих пор в ножнах!

Гаер Лауш кинул взгляд не на тело, а на Гийора, увидел, что его руки заняты бокалами, скрипнул зубами и был вынужден задать следующий вопрос:

– Тогда что тут произошло?

– В этом зале светло, а я, как видишь, не в платье, а в жреческом балахоне. Следовательно, этот Катвер оскорбил не Наргису Берген, а Верховную жрицу Аматы Милосердной. За что и ответил. Жизнью. Его вина абсолютно бесспорна, что и признал сам Ругер Брехливый. Причем прилюдно. И так же прилюдно принял мое наказание… – предельно спокойно объяснила Гиса, а когда поняла, что отец ее не услышал, расплылась в ледяной улыбке: – Но если у тебя есть ко мне какие-то претензии, и ты готов на пару со мной предстать перед божественным судом, то завтра в полдень я буду ждать тебя перед храмом моей высокой госпожи…

«И мы вместе прогуляемся к алтарю Майлары!» – требовательно рявкнула Амата, судя по голосу, чем-то взбешенная не на шутку.

– … и мы вместе прогуляемся к алтарю богини Справедливости! – чуть-чуть переиначив подсказку, послушно добавила жрица.

В зале мгновенно стало тихо. Еще бы – каждый из гостей Гаера Лауш понимал разницу между правосудием Милосердной и правосудием Пламенной, поэтому с нетерпением ждал реакции хозяина дома. И она не заставила себя ждать.

– Какие тут могут быть претензии⁈ – глядя на дочь ненавидящим взглядом, негромко, но достаточно внятно заявил он. А когда понял, что этого мало, был вынужден озвучить и фразу, подтверждающую правоту своей дочери: – Ты была в своем праве!

– Что ж, тогда счастливо оставаться! – мило улыбнулась Верховная, неторопливо развернулась на месте и величественно поплыла к выходу. Естественно, в сопровождении Янины и четверки Защитников. А уже через пару рисок, выбравшись на крыльцо, запрокинула голову и закрыла глаза. На чье-то обещание подогнать карету «буквально через риску-полторы» реагировать не стала. Наоборот, подставила лицо прохладному ветерку, ощутимо пахнущему скорым дождем, расслабилась и выпала из жизни. Увы, совсем ненадолго – до тех пор, пока не услышала голос Тамма:

– Гиса, я должен извини– …

– Глупости. Те, кто подослали ко мне этого недоумка, рассчитывали использовать тебя, чтобы заляпать меня грязью. Дуэль на прошлом приеме никого не удивила, ведь ты только приехал в город и просто не мог успеть вступить со мной в связь. А если бы ты вступился за мою честь еще и сегодня, то у великосветских сплетников и сплетниц появились бы все основания считать нас любовниками. Более того, те, кто собирались вовлечь в эту игру тебя, были уверены, что, отправив в королевскую тюрьму того, кто мне дорог, получат аргументы для общения со мной с позиции силы. В общем, ты не дал втянуть себя в чужие интриги, я воспользовалась верным выбором и имеющимися возможностями для того, чтобы усилить свои позиции, следовательно, извиняться тебе не за что.

– Я понимаю, что ты права, но только разумом. А сердце не на месте – по его мнению, я был обязан плюнуть на последствия и зарубить того бретера на месте.

– Единственный мужчина, который может себе позволить защищать меня, не думая о последствиях, это мой муж! – раздраженно выдохнула жрица. – Так что прежде, чем что-то делать или говорить, думай!

– Понял. Буду. Даю слово…

– И еще… – опустив голову и посмотрев на друга детства, освещенного светом факелов, чуть мягче продолжила она. – В этот дом я больше ни ногой. По крайней мере, до отъезда отца. И твои приглашения в гости тоже не приму. Так что заезжай в монастырь. Но не очень часто – не хочу, чтобы меня обвинили в прелюбодеянии…

Глава 14

Глава 14. Лауда Хамзай.

8 день месяца Летних Гроз.

Переход от сна к бодрствованию получился на редкость плавным и незаметным – за миг до возвращения в реальность я лежала в густой траве и любовалась невероятно деловым жуком-рогачом, ползущим по стебельку ромашки. Потом трава вдруг немного поблекла и превратилась в веселую зеленую простыню, жук «усох» до размеров родинки, а вместо ромашки перед глазами появилось мое собственное предплечье. Шевелиться было откровенно лень, поэтому я залюбовалась кожей, с которой стараниями Лорака исчезли все шрамы до единого. А через какое-то время обратила внимание, что волосков на тех местах, по которым скользил палец жреца двух богинь, все еще нет.

«Некрасиво…» – мелькнуло на краю все еще сонного сознания, и я поняла, что бесцветный «пушок», растущий отдельными полосками, действительно выглядит неважно.

Эта мысль выдернула из глубин памяти кусок монолога, во время которого Мегги рассказывала, как происходит исцеление, затем показала эту жрицу в тот момент, когда она сушила волосы после купания в Моравском озере, и заставила перевернуться на бок.

Берген обнаружился на полу – сидел на ковре в одних штанах и вдумчиво тянулся. Увидев, что я не сплю, он пожелал доброго дня, умудрившись вложить в улыбку и два этих слова столько искренних чувств, что я на несколько мгновений забыла обо всем на свете, почувствовала себя абсолютно счастливой и захотела поделиться этим ощущением с человеком, рядом с которым не боялась думать о будущем. Поэтому сползла с кровати, прошлась по полу на четвереньках и поцеловала Защитника в небритую щеку. А когда он ласково растрепал мои волосы, плюхнулась перед ним на живот и продемонстрировала левое предплечье:

– Смотри, на новой коже не появилось ни одного волоска, хотя с момента, как ты «стер» шрамы, прошло почти пять дней!

Лорак пожал плечами:

– И что в этом удивительного? Образ, который я на тебя перенес, был взят у Мегги. А у нее, равно как и у всех остальных жриц Аматы, на теле волос нет.

– Не хочу быть ни волосатой, ни полосатой! – сдуру ляпнула я еще до того, как он закончил объяснения. А когда сообразила, как можно расценить мое заявление, почувствовала, что горю, и спрятала лицо в ворсе ковра: – Я хотела сказать, что мне не нравятся залысины на предплечьях!!! И хотела попросить сделать с ними хоть что-нибудь…

Последнее предложение я произнесла еле слышно, так как понимала, что с каждым новым дополнением выгляжу все глупее и глупее. А он снова взъерошил мне и без того растрепанную гриву, сказал, что попробует, и дотронулся до запястья. Судя по ощущениям, подушечкой указательного пальца.

За те несколько десятков ударов сердца, которые он меня касался, я справилась со своими эмоциями и даже рискнула поднять голову. И в этот момент Берген вдруг спросил, рискну ли я предстать перед судом Аматы Милосердной.

– Запросто! – не задумавшись ни на мгновение, ответила я. Хотя прекрасно помнила, насколько тяжело дался суд Пламенной. А он, не обратив никакого внимания на румянец, все еще заливающий мое лицо, попросил снять ночную рубашку и лечь на спину!

Я сделала и то, и другое без каких-либо колебаний, ибо видела рассеянный взгляд, устремленный куда-то сквозь меня, и… в общем, не боялась, и все!

Не испугалась и тогда, когда он накрыл ладонью мою левую грудь – спокойно закрыла глаза, расслабилась и аж задохнулась от ослепительно яркого и мучительно-приятного ощущения близкого присутствия богини Жизни!

В этот раз прошлое совсем не давило – вместо того, чтобы рвать душу болью воспоминаний о сотворенных глупостях, причиненных обидах и несправедливости, оно мелькало перед внутренним взором подобно картинкам в оконце кареты, несущейся по пустынному тракту, и дарило отдохновение! Потом начало вспоминаться все то, что когда-либо задевало меня. И тоже не кололо, а наоборот, теряло остроту или тяжесть, очень быстро съеживалось в точку и растворялось в накатывающих на меня волнах воистину невероятного душевного тепла, неподдельного сочувствия и пронзительно-чистой материнской нежности.

Кажется, я плакала от счастья, тянулась к источнику этих ощущений и утопала в волнах понимания и любви целую вечность. Но в какой-то момент Суд закончился, Милосердная «ушла», и я чуть не умерла от тоски и душевной пустоты.

– Она рядом. Всегда. И ты ее еще услышишь… – мягко прошептали над ухом, и я, окончательно вернувшись в реальность, вцепилась в руку Бергена, чтобы не перестать чувствовать еще и его. И, не думая, что говорю, выдохнула ощущение, рвущееся наружу:

– Не убирай ее еще хотя бы четверть риски, ладно⁈ А то я сойду с ума от одиночества!

– Я передвину ее чуть пониже, чтобы было видно твой мааль! – заявил он и обжог прикосновением левое подреберье. А я, услышав словосочетание «твой мааль», опустила взгляд и потеряла дар речи: полушария, которые перед судом Аматы были размером с половинки среднего яблока и в таком положении обычно походили на два разъехавшихся в стороны блина, стали вчетверо больше и поднялись! А на левом появился крошечный, но узнаваемый символ богини Жизни!!!

Я ущипнула себя за бедро, но не проснулась. Осторожно дотронулась до левого полушария, но продолжила бредить. В смысле, убедилась, что грудь действительно выросла и стала на редкость упругой, и что под моими ладонями ее уже не спрятать! Потом додумалась поднести к глазам правое предплечье и, не обнаружив на нем ни волос, ни знака благоволения Аматы, растерянно уставилась на ее жреца. Молча. Ибо просто не знала, как выразить словами свои ощущения.

Как ни странно, он как-то почувствовал мое состояние и пожал плечищами:

– Для того, чтобы заместить один «образ» другим, требуется не только сила Искры, но и умение ею пользоваться. Силы у меня предостаточно, а с умением пока никак. В общем, я попросил помощи у Милосердной, и она не отказала.

– Попросил⁈ – ошарашено переспросила я. – Сидя на полу в одних штанах и не касаясь алтаря⁈

– Ну да! – кивнул он. – Мне захотелось порадовать тебя. Амате захотелось порадовать меня. В результате счастливы все трое! Хотя нет, двое – вместо того, чтобы стоять перед трюмо и любоваться своим преображенным телом, ты задаешь непонятные вопросы…

Я тут же оказалась на ногах, в три прыжка добежала до зеркал, прикипела взглядом к своему отражению и охнула: стараниями Милосердной из сухощавой, мосластой, излишне жилистой и, не побоюсь я этого слова, мужеподобной девицы я превратилась в ЖЕНЩИНУ! Причем ничуть не менее ладную, чем Наргиса Берген или Мегги!

– Ну что, нравится? – негромко поинтересовался Лорак, возникнув за моей спиной и с интересом уставившись на мое отражение.

– Не то слово! – выдохнула я, развернулась на месте и уставилась в спокойные, как небо, голубые глаза: – Лорри, ты можешь ЕЕ поблагодарить⁈

– Могу! – улыбнулся он. – Но ей будет гораздо приятнее, если это сделаешь ты.

– Как⁈

– Прижми ладонь к своему маалю и открой душу.

Я тут же смяла левую грудь ладонью, зажмурилась и постаралась мысленно выплеснуть наружу все, что чувствовала. А через миг получила ответ – безумно приятную волну из ласкового тепла, всепоглощающей нежности и искрящегося веселья.

Волна оказалась настолько мощной, что я задохнулась от счастья и с трудом удержала равновесие. А когда она схлынула, вытерла увлажнившиеся уголки глаз предплечьем, шмыгнула носом и, уткнувшись взглядом в живот Бергена, вдруг поняла, что не сказала ему даже спасибо! Поэтому сделала шаг вперед и молча вжалась лбом в его грудь. Он снова понял – ласково поцеловал меня в макушку, легонечко прижал к себе и… виновато вздохнул:

– Я просил Амату не менять то, что привыкли видеть окружающие. Она, вроде как, согласилась, но все равно сделала по-своему. И изменила тебя целиком, оставив от прежней Лауды только шрам на скуле. Ты не подумай, мне очень нравится твоя новая внешность, но она обязательно создаст нам проблемы!

– Ну да! – согласилась я, посмотрела в зеркало через плечо, прикипела взглядом к умопомрачительно красивой заднице и задохнулась от восторга. Потом повернулась к отражению лицом, качнула плечами вправо-влево, понаблюдала за колыханиями тяжеленной груди и криво усмехнулась: – Без одежды уже не порубишься…

– Н-не понял?

Я чуточку поколебалась и… закрыла глаза:

– Помнится, я как-то обещала рассказать о том варианте будущего, в котором могла достойно уйти за последний предел, но впала в ступор из-за стеснения. Так вот, самое время. Там… или тогда… в общем, в одном из них меня втолкнули в крошечный альков, расположенный в менее, чем в пяти десятках шагов от большого зала для приемов. Эльдар Молвер в мгновение ока завернул мою правую руку за спину и заткнул рот, Женк Одорон и Оуэн Эррек вцепились в ноги, а мой милый муженек одним движением засапожника распорол платье от ворота и до середины живота. И я, дура, вместо того, чтобы свободной левой рукой вцепиться в его родовой кинжал, прикрыла обнажившуюся грудь!!! И прикрывала ее до тех пор, пока меня не оглушили ударом по голове и не втащили в потайной коридор…

Следующие несколько мгновений он невидящим взглядом смотрел сквозь свое отражение и, вне всякого сомнения, боролся с почти невыносимым желанием запереть меня в покоях и отправиться на поиски этих ублюдков.

Я аж задохнулась от счастья. Однако нашла в себе силы продолжить рассказ:

– Как ты, наверное, догадываешься, я вспоминала каждый из показанных вариантов не один и не два раза. И отнюдь не для того, чтобы поужасаться или пореветь. Хотя нет, не так: первые разы просто ужасалась, а потом заставила себя искать допущенные ошибки и делать выводы. Благодаря им и твоей помощи я практически справилась со стеснением, и теперь почти уверена, что уже не впаду в ступор от своей наготы, даже если меня внезапно разденут в центре бального зала.

– Не впадешь! – эхом повторил он, и я, почувствовав, что он в этом нисколько не сомневается, чуточку расслабилась.

– Единственное, чего мне не хватало для полной уверенности, так это реального опыта боя без одежды – я хотела убедиться, что смогу забыть о своей наготе и драться, как на обычной дуэли. Но это богатство… – тут я приподняла ладонями оба тяжеленных полушария – уж очень велико!

– Уменьшаем? – поинтересовался он, и у меня оборвалось сердце:

– Не надо!!!

Слава Амате, я смотрела ему в глаза, поэтому буквально через миг увидела во взгляде смешинки. Тем не менее, врезать – врезала. Локтем в живот. А когда почувствовала, что он не стал его напрягать, развернулась на месте и виновато погладила пострадавшее место:

– Прости, я не хотела делать тебе больно! Просто представила, что снова стану уродиной, и до смерти испугалась.