Текст книги "Жрец двух богинь (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Пока я пытался сообразить, что все это значит, заверещали мои девочки, и я, оглядев их знаки, вообще перестал что-либо понимать: цветы, изображенные на предплечьях моих жриц, тоже стали «спиральными», обзавелись тоненькими «облачными» ободками и «пересели» на потемневшие хищные лианы с шипами, окутанными Изначальной Тьмой!

– Таких рисунков не бывает! – авторитетно заявила Мегги, закончив изучать свою руку. – На знаках благоволения жриц нашей высокой госпожи побеги могут быть только ярко-зелеными; маали тех, кто уже выбрал себе Защитника – кроваво-красными; лиан не должно быть вообще…

– А еще маали наших Защитников всегда растут за хищными лианами, а не на них, на шипах не бывает Изначальной Тьмы, а у жрецов с полным цветником в принципе не может быть нераспустившихся бутонов… – продолжила Рыжая и расплылась в ехиднейшей улыбке: – Но Лорри оказался настолько хорош, что наша высокая госпожа не смогла его не отблагодарить. И я хочу воспользоваться ее примером, чтобы доказать, что тоже от него в восторге… Прямо сейчас…

– Я готов! – ухмыльнулся я, дотянулся до ее бедра, провел кончиками пальцев по шелковистой коже его внутренней поверхности и не поверил своим глазам – супругу передернуло! Причем явно не от удовольствия. А еще через миг она торопливо оттолкнула мою руку и взмолилась:

– Прости, но я пока не могу! Еще не отошла от ЕЕ вселения, и вся горю… Потерпи еще чуть-чуть, пока я хоть немножечко не остыну, ладно?

– Если совсем невтерпеж, то обрати внима– … – начала, было, Мегги и даже потянулась ко мне губами, но на середине движения вдруг закатила глаза и выгнулась коромыслом: – Лорри, я… тоже… пока не могу… Ты только на нас… не обижайся… ладно?

«Прости, слегка перестаралась…» – виновато прозвучало на краю сознания, а новый знак ощутимо потеплел.

«Было здорово! Хочу еще…» – нахально подумал я, уловил отголоски звонкого смеха и вернулся к своим супругам:

– Девчонки, вы чего? Я же ощущал все оттенки ваших чувств! Ну, и какие тут могут быть обиды?

– Тогда, может, немного поваляемся и пойдем спать, а то глаза слипаются сами собой? – облегченно переведя дух, спросила Рыжая. А когда я милостиво согласился с этим предложением, засияла: – Спасибо!

– Только не вздумай убегать, когда проснешься! – положив голову на мое плечо, грозно предупредила Мегги. – За нами должок. И мы его тебе обязательно вернем. Сторицей…

…С возвращением долга сторицей как-то не срослось: продрав глаза ближе к следующему полудню, я сразу же уперся взглядом в хмурое лицо Таруны, правой руки Верховной и, кстати, единственной жрицы Аматы, добровольно отказавшейся от служения высокой госпоже. Несмотря на неоднозначность такого решения, эта женщина не потеряла ни красоты, ни долголетия – разобравшись с мотивами ее поступка, богиня сочла возможным проявить милосердие. Правда, Искру все-таки забрала, так как Таруна, в ту, воистину Кровавую Ночь разочаровавшаяся во всем и вся, потеряла самое главное – способность кому-либо сострадать. А исцеление без сострадания – что лук без тетивы.

Что интересно, пропажу Искры бывшая жрица заметила только через две весны, то есть, уже после того, как отошла от пережитого насилия, научилась выходить за монастырские стены и перестала впадать в ступор при виде мужчин. Тем не менее, к Амате обратилась еще месяцев через восемь, видимо, смирившись с тем, что вызовет гнев высокой госпожи. Я при этом не присутствовал, но знаю, что после нескольких мерных колец, проведенных у алтаря, Таруна несколько дней ходила сама не своя. А потом в одночасье смирилась с решением богини и взяла на себя все хлопоты по хозяйству монастыря. И уже через весну тяжесть ее длани ощутили на себе не только жрицы, слуги и рядовые стражники, но и Защитники. А еще через две все, кроме Верховной и моих девочек, начали ее побаиваться.

Мои отношения с этой женщиной были сложными. Точнее, сложным было ее отношение ко мне: она помнила, кто именно вырвал ее из рук наемников, опьяневших от крови и вседозволенности, и была бесконечно благодарна за пусть и очень несвоевременную, но все-таки помощь. И в то же время люто ненавидела меня за то, что я ворвался в Белую Башню слишком поздно, и не уберег ее, Таруну, от насилия. Впрочем, страсти, бушующие в душе этой женщины, никогда не выплескивались наружу – она общалась со мной так же бесстрастно, как и со всеми остальными обитателями монастыря, и лишь иногда обжигала взглядом, полным то злости, то горечи, то бессилия.

В этот раз во взгляде Ледышки не было ни первого, ни второго, ни третьего – заметив, что я проснулся, она бесшумно встала с краешка стула, тихим шепотом сообщила, что Верховная ждет меня аж с рассвета, и величественно удалилась.

Проводив ее взглядом, я сонно зевнул, сладко потянулся, не спеша выбрался из-под одеяла и, полюбовавшись личиками сладко спящих супруг, поплелся приводить себя в порядок. Естественно, натянув штаны и прихватив с собой перевязь с мечом.

В кабинет Наргисы ввалился риски через три, умытый, одетый, бодрый и пребывающий в отличнейшем настроении. Поэтому, прикрыв за собой дверь, подошел к женщине, стоящей у окна и разглядывающей далекую сторожевую башню королевского дворца, обнял ее за талию и зарылся носом в каштановую гриву:

– Привет, Гиса, я по тебе жутко соскучился!

– Добрый день, Лорри. Я тоже… – еле слышно отозвалась она, запрокинула голову, уперлась затылком в мое плечо и посмотрела в глаза с такой жуткой тоской во взгляде, что у меня оборвалось сердце, а рука сама собой потянулась к рукояти меча:

– Что случилось⁈

Жрица, ставшая моим первым цветком аж восемь весен тому назад, но продолжающая цвести так же истово, как тогда, спрятала истинные чувства за густыми ресницами, но не преуспела и тяжело вздохнула:

– За пару мерных колец до рассвета к нам в монастырь приехал Анзор Каршад. Прошел в храм, попросил помощи у Аматы и был признан достойным. Чуть позже, но уже в храм Майлары, заявилась принцесса Лауда и тоже возложила ладони на алтарь. Проглядев ее жизнь, Пламенная страшно разгневалась. Не на нее, а на Грозного. А когда обнаружила на нем свежую метку Милосердной, высказала нашей госпоже все, что о ней думала…

Услышав фразу «возложила ладони на алтарь» применительно к богине Справедливости, я ужаснулся и невольно вспомнил свое прошлое:

…Услышав многоголосое хеканье, раздавшееся из-за монастырских ворот, я мигом сбросил с себя сонное оцепенение и оказался на ногах. Гулкий удар, раздавшийся чуть позже, заставил меня подобраться и качнуться вперед – вне всякого сомнения, там, во дворе, только что уронили на землю тяжеленный запорный брус. А значит, можно было надеяться, что мощные створки, способные выдержать удар тарана, вот-вот откроются.

Мои догадки подтвердились буквально через пару десятков ударов сердца, и я, мельком оценив стати послушников, распахнувших ворота, а затем занявших свои места точно под заточенными остриями поднятой герсы, прикипел взглядом к таммисскому храму Майлары, виднеющемуся за их спинами. Вернее, к символу богини Справедливости, вырезанном в чуть розоватом камне прямо над центральным входом.

Нет, ни Весы, в чаши которых Пламенная складывала людские добродетели и пороки перед Судом, ни Щит, которым ее жрецы прикрывали обездоленных, меня не интересовали – я во все глаза смотрел на короткий, но хищный Клинок Воздаяния. И мечтал увидеть, как его лезвие окрасится кровью моего отца!

Жажда, сушащая горло вторые сутки, голод, сводящий желудок уже половинку с лишним, боль в ногах, сбитых в кровь, и холод, вымораживающий душу, отодвинулись куда-то далеко-далеко. А жажда мести, и без того сжигавшая меня на протяжении последних двух месяцев практически постоянно, стала еще сильнее. И толкнула вперед, к приземистому зданию из мощных каменных блоков, больше похожему на донжон, чем на храм.

Первые шагов двадцать я прошел в тишине. А когда приблизился к арке ворот, был остановлен вопросом одного из послушников:

– Тебе кого, паря?

Нотки благожелательности, прозвучавшие в голосе пожилого – весен тридцати пяти, если не больше! – мужчины чуть-чуть развеяли ту кровавую муть, которая поглотила разум, остановили руку, почти коснувшуюся рукояти ножа, и вернули мне способность соображать:

– Я пришел к Майларе Пламенной. За справедливостью.

Два этих коротеньких предложения мигом выстудили взгляды обоих привратников, видимо, заставив вспомнить что-то не очень приятное. Тем не менее, тот, который постарше, попробовал меня остановить. Очень мягко и тактично:

– Наша высокая госпожа не приемлет мелочной справедливости. Ее справедливость – высшая, поэтому каждый, кто возлагает ладони на алтарь, открывает душу до самого донышка. И, выкладывая на Весы гниль, которая там скопилась, заново проживает все те моменты жизни, которых стыдится или которые постарался забыть. Причем проживает, ощущая многократно усиленные чувства тех, кого он обижал, унижал или лишал жизни!

– Пережить Ее суд и не сойти с ума удается единицам. Поэтому-то просителей у Пламенной очень и очень немного… – криво усмехнулся его напарник и повел перед собой рукой, демонстрируя пустую площадь перед центральными воротами. – Говоря иными словами, если боль, которая привела тебя в этот храм, терпима, то лучше остановись и попробуй справиться с ней сам.

Служители Майлары говорили не разумом, а сердцем, и я, почувствовав это, первый раз за последние два месяца выдавил из себя слово «Спасибо». А когда они грустно улыбнулись, угрюмо добавил:

– … но мне надо к алтарю. Очень…

Этот кусок прошлого промелькнул перед глазами буквально за пару мгновений, оставив после себя воспоминания о чудовищной тяжести Всевидящего Взгляда богини Справедливости, ослепительной яркости видений, рвавших душу в клочья, и привкусе крови, сочившейся из прокушенных губ. Видимо, поэтому я искренне посочувствовал принцессе Лауде, которой пришлось предстать перед судом Майлары в куда более зрелом возрасте, чем мне. А Наргиса продолжала говорить:

– В общем, богини разругались. Да так, что от столкновения их сил меня корежило и ломало риски три-четыре. Но потом они вдруг вспомнили о жреце двух богинь и не сразу, но договорились…

– Ты это обо мне? – подобрался я.

– Ну да! – горько усмехнулась Верховная. – И теперь тебя ждет очень долгое Служение за пределами Таммиса, а нас с девочками – пустота в душе, бессонные ночи и слезы в подушку…

…Где-то через половину мерного кольца я шел по улице Оплывшей Свечи, угрюмо поглядывая по сторонам, и настраивался на новое Служение. Нет, решению богинь я не противился даже в самой глубине души, так как посвятил им свою жизнь вполне обдуманно, ни разу об этом не пожалел и никогда не забывал, что обязан им даже тем, что просто дышу. Меня беспокоило другое – беззащитность жриц моего цветника на протяжении целых двух весен! Ведь их Служения никто не отменял, а зеленые церемониальные плащи смертных помощниц богини Жизни давно перестали быть надежной защитой от зла.

«Я постараюсь не отправлять их за пределы Серебряного города…» – раз за разом мысленно повторял я обещание Наргисы, но не успокаивался, так как прекрасно знал, что нарваться на большие проблемы можно даже во вполне благополучном Золотом. Тем более таким молодым и безумно красивым девушкам, как Мегги и Рыжая.

В итоге, к задней калитке монастыря моей первой высокой госпожи я подошел, будучи очень не в духе. И, услышав язвительное «А че, зайти через це-ентра-альные ва-арота па-астеснялся?» вышел из себя. В смысле, дождался, пока Весельчак Хог запустит меня в захаб и проверит состояние знака благоволения на правом предплечье, затем прошел на задний двор и немножечко подождал. Когда недоумок, перепутавший старшего жреца с попрошайкой, спустился по лестнице боевого хода, чтобы лично засвидетельствовать мне свое почтение, отвесил ему тяжелейшую оплеуху. А после того, как тело, мешком осевшее на землю, начало приходить в себя, пинком перевернул его на спину и холодно предупредил:

– Еще одна тупая шутка в адрес любого жреца или послушника – и ты окажешься на улице!

Весельчак тут же побледнел и начал извиняться, но я, забыв о его существовании, пошел дальше – пересек двор, поздоровался с Рубакой Тимом, гонявшим молодежь на тренировочной площадке, прочитал условный знак «Тебя ждут наверху», благодарно кивнул и ускорился. А через пару десятков ударов сердца, вломившись в здание Обители и выяснив у дежурного послушника, где искать Верховного, рванул вверх по лестнице.

Даур Меченый обнаружился в зале Постижения Истины – сидел, скрестив ноги, на возвышении в дальнем конце помещения и о чем-то сосредоточенно размышлял. Правда, стоило мне перешагнуть через порог, как его лицо, обезображенное тремя параллельными шрамами, дрогнуло, веки медленно поднялись, а изуродованная правая бровь вопросительно изогнулась. Заметив, что при этом его ноздри недовольно затрепетали, я мысленно возмутился: Воздаяние было проведено вовремя и так, как полагается, а значит, я имел право не меньше, чем на двое суток отдыха! Тем не менее, этого человека я уважал по-настоящему, поэтому возмущаться не стал, а ответил на незаданный вопрос. Правда, предельно коротко и сухо:

– Переночевал в Обители жриц Аматы.

Верховный недовольно поджал губы, затем кивнул, признавая мое право на такое времяпрепровождение, бездумно постучал пальцами левой, изувеченной руки по бедру, прячущемуся под складками жреческого балахона, и едва заметно качнулся вперед:

– Сегодня утром Лауда Каршад возложила руки на алтарь и была признана достойной помощи нашей высокой госпожи. Принцессе требуется Щит. Весны на полторы-две. Майлара выбрала тебя.

Я прижал правый кулак к сердцу в знак того, что горд оказанным доверием, а затем спросил, что еще мне надо знать.

Меченый покосился на свою левую руку, сообразил, что привычным жестом невольно продемонстрировал мне недовольство условиями Служения, и выплеснул наружу свой гнев:

– Понятия не имею: Пламенная обошлась тремя предложениями, ее высочество – двумя, а все остальное, видите ли, тайна рода Каршадов!

– Какими именно? – дождавшись, пока он успокоится, бесстрастно спросил я.

– «Принцесса Лауда достойна моей помощи. Ей нужен Щит на две весны. Отправишь Лорака Бергена…» – процитировал он распоряжение богини, сделал паузу и продолжил словами старшей дочери короля: – «Завтра за два мерных кольца до полудня мой Щит должен стоять у Белых ворот королевского дворца. Все остальное я объясню ему…»

Я равнодушно пожал плечами:

– Что ж, значит, подожду ее объяснений.

Верховный с хрустом сжал кулаки, но загнал свое недовольство в оковы воли и сосредоточился на деле:

– О необходимости уведомить дочь плотника Варлама о свершившемся Воздаянии можешь забыть – я уже отправил к ней послушника. Далее, Боров получил распоряжение выдать тебе все, во что ты ткнешь пальцем, и ждет в оружейке. Кнут перековал твоих коней и проверил сбрую, а Рада привела в порядок обувь и одежду. Ну, и последнее: Щитам принцесс деньги обычно не нужны, но я на всякий случай подготовил десять векселей по пятьдесят золотых каждый и еще сто корон серебром. Короче говоря, как соберешься, можешь отправляться к своему цветнику и прощаться, сколько влезет. Только перед тем, как покинуть монастырь, на всякий случай подойди к алтарю…

Глава 2

Глава 2. Принцесса Лауда Каршад.

6 день месяца Великой Суши.

День не задался еще с ночи. Кольца за два до рассвета к моему окну приперлась толпа пьяных недоумков, и Уго Биттел, наследник казначея, начал «услаждать» мой слух пением. «Баллада о разбитом сердце», исполненная без музыкального сопровождения, через строфу и при поддержке хора безголосых, зато на редкость самовлюбленных мужчин звучала ничуть не мелодичнее скрипа несмазанных дверных петель и перебудила все королевское крыло. Однако певца не могли унять рисок десять – «безумно влюбленный юноша» тридцати восьми весен от роду то пытался докричаться до меня, чтобы убедить не лишать его последней надежды, то грозил стражникам гневом «всесильного» отца, то вызывал всех подряд на дуэль.

Не успела я забыться сном, как в спальню вломилась наперсница мачехи, на редкость визгливым голосом сообщила о том, что пора вставать, а затем «порадовала», заявив, что Амиена Раус, прибывшая во дворец накануне, жаждет воспользоваться родовым правом помочь мне откинуть одеяло! А когда я послала их обеих куда подальше, пожаловалась своей госпоже.

Истерику ее величества, заявившегося чуть позже, я прервала на первом же вопле, вбив в дверной косяк рядом с ее головой метательный нож. Увы, это не помогло – не успела она сбежать, как в гостиную начали набиваться желающие помочь мне привести себя в порядок «в такой важный для королевства день», и их наглость взбесила меня похлеще пения «отчаявшегося» наследника казначея. Увы, вооружиться кочергой и выгнать всех этих стервятниц в коридор я не успела – Тамила, уязвленная моим неподобающим поведением до глубины своей невероятно чувствительной души, привела отца. А он, виновато отведя взгляд в сторону, сообщил о том, что представители жениха прибудут во дворец точно в полдень, и попросил не заставлять их ждать.

С этого момента и до конца третьего мерного кольца я чувствовала себя детской игрушкой, попавшей в водоворот – меня мыла, сушила, умащивала какими-то кремами, обсыпала пудрой, причесывала, крутила перед зеркалами, одевала и обувала добрая половина дворянок королевства! И я почти не преувеличиваю: полотенце мне подавали впятером – та, кто имела на это родовое право, три ее дочери и моя старшая горничная. Обуваться помогали ввосьмером. А на последней примерке свадебного платья присутствовало аж семнадцать женщин, не считая помощниц портного! Поэтому, увидев в дверях гостиной Далилу и дождавшись подтверждающего кивка, я обрадовалась, сообщила толпе благородных, но ужасно склочных баб, плавящихся от чувства собственной значимости, что мне надо ненадолго отойти, и, не обращая внимания на поднявшийся гомон, вышла в коридор.

Во время коротенькой прогулки к покоям наперсницы я наслаждалась тишиной, благо Далила, очень неплохо чувствующая мое состояние, всю дорогу молчала. Перед дверью остановилась, одернула ненавистное свадебное платье, дождалась, пока моя вроде как лучшая подруга дернет на себя створку, шагнула через порог и заинтересованно уставилась на мужчину, стоящего в центре гостиной.

Первым делом в глаза бросился рост – жрец Майлары оказался выше меня головы на полторы, если не на две. Потом я заметила, что он не шаномайнец, а риеларец, причем благородных кровей – об этом однозначно свидетельствовали очень светлые волосы, ярко-голубые глаза, высокий лоб, широкие, рубленые скулы и тяжелый подбородок. Однако присущей родовитым риеларцам аристократической худобой здесь и не пахло: ширине плеч этого мужчины позавидовал бы любой кузнец или каменотес, а толщине предплечий – мечник или кожемяка. При этом грузным он не выглядел. Наоборот, был поджар и легок, как хищник. И, что мне понравилось больше всего, стоял и смотрел так, как будто был готов в любой момент сорваться в атаку.

«Дочка, Союз Двух Королевств нуждается в твоем самопожертвовании!» – вспомнила я, скрипнула зубами и попыталась оценить не внешность, а внутреннюю суть человека, который будет находиться рядом со мной аж две весны. Но мгновением позже память напомнила о совете Майлары Пламенной и заставила покраснеть до корней волос. Пришлось спешно уходить жрецу за спину вроде как «в процессе осмотра» его одежды, обуви и оружия.

Меч и кинжал моего Щита, вне всякого сомнения, были боевыми – рукояти несли следы долгого употребления, а на ножнах не было ни драгоценных камней, ни резных накладок, ни позолоты. Короткая кожаная куртка с широкими рукавами и свободные кожаные штаны тоже не потрясали богатством отделки – они были слегка потертыми, обходились без модной в этом году бахромы и еле уловимо пахли очень недешевым маслом. Белая рубашка оказалась свежей, пояс не очень красивым, зато прочным и подобранным в цвет к остальной одежде, а сапоги – мягкими и удобными даже на вид. Кроме того, от этого мужчины совсем не воняло потом, а мыло, которое он использовал для мытья волос, было ненамного дешевле моего.

Кстати, несоответствие бедности наряда нарочитой пышности дворца этого жреца нисколько не беспокоило. Равно как не задевали его и мои оценивающие взгляды – мужчина был абсолютно спокоен и дышал непоколебимой уверенностью в себе. В смысле, не демонстрировал эту самую уверенность «правильным» выражением лица и позой, а был внутренне готов к чему угодно.

«Чистоплотен, опрятен и не суетлив. Для начала неплохо…» – нехотя признала я. Потом посмотрела на себя в зеркало, убедилась, что румянец с щек практически сошел, закончила обход и, наконец, представилась:

– Лауда Каршад, старшая дочь Анзора Третьего, Грозного.

– Приятно познакомиться, ваше высочество! – риеларец склонил голову в знак уважения. Кстати, выбрав самый простой из возможных уважительных вариантов поклона. После чего представился сам: – Лорак Берген, старший жрец Майлары Пламенной и ваш Щит.

Мужчина не лебезил и не пытался покорить меня изысканностью манер и витиеватостью фраз. Но я все-таки решила попробовать его на излом. Так, легонько-легонько:

– Обращайся ко мне на «вы» и по имени. Как наедине, так и в присутствии посторонних. И постарайся обходиться без лишних слов.

Избранник Пламенной ограничился одним-единственным:

– Хорошо.

Я слегка опешила, ибо к такой краткости не привыкла. Равно как и к готовности игнорировать правила поведения в отношении венценосных особ. Поэтому первый интересующий вопрос задала после приличной паузы:

– Почему ты не в жреческом плаще?

– Мы носим их только во время Воздаяний и торжественных служб. Для всего остального хватает знаков благоволения. Кроме того, вы не определили роль, которую мне придется играть в этом Служении, и я счел, что не вправе извещать весь дворец о том, что у вас появился божественный защитник.

«Предусмотрителен… или выдрессирован! И не косноязычен…» – мысленно отметила я и восторженно захлопала ресницами: – Ой, а можно посмотреть на твой знак?

Берген закатал правый рукав до локтя и продемонстрировал мне предплечье, «сгорающее» во всполохах черного и красного пламени. Я мазнула взглядом по рисунку, сочла, что он куда менее агрессивен, чем знак отца, а через пару десятков ударов сердца, оценив поведение мужчины, пришла к выводу, что и эта моя атака ушла в пустоту: жрец не кичился свое избранностью и не пытался демонстрировать «особо удачные» участки знака благоволения или мощь мечевой руки. Мало того, заметив, что я закончила изучать рисунок, совершенно спокойно спрятал его под рукавом.

«Пылкой любви к самому себе не чувствуется. Навязчивости тоже…» – отметила я, бездумно мазнула взглядом по мерной свече и вдруг вспомнила, что сегодня не могу позволить себе тратить время на вдумчивые расспросы. Поэтому решила перенести их на потом:

– Значит, так. О том, что я обратилась к Майларе и получила в помощь тебя, в настоящий момент знаем только мы трое и, может быть, мой отец. Я представлю тебя ему, двору, гласу моего жениха и его свите в храме Аматы Милосердной прямо перед подписанием брачного договора. А до этого ты должен будешь играть роль одного из моих Безликих. Сейчас Далила отведет тебя к ним, ты подберешь себе все, что необходимо для того, чтобы достоверно изображать телохранителя, и…

– Прошу прощения за то, что вынужден вас перебить, но достоверно изобразить Безликого я не смогу! – неожиданно заявил жрец. – Я не знаю дворца, не имею представления о том, как несут службу эти воины, и даже двигаюсь не так, как они. А значит, обязательно привлеку к себе внимание тех, кто видит их каждый день.

– Ты прав… – подумав, признала я, расстроено потерла переносицу и с надеждой уставилась в его глаза: – Слушай, Лорак, а ты случайно не знаешь, в каких отношениях ваш Верховный жрец с Верховной жрицей Аматы?

– Вам надо, чтобы во время церемонии подписания брачного договора я оказался в главном зале храма Милосердной?

– Да!

– Я там буду… – пообещал он. И убил на месте уточнением: – В одной из ниш справа от алтаря. Так что вам потребуется просто позвать. Или подать какой-нибудь знак.

Он не бахвалился и не выдавал желаемое за действительное. А еще был непоколебимо уверен в том, что у него получится там оказаться. И хотя разумом я понимала, что старшего жреца богини Справедливости на свадебную церемонию, проводимую в храме богини Жизни, никто не запустит, душа требовала поверить. Тем более, что другой способ незаметно провести этого мужчину к алтарю все никак не придумывался:

– Что ж, тогда оставляй свои сумки здесь и отправляйся договариваться. А обо всем, что надо знать моему Щиту, я расскажу тебе как-нибудь потом…

…Следующие полтора мерных кольца я изо всех сил старалась не думать о том, что у него может что-то не сложиться, поэтому жила текущим мгновением. То есть, заставляла себя радоваться красоте свадебного платья и драгоценностей, вдумывалась в любые, даже самые дурные советы «умудренных опытом» потомственных охотниц за место у трона, стравливала особо надоедливых между собой и наслаждалась их грызней. А еще изо всех сил старалась забыть о своем будущем. Увы, последнее получалось откровенно так себе: любое доброе пожелание в мой адрес напоминало о том, что счастья мне не видать, так как я уже отказалась от него из-за любви к отцу и ради долга перед королевством. Двусмысленные намеки на необходимость скорейшего продолжения рода Хамзаев вынуждали вспоминать о том, что из себя представляет мой будущий муж. А восторженные восклицания типа «Ой, как вам идет цвет непорочности!» ввергали в бездну отчаяния, напоминая о том, какое будущее меня может ждать в этом браке. Тем не менее, до полудня я все-таки дожила. А когда до моей гостиной донеслись приглушенные расстоянием звуки приветственного марша, даже смогла порадовать окружающих искренней улыбкой. Правда, говорить им о том, что радуюсь уходу доброй половины «помощниц», заторопившихся в тронный зал для того, чтобы напомнить о своем существовании сильным мира сего, естественно, не стала.

Последнюю риску перед появлением старшего брата я душила нервную дрожь дыхательными упражнениями. И задушила – бесстрастно присела перед ним в реверансе, собственноручно опустила на лицо тончайшую вуаль, возложила правую кисть на подставленное предплечье и величественно выплыла из гостиной.

Пока он вел меня по коридорам, я разглядывала все, на что падал взгляд, мысленно прощалась с любимыми картинами, статуями, вазами и «убежищами», вспоминала не самое счастливое прошлое и грустила из-за того, что более-менее терпимое настоящее заканчивается так быстро. И настолько взбесила Иттара своим спокойствием, что во время недолгого ожидания перед высоченными и тяжеленными дверями тронного зала он попытался меня «развеселить». В своем непередаваемом стиле ударив по тому месту, которое считал самым больным:

– Ну что, нарвался меч на наковальню, и теперь народ, наконец, перестанет называть тебя Недотрогой⁈

– Угу! И начнет называть Мамочкой! – парировала я. – Дабы я не забывала менять слюнявчики горячо любимому супругу.

– Ничего, мальчишки взрослеют быстро…

Выражение мстительной радости, появившееся на его лице, вынудило собраться с мыслями и ударить в ответ:

– Ага! И становятся мужчинами. Правда, не все – некоторые любители жрать все подряд превращаются в свиней. Кстати, говорят, что ширине твоих бедер завидуют все беременные дворянки Шаномайна. И мечтают иметь такие же, дабы безболезненно рожать!

Брат разозлился, но спрятал злость за глумливой ухмылкой:

– Лучше иметь широкие бедра, чем мужа-заморыша! Впрочем, о чем это я? Ты ведь с этим не смиришься, верно? А значит, будешь вести его по пути меча все время между выполнением супружеских обязанностей. Если он, конечно, согласится!

– Ближайшие две весны свободного времени у нас с ним будет предостаточно… – мило улыбнулась я. И нанесла добивающий удар: – Поэтому я научу его складывать двузначные цифры без ошибок и наслаждаться вкусом, а не количеством еды!

– Ты не Недотрога, а Кривая Колючка! – взбеленился он.

Напоминания о шраме, уродующем лицо, не задевали уже давно – я равнодушно пожала плечами, дождалась рыка церемониймейстера, начавшего выкрикивать наши имена, и с большим удовольствием двинула Иттара локтем в предпоследнее ребро. Да так, чтобы он задохнулся от боли:

– Убери с лица оскал и начни улыбаться – вот-вот откроют двери! Кстати, у тебя есть великолепнейшая причина для радости: уже через пару рисок ты избавишься от живого напоминания о твоей никчемности и сможешь месяцами не вылезать с кухни и из винных погребов…

Пара рисок? Ха! Взбешенный моими уколами, Иттар поволок меня по коридору, образованному придворными, как обезумевший бык плетень, повисший на рогах. Заглядывать в глаза подданным отца и видеть в них тщательно скрываемые насмешки или презрение мне не хотелось. Выставлять себя в дурном свете перед гласом будущего мужа – тоже. Поэтому я ужалила брата еще раз, напомнив ему о потере лица на одном из недавних балов. Вернее, высказала надежду на то, что столь энергичные телодвижения не вызовут очередного приступа тошноты в присутствии цвета дворянства союзного королевства.

Намек сработал, как надо, и к первому советнику Баруха Седьмого, Хамзая по прозвищу Неукротимый мы с Иттаром подошли более-менее степенно. Замерев на положенном расстоянии, обменялись с ним учтивыми приветствиями и велеречивыми комплиментами, выслушали сначала витиеватую речь отца, затем церемониальные клятвы гласа жениха и, наконец, расстались – брат торжественно вложил мою руку в ладонь Айвера Тиллира, поднялся на тронное возвышение и занял свое место. А я встала по левую руку от первого советника, от нечего делать последила за его поведением и очень быстро поняла, что они с отцом страшно торопятся. То есть, упрощают церемонию знакомства до предела, рискуя вызвать недовольство собравшихся, и, тем самым, дать врагам Союза двух королевств вескую причину для насмешек!

Ну да, я расстроилась. И довольно сильно. Ибо за три последние весны неплохо разобралась в тонкостях взаимоотношений Шаномайна с большинством государств Дарвата, соответственно, прекрасно понимала, какими красками опишут своим сюзеренам происходящее в тронном зале присутствующие здесь послы. И во что эти вольные пересказы превратятся после их «правильной» обработки главами тайных служб.

«Отец правит не первую весну, а значит, точно знает, что делает!» – периодически напоминала себе я все время, пока длился этот фарс, но безуспешно – и без того отвратительное настроение становилось все хуже и хуже. А когда дослушала заключительную речь родителя, оказавшуюся чересчур короткой и «пустой», вдруг захотела плюнуть на последствия, подойти к нему и поинтересоваться, как долг перед побратимом может перевесить кровное родство, ради чего меня, уже согласившуюся взвалить на свои плечи груз чужой ответственности, надо так позорить, и почему Союз Двух Королевств, воспеваемый менестрелями вот уже шесть с лишним десятков весен, должен перемалывать жизни ни в чем не повинных людей.