Текст книги "Жрец двух богинь (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– Бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай ты должна быть для тех, кто там, снаружи! – ткнув пальцем в стену, шепнул я. – А со мной можешь расслабляться столько, сколько требует душа.

– И так, как она требует? – приободрившись, ехидно спросила принцесса.

– Ну да! – кивнул я. – Иначе что это за расслабление?

– Что ж, тогда… тогда… тогда я требую, чтобы ты помял меня так же, как тогда, когда я застудилась…

…Предплечье и большой мааль снова напомнили о себе за несколько рисок до заката, когда наш кортеж съехал с тракта и начал втягиваться в ворота постоялого двора «Хромой вепрь». Холодок был совсем слабеньким, но я все равно подобрался и приготовился к очередным неприятностям. А вот сообщать о «предчувствии» Лауде не стал – решил, что она прекрасно обойдется без лишней нервотрепки.

Пока выпрягали лошадей, я смотрел в правое оконце и запоминал, как располагаются дворовые постройки, прикидывал, где могут расположиться стрелки и так далее. Так, на всякий случай. Потом заметил Мегги, Далилу и Ниту, направляющихся к нашей карете, обернулся через плечо, чтобы предупредить свою подзащитную, и увидел мученическую улыбку на ее лице:

– Все, у меня началось…

– Там твои девочки!

– Есть не хочу. В купальню не пойду. Сейчас загляну в переднюю комнатку, попрошу тебя снять боль и попробую заснуть. В общем, пусть принесут тебе ужин и занимаются своими делами.

За ужином я отправил свою супругу, ибо соскучился по общению с ней ничуть не меньше, чем по остальному цветнику. Пока она отсутствовала, послал куда подальше первого советника. В смысле, сообщил ему, что ее высочество плохо себя чувствует и сегодня ужинать не в состоянии. А когда он пожелал ей побыстрее выздоравливать и ушел, опять уставился в оконце через тоненькую занавеску – смотрел, что изменилось в организации охраны кареты, и пытался представить, откуда к ней могут подобраться злоумышленники.

Мегги вышла из основного здания через боковую дверь и в сопровождении на редкость нескладного парня весен семнадцати-восемнадцати понесла к карете здоровенный деревянный поднос, заставленный всякой всячиной. Парень тоже не бездельничал – нес ведра с водой. Сообразив, что вода просто обязана быть холодной, я оттянул липнущий к телу нагрудник, мечтательно закатил глаза и тут же подобрался, заметив, что наперерез моему цветку рванула троица сально улыбающихся хамлатских дворян!

В первый момент я не поверил своим глазам, так как не мог представить, что кто-нибудь в здравом уме рискнет демонстрировать окружающим столь явное и недвусмысленное желание подмять жрицу Аматы Милосердной. Но потом наткнулся взглядом на длинные рукава платья моего цветка, сообразил, что она прячет знак благоволения даже от наперсницы и сестрицы Лауды, и прозрел: эти ублюдки видели в ней обычную женщину. Вернее, очень красивую, очень фигуристую, но чем-то расстроившую свою госпожу и поэтому практически беззащитную!

Пока я укладывал в голове новое знание, она заметила приближение «неудержимых в любви» и ускорила шаг.

– И куда это вы так торопитесь? – метнувшись вперед и заступив ей дорогу, поинтересовался лощеный и самовлюбленный здоровяк в цветах рода Хасс.

– Ко мне! – ответил я, выглянув наружу и уставившись на него тяжелым взглядом. – Кормить, поить и радовать учтивой беседой.

Признавать поражение перед лицом объекта своего интереса хамлатец не захотел. И попытался меня осадить вполне понятным намеком:

– А правда, что вы уже собрали полный цветник?

– Да! – кивнул я. – Но эта девушка, равно как и две другие шаномайнки, является моей соотечественницей. И я считаю своим долгом заботиться о ней.

Дослушав мой монолог до конца, Хасс картинно выгнул бровь и развел ладони в стороны:

– То есть, вы считаете, что я и мои друзья представляем для нее какую-то угрозу?

Я утвердительно кивнул:

– Да! Постоялый двор на обочине пыльного тракта – не лучшее место для знакомства, поздний вечер – не лучшее время для прогулок, а брачные браслеты на ваших запястьях – не лучшее доказательство чистоты намерений.

– Вы пытаетесь нас оскорбить? – прошипел «неудержимый в любви».

– Нет, я защищаю доброе имя сестрицы ее высочества принцессы Лауды Хамзай. Но если вы вдруг сочтете себя оскорбленным, то я с большим удовольствием приму ваш вызов.

Сообразив, что желание похорохориться перед красивой женщиной завело его слишком далеко, здоровяк растерялся. Еще бы, вызывать на поединок меня, жреца Майлары Пламенной, было равносильно самоубийству. А не отвечать на последнее предложение равносильно признанию в трусости. В общем, хорошенько прочувствовав то положение, в котором он вдруг оказался, мужчина затравленно огляделся по сторонам в поисках хоть какой-нибудь помощи, обреченно выдвинул вперед нижнюю челюсть и… не удержал лица, услышав ледяной голос Айвера Тиллира:

– Господа, я настоятельно советую вам прислушаться к аргументам Защитника ее высочества и сделать правильные выводы!

«Шест для утопающего в болоте!» – мысленно усмехнулся я, выслушал велеречивые извинения Хасса, коротко кивнул в знак того, что принимаю эти извинения и сместился в сторону, чтобы пропустить Мегги в карету. А через пару десятков секунд, закрыв дверь на засов, уставился в глаза супруги и попросил:

– Рассказывай.

– Непривычно, но справляюсь… – отшутилась она, но наткнулась на мой требовательный взгляд и опустила плечи: – Если честно, то мне не дают прохода: любой взгляд в окно кареты воспринимается, как приглашение поболтать о чем-нибудь романтическом, недостаточно быстро закрытая дверь – как приглашение зайти в гости и остаться до утра, попытки сходить по нужде или по каким-нибудь другим надобностям – как приглашение пройтись до ближайших кустов или сеновала!

– А что, дворянское кольцо на твоей руке их не останавливает? – недоверчиво спросила Лауда.

– Они смотрят не на пальцы, а на лицо, грудь и задницу! – злобно ощерился я, скрипнул зубами и услышал тихий, но гневный рык принцессы:

– Что ж, значит, придется внести в наши планы кое-какие изменения: с сегодняшнего дня ты, Мегги, путешествуешь и ночуешь с нами!

Для того, чтобы понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит, мне хватило интонации, с которой была произнесена эта фраза. Поэтому, поймав ошарашенный взгляд своего второго цветка, я подтверждающе кивнул. И, решив дать дамам возможность обговорить условия совместного проживания, занялся ужином – откинул столик на перегородке, переложил на него все, что стояло на подносе, и сел на подлокотник дивана.

Пока я уминал чуть пересоленное мясо с овощами, и запивал его очень неплохим ягодным взваром, краем уха прислушивался к еле слышной беседе. И искренне восхищался теми гранями характера принцессы, которые открывались в процессе. А еще раз за разом убеждался, что выражение «все женщины одинаковы» к ней в принципе неприменимо. Ведь она нисколько не завидовала внешности жрицы Аматы, не видела в ней соперницу или врага и не радовалась ее проблемам. Наоборот – считала совершенно постороннюю женщину близким человеком и была готова относиться к ней так же, как ко мне… только потому, что Мегги являлась моей супругой! Мало того, закончив описывать правила поведения в карете и вне ее, Лауда дала понять, что это ее решение – далеко не сиюминутная прихоть:

– Все эти дни Лорак держал тебя на расстоянии по моей просьбе: я знала, что меня ждет в этом браке, и хотела уберечь тебя от излишнего внимания моих врагов. Увы, ты заинтересовала молодежь из очень влиятельных родов Хамлата, а внимание ублюдков, в принципе не способных отказываться от своих желаний, ничуть не менее опасно, чем моя нынешняя жизнь. В общем, я хочу воспользоваться представившейся возможностью, исправить свою ошибку и стать как можно ближе к одной из любимых супруг моего единственного друга и защитника!

– Я поняла, оценила и постараюсь вас не разочаровать… – уважительно склонила голову Мегги, опустив обращение «ваше высочество», но не решившись обратиться к ней на «ты».

– Что ж, раз вы договорились… – начал, было, я, но почувствовал, как холодеют знаки и невольно подобрался. А через несколько мгновений услышал звук чьих-то шагов и какой-то уж очень писклявый мужской голос:

– Я, енто, вино-от несу! Гасп-дину жрецу двух-от ба-агинь!

– Что за вино? От кого? – спросил кто-то из воинов охранения.

– Каптское-от, ура-ажая па-а-апрошлой-от весны! Как, это, изви-инение за нида-апани-имание, вот!

«Извинение, говоришь?» – мысленно хмыкнул я, встал с подлокотника, вышел из кареты, забрал из руки очередной местной орясины пыльную стеклянную бутылку, заинтересованно рассмотрел новенькую сургучную печать на пробке и лучезарно улыбнулся: – Хорошее вино, однако! Но пить его одному мне невместно. Поэтому пригласи-ка ко мне тех, кто тебе его вручил, и принеси не один, а четыре кубка!

– Боюсь, уже не сма-агу! – виновато потупился парнишка. – Га-аспада передали-от эту бутылку, уже забра-авшись в седла. А па-атом уехали-от…

Отогнать от себя мысль споить «вино» Айверу Тиллиру удалось далеко не сразу – меня так и подмывало дать ему оценить тонкий вкус и неожиданный аромат «извинения». Но здравый смысл все-таки справился со злостью, и я оставил бутылку на потом – унес ее в карету, замотал в грязную сорочку и засунул поглубже в «арсенал». Естественно, не забыв предупредить Лауду и Мегги, что пить это вино вредно для здоровья.

Сообразив, что я имею в виду, дамы слегка побледнели, но истерить или делать «далеко идущие выводы» не стали – принцесса сбегала в переднюю комнатку, улеглась на кровать и подставила живот «сестрице». А та, сняв ей боль, спокойно разделась, легла рядом с «госпожой» и безмятежно заснула!

Я тоже лег. На свой диван. Закрыл глаза, немного поколебался, затем прижал правую ладонь к большому маалю и толкнул в него Искрой.

«Звал?» – донеслось откуда-то издалека.

«Да! – ответил я. И постарался вложить в следующее предложение все, что рвалось наружу: – Хотел от всего сердца поблагодарить за помощь. И вас, и Майлару…»

«Во-первых, не „вас“, а „тебя“: после всего, что между нами было, обращаться ко мне иначе – только обижать! – заявила Милосердная, вне всякого сомнения, ехидно улыбаясь. – Во-вторых, если в каждую свою благодарность ты будешь вливать столько искренних чувств, то я быстро привыкну, жутко разбалуюсь и от тебя уже не отстану. И, в-третьих, для того, чтобы поблагодарить Мару, мое посредничество не требуется. Но имей в виду, что я страшно ревнива!»

Дослушав первое предложение, я покраснел, как мальчишка, ибо вспомнил не только «веселье» в купальне монастыря, но и часть того, что в безумии страсти шепталось «ей» на ушко. После второго расслабился и почувствовал, что меня подхватывает волна восторженного куража. А после двух последних мысленно рассмеялся и ляпнул:

«А что именно я должен сделать для того, чтобы ты побыстрее привыкла, разбаловалась до предела и забыла, что от меня вообще можно отстать?»

Звонкий, как колокольчик, смех богини согрел душу и заодно смёл во Тьму жалкие остатки благоразумия:

«Амата, я счастлив, когда слышу твой голос, чувствую твое присутствие и ощущаю тепло в твоих знаках. Что касается Пламенной, то обращаться к ней просто так побаиваюсь – это для тебя я уже не чужой. А для нее…»

«Лорри…» – перебила меня Милосердная.

«Ау!»

«Выброси из головы эту чушь и дай Маре порадоваться! – рыкнула богиня и тут же постаралась сгладить резкость своего тона: – Прости, я что-то разошлась. Просто знаю, что ей будет очень приятно, и уже предвкушаю ее ощущения…»

Я пообещал, что обязательно «постучусь» к Пламенной, но позднее, почувствовал очередную ласковую вспышку тепла под знаком сердечной дружбы и задал самый волнующий вопрос:

«Слушай, Амата, а почему вы вообще нам помогаете?»

«Можно, я расскажу об этом не сейчас, а как-нибудь потом?» – как-то уж очень грустно спросила богиня.

«Да, конечно…» – сглотнув подступивший к горлу комок, ответил я. А через миг меня затопило ощущение присутствия Милосердной. Причем такое сильное, что закружилась голова, а перед глазами появились разноцветные искорки:

«Я к тебе уже привыкла, поэтому всегда рядом хотя бы частью своей сущности. Говоря иными словами, как соскучишься – зови. И… о своих девочках можешь не беспокоиться: я попросила Наргису приставить Янину к послушницам. Так что из монастыря она больше ни ногой…»

Глава 10

Глава 10. Наргиса Берген.

1 день месяца Летних Гроз.

Рассвет Дня Выбора Верховная жрица богини Жизни, как обычно, встретила у окна своих покоев. Правда, в отличие от прошлых весен, смотрела на толпу, собравшуюся на площади за еще закрытыми парадными воротами, не с радостью и надеждой, а с затаенной грустью и разочарованием. Почему? Да потому, что успела попользоваться одним из Даров высокой госпожи – умением видеть грязь в людских душах – и прозрела. В смысле, поняла, что прячется за благообразными «масками» абсолютного большинства людей, и теперь видела в сотне с лишним девушек и женщин, примчавшихся к монастырю, чтобы посвятить себя Служению Амате Милосердной, не своих будущих послушниц и подруг, а самых обычных лицемерок, жаждущих получить в Дар здоровье, красивую внешность и долголетие.

Нет, никакой ненависти к обманщицам она не испытывала, за весны своего Служения успев смириться с тем, что не сможет изменить мир так, как хотелось бы. А вот грустить – грустила. И искренне сочувствовала своей высокой госпоже, которой в скором времени предстояло снизойти к алтарю и на протяжении целого дня раз за разом окунаться в грязь людских душ.

В какой-то момент этого сочувствия стало так много, что женщина облизала пересохшие губы, вскинула взгляд к розовеющим облакам и… услышала грустный вздох Милосердной:

«Спасибо…»

Пласт знания, прилагавшийся к этому слову, заставил жрицу пошатнуться и вцепиться в створку окна. Еще бы: в этом пласте были заключены все те эмоции, которые в этот момент испытывала Амата. Горечь воспоминаний об истинных мыслях всех тех девушек, которые когда-либо пытались ее обмануть, затаенная надежда найти в зловонной грязи помыслов обычных смертных хотя бы несколько капелек Чистоты, тысячи оттенков людской боли, которую приходилось через себя пропускать, жуткую тоску, запредельную усталость и… благодарность. Нет, Благодарность. Ей, Гисе. За искреннее сочувствие!

«Прости, так обрадовалась твоим чувствам, что слегка перестаралась!» – повинилась богиня после того, как вломилась в тело своей Верховной жрицы и щедро плеснула в него Жизнью.

«Ничего страшного!» – мысленно улыбнулась Гиса после того, как с помощью высокой госпожи восстановила равновесие. Потом вспомнила некоторые оттенки подаренного знания и добавила: – «Я слишком хорошо помню, что такое одиночество. Поэтому…»

Формулировать предложение обращаться, когда совсем тошно, не стала, зная, что Милосердная, все еще присутствующая в ее теле частью своей сущности, уже знает, что именно ей хочется сказать. И не ошиблась:

«Вы так меня совсем разбалуете!»

Очередной пласт знания, прилагающийся к «сварливому» ответу, оказался настолько приятен, что жрица не удержалась от шутки:

«Да, он – может! Так что бойтесь!»

От Аматы тут же повеяло сдерживаемым весельем:

«Бой-ся! В смысле, обращайся ко мне на „ты“. А предупреждение слегка запоздало – я настолько привыкла к ежевечерним беседам с твоим мужем, что ни за что от них не откажусь!»

«То есть, с ним ты общаешься каждый вечер, а нам об этом… и о нем ни слова?» – притворно возмутилась Наргиса и даже выпятила нижнюю губу, чтобы продемонстрировать всю глубину своей обиды.

«Ну, так ты ж не спрашиваешь!» – хихикнула богиня. – «А вот твоя подружка Янинка оказалась куда смелее – вытрясла из меня „подробный-преподробный“ рассказ о Служении вашего ненаглядного Лорака и его второго цветка, а затем вырвала обещание немедленно сообщать ей о всех значимых событиях в их жизни!»

«Убью засранку!»

«Не убьешь: допрос закончился чуть меньше мерного кольца тому назад, и она не рванула делиться новостями только потому, что я попросила дать тебе выспаться перед тяжелым днем…»

Что такое Рыжая в больших количествах, Наргиса знала более чем хорошо, поэтому еще раз прислушалась к эмоциям своей высокой госпожи и, не найдя в них ни раздражения, ни усталости, ни злости, осторожно поинтересовалась:

«То есть, так… можно?»

Богиня чуточку поколебалась, а затем вздохнула:

«Когда-то давным-давно я услышала очень точное определение понятия „Счастье“: счастье – это когда тебя понимают. Тогда я была слишком юной и беззаботной, соответственно, пропустила мудрость этой фразы мимо ушей. А сейчас, повзрослев и набравшись не очень приятного жизненного опыта, вдруг обнаружила, что понимать меня некому…»

«…и прикипела душой к Лорри и… Янинке?» – сглотнув подступивший к горлу комок от тех чувств, которые ощутила во время монолога Аматы, мысленно спросила жрица.

«Сначала к нему. Вчера вечером – к ней. А сегодня утром убедилась, что вот-вот прирасту и к тебе. Так что да, можно. И так, и… не так…»

Ощутив всю глубину смысла, который Милосердная вложила в последнюю фразу, Наргиса закусила губу, еще раз оглядела толпу женщин за воротами и решительно тряхнула волосами:

«Что ж, тогда со мной тебе придется делиться даже этим…»

…Ближе к концу раннего завтрака Верховная начала привыкать к постоянному присутствию в себе части сущности богини и даже научилась читать ее эмоции, не отвлекаясь от реальности. Поэтому перед тем, как приступить к десерту, уступила свое тело целиком, дав Амате возможность насладиться вкусом свежеприготовленного яблочного пирога. Первую половину мерного кольца между завтраком и началом церемонии Выбора тоже провела «не в себе» – «сдвинувшись в сторону», с легкой грустью в душе наблюдала за тем, как Милосердная переодевает ее тело в парадное облачение Верховной жрицы, собирает волосы в высокую прическу и прихорашивается. Зато чуть позже, когда в покои ворвалась заспанная Рыжая и, захлопнув за собой дверь, сделала круглые глаза, быстренько вернула себе бразды правления и постаралась вытрясти из подруги все то, что та узнала о Лораке и Мегги. А после того, как Янинка, наткнувшись взглядом на мерную свечу, вдруг ойкнула и унеслась приводить себя в порядок, вдруг услышала задумчивый голос своей высокой госпожи:

«За всю беседу ни разу не солгала, не преувеличила и не похвасталась…»

«Зато тепла, любви и преданности в ней – на десятерых…» – гордо заявила Гиса. Потом посмотрела на мерную свечу и решительно встала с дивана: – «Все, нам пора. И… да, мне это действительно надо!»

Милосердная дала почувствовать, что считает это решение неправильным. Молча. Потом так же молча попросила дать ей возможность пройтись от покоев Наргисы до храма. А когда Верховная «потеснилась», обожгла капелькой Благодати и величественно вышла в коридор.

Что интересно, вся эта величественность была «снаружи». А внутри одного тела на две души буйствовал самый настоящий шторм из божественных эмоций: добравшись до лестницы, Амата вдруг полыхнула воистину безумным желанием сесть на перила и съехать вниз; выбравшись во двор и увидев у коновязи мощного угольно-черного жеребца, захотела взлететь в седло и пронестись ураганом по просыпающимся улицам; переступив через порог собственного храма, уткнулась взглядом в одну из фресок и от души расхохоталась.

Увы, после коротенького и очень веселого рассказа о том, как на самом деле «умиротворялась» та самая шайка разбойников, которую запечатлел на стене храмовый иконописец, богиня вдруг посерьезнела и обратилась к Гисе:

«Не передумала? Что ж, я сделаю так, как ты хочешь. Только контроль над телом пока не отдам – не хочу, чтобы ты упала в обморок перед всеми теми, кто вот-вот набьется в храм. Насчет церемонии можешь не волноваться – я видела ее не одну сотню раз, значит, проведу ее ничуть не хуже тебя… Не фыркай – да, храм мой, но все эти торжественные песнопения, восхваления, хоровые молитвы перед фресками и тому подобную дребедень придумали вы, смертные… Ты действительно думаешь, что „истинно верующим“ есть дело до того, что об этих церемониях думаю я? Не смеши – любое отступление от привычного ритуала разочарует даже старших жриц… Нет, пробовать не буду – я, наконец, полностью довольна своей Верховной, и не собираюсь позволять кому бы то ни было менять ее на очередное недоразумение…»

Пока Наргиса укладывала в голове новое знание, богиня пообщалась с Ледышкой и теми старшими жрицами, которым было поручено подготовить храм к церемонии, дала команду начинать и под пение храмового хора вышла на алтарное возвышение. Вглядевшись в лица женщин, умудрившихся пробиться в первые ряды, точно так же, как обычно делала она, Гиса, богиня возложила руки на алтарь и мягко улыбнулась:

– Каждые четыре месяца, выходя на это возвышение и вглядываясь в лица тех, кто пришел в храм Аматы для того, чтобы попытаться посвятить свою жизнь Служению нашей высокой госпоже, я вспоминаю, как когда-то стояла там, внизу, во все глаза смотрела на алтарь и злилась на Верховную жрицу за то, что ее торжественная речь слишком многословна. Я была юна, наивна и верила в то, что Служение богине Жизни – это внутренняя готовность отдавать себя другим, искреннее сочувствие каждому страждущему, и бесконечная война с чужими ранами, болезнями и старостью. А еще была уверена, что все те девушки и женщины, которые стоят вокруг меня, считают так же, поэтому не понимала, зачем отговаривать нас от божественного суда, если мы не видим для себя другого будущего. С тех пор минуло много весен, но мое мнение не изменилось: Служение – это тяжкий труд, на который способны единицы. И для того, чтобы вы смогли еще раз оценить свои силы, я расскажу вам о деяниях Милосердной и тех, кто ей служит…

Следить за ходом торжественной церемонии «со стороны» и одновременно беседовать с Аматой было не очень привычно, зато безумно интересно – копируя поведение Наргисы, богиня изредка добавляла к нему почти незаметные штрихи, и, тем самым, расцвечивала привычное действо новыми красками. Причем настолько умело и тонко, что воодушевленная паства не сводила с нее восторженных взглядов даже во время торжественных песнопений и молитв. Да что там паства – тихий, но очень выразительный голос «Верховной» околдовывал всех, включая Защитников, отсекающих толпу от алтарного возвышения, послушниц и жриц!

Увы, с первым ударом сигнального колокола «колдовство» начало развеиваться. А после того, как Защитники отправили к алтарю первую страждущую, и вовсе исчезло: люди, собравшиеся в храме, прикипели взглядами к тоненькой фигурке в застиранном, но чистом крестьянском сарафане и затаили дыхание.

Гиса тоже напряглась. Но все равно мысленно застонала, когда в ее душу ворвался мутный поток чужих воспоминаний.

Нет, ни одного из семи смертных грехов в прошлом этой девицы не обнаружилось. Зато в нем хватало самых обычных – подлости, жадности, зависти, склочности, лени, нечистоплотности и, конечно же, равнодушия. Кстати, побудительным мотивом, заставившим ее отправиться в Таммисский храм Аматы стала все та же зависть. К красоте младшей сестры, вскружившей голову аж наследнику местного старосты!

«Мечтала сбежать из храма сразу после того, как я сделаю ее красавицей, вернуться в деревню и отбить жениха у сестры…» – грустно усмехнулась Милосердная после того, как пара дюжих Защитников подняли зареванную девицу с колен и помогли ей спуститься с возвышения. – «Далеко не самый неприятный тип личности…»

«Буду смотреть дальше!» – отвечая на незаданный вопрос, твердо сказала Гиса.

«Зачем⁈»

«Хочу тебя понять. По-настоящему. И хоть немного, да облегчить твою ношу…»

…Следующие несколько мерных колец показались Гисе вечностью. Причем Вечностью, переполненной зловонной грязью. И пусть Амата сильно ослабляла все неприятные воспоминания, а самые кошмарные стирала из памяти Верховной сразу после того, как отказывала очередной искательнице божественной красоты, остающихся впечатлений было слишком много.

Нет, людей Гиса не возненавидела. Скорее всего, потому, что целых четыре раза обнаруживала в грязи искомые «капельки Чистоты» и разделяла с Милосердной ощущение всеобъемлющего счастья. Увы, последняя, четвертая, нашлась в самом начале второй половины дня, а следующие «страждущие» радовали как-то не очень, и ближе к концу церемонии Выбора жрица перестала реагировать даже на самые омерзительные воспоминания.

Тем не менее, четырех новых послушниц поздравила сама. Потом поручила их заботам Янины, не без помощи Аматы добралась до своих покоев, рухнула на кровать и мысленно поинтересовалась:

«Четыре чистые души из ста двадцати с лишним! Не понимаю, зачем вы с нами возитесь?»

«Эти четыре чистые души живут в том же самом мире, что и все остальные. И если им не помочь сегодня…»

«…то завтра заляпают в грязи и их?»

«Да…»

«Достойно…» – признала жрица и виновато вздохнула. – «Но вы, боги, намного сильнее нас: сохранять способность сострадать, день за днем окунаясь в такую грязь, мы, люди, не в состоянии!»

«Во-первых, не обобщай – мы, боги, совершенно разные. И если я отличаюсь долготерпением и милосердием, то ждать того же от Шангера Яростного или Эммета Благочестивого точно не стоит! Во-вторых, не забывай о том, что я делаю это всего четыре раза в год, а все остальное время наблюдаю за жрицами, в которых грязи нет. И, в-третьих, твой муж умудряется сохранять чистоту души, хотя воздает сторицей самым худшим представителям вашего племени…»

«Да, Лорри особенный…» – вымученно улыбнулась жрица.

«Вы все особенные…» – после небольшой паузы призналась богиня. – «Поэтому-то я к вам и приросла…»