Текст книги "Жрец двух богинь (СИ)"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Жрец двух богинь

Глава 1

Пролог.

4 день месяца Великой Суши.

Седло начало уходить вперед и влево как раз тогда, когда Даратар Обух, полусотник Ближней тысячи короля Хамлата, сосредоточил взгляд на вершине Обзорного холма, только-только показавшегося из-за очередного поворота. Сознание, измученное безумной многодневной скачкой, отреагировало на это с приличным запозданием. То есть, уже после того, как тело самостоятельно выпустило из рук поводья, выдернуло ноги из стремян, оттолкнулось от крупа падающей лошади и ушло в перекат по самому краю пыльного, изрытого ямами, тракта. А затем отрешенно отметило, что перед началом затяжного подъема стоило пересесть на заводную. Несколькими рисками позже пришли досада, недовольство собой и жалость к павшему животному. Впрочем, ненадолго – не без труда встав и утвердившись в вертикальном положении, полусотник поправил съехавший в сторону пояс с мечом, вытер потное лицо тыльной стороной ладони, запоздало сообразил, что это бессмысленно, и в сердцах помянул Аргала. Потом сплюнул, подошел к несчастной кобылке, оглядел подергивающееся тело и изрядно отощавшие переметные сумки, обессиленно махнул рукой и подобрал с земли лишь обломок копья с зеленым бунчуком.

Приблизительно через половину мерного кольца, когда до высоченных внешних стен Таммиса оставалось всего ничего, пала и заводная. Но это было уже не важно, ведь от Серебряных ворот столицы мчался дежурный разъезд: кто-то из стражников с Дозорной башни оказался достаточно глазастым, чтобы увидеть символ Ближней тысячи и правильно оценить состояние гонца Баруха Неукротимого.

Следующие пару десятков рисок Обух толком не запомнил. Нет, в седле угольно-черного жеребца, которого ему уступил кто-то из подъехавших воинов, он держался без посторонней помощи, вовремя менял аллюр, не отставал от десятника, пробивающего дорогу в толпах праздношатающихся горожан, и даже иногда находил в себе силы горделиво подбочениваться. Но большую часть времени воспринимал окружающий мир лишь как чередование темных и светлых пятен. И изо всех сил старался не заснуть: до рези в и без того воспаленных глазах вглядывался в фасады проплывающих мимо домов, чтобы убедиться, что его везут не куда-нибудь, а по направлению к Золотому городу, контролировал свою передачу из рук городской стражи в руки рубак Алой тысячи, во время скачки по аллеям дворцового парка пытался сообразить, к какому именно входу они направляются. А когда крошечная кавалькада остановилась перед знакомым крыльцом, понял, что вот-вот уйдет в мир снов. Прямо в седле. Поэтому вытащил засапожник и решительно воткнул клинок в правое бедро.

Вспышка боли мгновенно вернула Даратару ясность мысли. Увы, всего рисок на пять. Поэтому на половине пути к Королевскому крылу он врезал по ране кулаком. И повторял этот удар каждый раз, как начинал соскальзывать во тьму безвременья. Сделал это и в приемной Анзора Грозного, чтобы предстать перед владыкой Шаномайна, оставаясь в сознании. А сразу после того, как ему озвучили правила поведения в присутствии короля и пригласили в кабинет, сжал рану пальцами. Но осторожно, чтобы прийти в себя, но не заляпать кровью идеально чистые ковры. В общем, через порог хорошо знакомого помещения он перешагнул, можно сказать, более-менее бодрым, сделал положенные четыре шага, остановился, прижал подбородок к груди, демонстративно сдвинул за спину кожаный тубус для писем и плавно опустился на одно колено.

Как и в прошлые разы, Каршад ограничился одним-единственным вопросом:

– Где?

– В левом рукаве поддоспешника. Изнутри… – ответил Обух. И целую риску изображал детскую игрушку, безропотно выполняя все требования телохранителей Грозного. А когда они вытряхнули его из котты, кольчуги и поддоспешника, добрались до настоящего письма и передали его своему сюзерену, вдруг почувствовал нешуточное облегчение. И даже разрешил себе поднять взгляд на одного из самых опасных воинов Дарвата.

За прошедший год побратим Баруха Неукротимого нисколько не изменился: в густых угольно-черных волосах одного из последних избранников бога войны не появилось ни одного седого волоска, скуластое лицо с тяжелым подбородком продолжало дышать здоровьем, а широченные плечи и бычья шея – запредельной мощью.

«А ведь ему уже за шестьдесят весен!» – подумал Обух, с завистью оглядев мечевое предплечье короля, выглядывающее из-под закатанного рукава свободной белой рубашки. Вернее, не само предплечье, а знак благоволения Шангера Яростного, алыми языками пламени изукрасивший загорелую кожу от запястья и до локтя. Потом ужаснулся толщине пальцев, сжимающих порядком пропотевшее письмо, восхитился густоте и аккуратности короткой бородки, перевел взгляд на орлиный нос с ярко выраженной горбинкой и невольно поежился, заметив, как раздуваются ноздри короля и как сдвигаются его брови.

Смотреть на лицо монарха, наливающееся воистину безумным гневом, было откровенно страшно, поэтому полусотник торопливо опустил голову и сосредоточился на изучении пола. Быстренько убедив себя в том, что мастерство тех, кто из разных пород дерева сумел создать картину, изображающую Таммис с высоты птичьего полета, заслуживает восхищения. Южную часть столицы Шаномайна, то есть, Грязь, разглядывать поостерегся, так как она располагалась точно за его спиной, Серебряный и Медный город – тоже, ибо видел их только краем глаза. Зато заставил себя оценить красоту зданий Золотого города и Храмового холма, «полюбовался» дворцом Каршадов, монастырями Шангера Яростного и Майлары Пламенной, «прошелся» по крупнейшим улицам и площадям, изучил поместья дворян из ближнего круга короля и так далее. Чем и занимался до тех пор, пока не услышал низкий горловой рык Анзора Грозного:

– Брачный кортеж обгонял?

Данатар поднял взгляд на короля и с огромным трудом заставил себя не отшатнуться – судя по жуткой тьме, клубящейся в глубине глаз, Каршад был в бешенстве и жаждал крови! Надо ли говорить, что ответ на заданный вопрос сорвался с уст сам собой:

– Да, ваше величество! Вчера во второй половине дня!

– Где именно они были?

– Въезжали в Беорн!

– Значит, до нас в лучшем случае доберутся завтра к вечеру… – недовольно пробасил король, в сердцах смял письмо, отбросил его в сторону, с хрустом сжал кулаки и ушел в себя.

Смотреть, как думает Грозный, было жутковато: густые брови короля сошлись к переносице, на рубленых скулах вздулись желваки, лицо побагровело, шея, толщине которой мог бы позавидовать матерый волкодав, вздулась, а в глазах поселилась Смерть. Но еще страшнее было не смотреть – стоило опустить взгляд, как холодела спина и слабели колени от одной мысли о том, что Анзор может сорвать злость на нем, Обухе. А о том, как этот воистину великий воин расправляется с теми, кто имел глупость вызвать его неудовольствие, полусотник слышал не одну тысячу раз. И очень не хотел, чтобы нечто подобное рассказывали о нем. Поэтому смотрел в грудь самодержцу и старался не привлекать к себе внимания.

Через пару сотен ударов сердца, показавшихся хамлатцу вечностью, владыка Шаномайна скрипнул зубами и, наконец, пришел к какому-то решению – вперил тяжелый взгляд в одного из воинов, стоящих по обе стороны от двери в приемную, и потребовал привести принцессу Лауду. А потом вспомнил и о существовании Обуха:

– Сколько дней ты потратил на дорогу?

– Семь, ваше величество… – хрипло ответил полусотник.

– Достойно… – удовлетворенно кивнул самодержец, вытащил из ящика стола кошель и бросил его в руки гонца: – Это моя благодарность за добросовестное отношение к службе. Ответа не будет, так что можешь хорошенько отдохнуть перед обратной дорогой. На этом все. Свободен…

Глава 1. Лорак Берген.

4 день месяца Великой Суши.

Харчевню со сломанной оглоблей вместо вывески мне показали местные мальчишки через пару мерных колец после заката. Как и обещали, издалека. Я вручил каждому сорванцу по ноготку, и, проводив взглядом рванувшие к ближайшей подворотне тени, сдуру вздохнул полной грудью. А когда в полной мере ощутил тошнотворную смесь из «ароматов» прогорклого масла, горелого мяса, кислой капусты, крови, мочи и дерьма, недовольно оглядел покосившееся здание, которое, по моим ощущениям, должно было развалиться от старости еще весен десять тому назад, вздохнул еще раз и решительно двинулся к крыльцу, освещенному догорающим факелом. Скорее почувствовав, чем увидев мое приближение, громила, подпиравший стену рядом со входной дверью, похлопал по лопатообразной ладони дрыном, одна из сторон которого была затейливо украшена обрезками гвоздей. Видимо, на всякий случай, так как мог видеть разве что мой силуэт. Я не впечатлился, поэтому продолжил идти к дыре в покосившемся заборе, которую когда-то занимали ворота. Здоровяк нахмурился, развернул широченные плечи, поиграл весьма внушительными мышцами рук, судя по форме и объемам, «набитыми» нелегким трудом молотобойца или каменотеса, и угрожающе оскалился. А когда заметил на мне нагрудник, наручи, поножи, меч и церемониальный плащ Пламенной, сразу же увял. В смысле, отбросил в сторону дубинушку, продемонстрировал открытые ладони, сложился в поясном поклоне и застыл в таком положении. Видимо, дожидаясь, пока я разрешу ему выпрямиться.

– Мою высокую госпожу разочаровала парочка неррейнцев… – удовлетворившись продемонстрированным уважением, негромко заговорил я. – У одного сломан нос, вырваны обе ноздри, на левой скуле пятно от ожога, а на правой руке нет мизинца. Второй отзывается на имя или прозвище Лин, заплетает в хвост серебряную цепочку и таскает на левой руке наруч, а под ним метательный нож.

Вышибала облегченно перевел дух, выпрямился, угодливо улыбнулся щербатым ртом и затараторил, глотая добрую половину букв:

– Это Бесн-ватый Охлоп и Лин Жало, гас-п-дин! Они… э-э-э… пришлые. Нарис-в-лись в гор-де мес-ца п-лтора н-зад, и… эта… бычат. Ща тута, у нас. Сид-ть слева, в за-алатом закутке. Жруть и пьють, значица. У Охлопа чекан, н-гайка, швырк-вые ножи и зас-п-жник. У Жала сам-стрел, булава, н-гайка и, значица, ножи.

– Под кем ходят?

– Па-ака ни па-ад кем! – радостно доложил громила. – А даже если б и ха-адили, вст-вать м-жду ними и вашей гасп-жой дураков нет!

– Разумно! – усмехнулся я, дождался, пока на удивление догадливое мясо откроет передо мной дверь, и шагнул через порог. Само собой, не выпуская из поля зрения добровольного помощника.

Внутри «Сломанная оглобля» выглядела еще более убого, чем снаружи. Потолок оказался покрыт таким слоем копоти, словно ее не соскребали со дня постройки здания. Столбы, подпирающие прогнившие балки, а также стены и столы были увешаны связками давно высохшего чеснока и «украшены» зарубками всех форм и размеров. А пол покрывал сплошной ковер из объедков и луж блевотины, пива и кислого вина. Впрочем, здесь, в Омуте, то есть, в самом центре Грязи, обнаружить что-либо другое я и не надеялся. Поэтому, оглядев зал и запечатлев в памяти взаимное расположение всех «отдыхающих» посетителей, а также оценив их боевые возможности, сходу повернул налево и двинулся к «Золотому» углу, предназначенному для «особо важных гостей». А таковых в чуть менее зачуханном, чем остальное помещение, закутке оказалось аж четверо – двое неррейнцев, один то ли шаномайнец, то ли хамлатец, и мой соплеменник, риеларец. Правда, какой-то уж очень мелкий и плюгавый.

Эта четверка жрала мясо с какой-то кашей. Руками. Из общего, основательно выщербленного и не особенно чистого, блюда. Пила так же – прямо из горлышка видавшего виды полуведерного кувшина. Судя по раскрасневшимся лицам, излишне громкой речи и «размазанным» жестам, довольно давно. Тем не менее, на изменение звукового фона – а с каждым моим шагом по «Оглобле» в зале становилось все тише и тише – отреагировала похвально быстро: местные, сидевшие спиной к стене, подняли головы, увидели меня, неплохо освещенного факелами, и смертельно побледнели. А гости из Неррейна развернулись на месте, за пару-тройку ударов сердца оценили мой внешний вид и сломались. В смысле, довольно толково изобразили недоумение и в процессе обмена взглядами почти незаметно изменили положение тел так, чтобы оружие оказалось под рукой, а поза давала возможность в любой момент сорваться в атаку или на бег.

Я остановился в паре шагов от их скамьи, убедился, что внешний вид этих ублюдков в точности соответствует полученному описанию, и мысленно обратился к своей госпоже. А через миг, почувствовав ее внимание, ощутил, что окружающий мир становится ярче, четче и, что самое главное, существенно медленнее. Несмотря на то, что все это с той или иной периодичностью испытывалось уже почти полтора десятка весен, на моем лице сама собой расцвела счастливая улыбка, которую обыватели почему-то называли предвестницей боевого безумия:

– Я – Голос и Карающая Длань Майлары Пламенной…

После этих слов в харчевне стало тихо, как в склепе. Еще бы – у большинства шаномайнцев эти слова вызывали безотчетный ужас, ибо пахли Большой Кровью. А вот незваные гости нашего королевства остались равнодушными. Ну, или постарались выглядеть таковыми.

Я мысленно усмехнулся, выдержал положенную паузу и продолжил в том же духе:

– Сегодня утром моя высокая госпожа услышала мольбы Наили, дочери Варлама-плотника с Вороньей улицы, сочла эту девицу достойной божественной помощи и приговорила вас, Бесноватый Охлоп и Лин по прозвищу Жало, к Воздаянию!

– Да я такую знать не зна– … – презрительно скривив губы, начал Охлоп, делая вид, что собирается доказывать свою невиновность, но в середине фразы кистевым броском левой руки отправил в полет метательный нож. Через половину удара сердца такой же нож сорвался и с ладони его товарища. Кстати, задержка между атаками и боевое взаимодействие эта парочка отработала на совесть: мне в горло полетел только первый клинок, а второй был нацелен в то место, куда я должен был сместиться во время уклонения или ухода. На этом, как и следовало ожидать, атака не закончилась – когда я, не сходя с места, отбил ладонью подлетающую смерть, Бесноватый в стремительном выпаде попытался вбить жало чекана за мою левую ключицу, а Жало на очень хорошей скорости ударил булавой в левое колено.

Дерись я с ними без благословения Пламенной и весен десять тому назад, мог бы и не успеть. А так, не особо напрягаясь, сместился назад и вправо, в самом начале движения выбросив из рукава било кистеня – стальной шарик, заблаговременно обернутый войлоком. И тут же повторил этот удар по второму загорелому и обветренному лбу. Тем самым, отправив обоих татей в беспамятство. Само собой, расслабляться и не подумал – продолжил перемещение и остановился так, чтобы не оказаться спиной ни к одному посетителю «Сломанной оглобли». А затем, оглядев зал тяжелым взглядом, поинтересовался, нет ли у кого-нибудь желания оспорить волю моей госпожи.

Как и следовало ожидать, желающих вмешиваться в промысел богини Справедливости в харчевне не оказалось. Наоборот, некоторые присутствующие выказали свое полное согласие с волей Майлары Пламенной, а один, самый храбрый или безрассудный, даже заявил, что ей стоило обратить свой взор на эту парочку месяца на полтора раньше. Правда, закончив говорить и увидев во взглядах глазах окружающих его людей угрозу напополам с презрением, очень быстро протрезвел и бочком-бочком двинулся к входной двери.

Задерживать его я и не подумал – снял с била войлок, сдвинул рукав с левого наруча, закрепил шарик в соответствующем «гнезде», сложил ремень кистеня змейкой и затолкал его под полоску сыромятной кожи. Затем вытащил из-за голенища засапожник и, не переставая следить за невольными зрителями, быстренько перерезал обоим неррейнцам связки под мышками и коленями. А когда закончил, заткнул уродам рты обрезками ткани с их же штанов и отправил вышибалу на поиски чего-нибудь вроде черенка от лопаты.

Тот тут же унесся на улицу, а через риску-полторы вернулся с дрыном толщиной в три моих пальца. Выслушав следующее распоряжение, сломал деревяшку пополам и, вытащив засапожник, начал «украшать» обе половинки глубокими косыми зарубками, чем-то похожими на топорщащуюся рыбью чешую.

Работал истово, не останавливаясь, поэтому закончил довольно быстро и протянул деревяшки мне. Я осмотрел оба орудия Воздаяния, поблагодарил здоровяка за помощь, взял со стола первую попавшуюся под руку глиняную кружку и вылил ее содержимое на головы татей. А когда те пришли в себя, попробовали пошевелиться, поняли, что я с ними сделал, и взвыли, принялся вколачивать в головы окружающих волю своей госпожи:

– Эти ублюдки имели наглость заявиться в столицу нашего королевства и вломиться в дом одного из наших сограждан. Убив главу семьи, ссильничали его жену и двух дочерей, после чего вынесли все, что не было приколочено. Младшая дочь Варлама-плотника, еще не запятнавшая свою душу ни одним из семи смертных грехов, истекла кровью и ушла за Грань, старшая, столь же непорочная, сошла с ума, а их мать окривела на один глаз и понесла от гнилого семени. Моя госпожа пообещала Наиле божественную справедливость, а значит, очень скоро эти твари почувствуют на себе почти то же самое, что прошлой ночью испытали их жертвы…

Неррейнцы замычали в кляпы. А я, поймав взгляд Бесноватого, демонстративно провел пальцами по «чешуйкам» одной из деревяшек и, заметив в глазах татя понимание, холодно усмехнулся:

– Да, твои догадки верны – это орудие вашего Воздаяния… и вытащить эти колышки не получится. А так как вмешиваться в промысел Майлары Пламенной в нашем королевстве рискуют немногие, умирать вы будете в страшных муках, очень долго и успеете не одну тысячу раз пожалеть о том, что не сдохли еще в младенчестве…

…К Храмовому холму я возвращался бегом. Вернее, несся по ночным улицам и переулкам, не обращая внимания на темноту, ямы, усталость, «ароматы», которыми от меня разило, и такие мелочи, как лай собак, подозрительные шорохи и шевеления теней. Ибо впервые за последние несколько весен выполнил волю высокой госпожи не в какой-нибудь деревеньке или пригороде, а в самом Таммисе. А значит, мог успеть исполнить свою мечту и поделиться Благодатью Майлары со своим цветником!

Первые три-четыре риски этой безумной пробежки я особо не торопился – предвкушал реакцию любимых супруг на такой необычный подарок и заранее плавился от счастья. Но уже на половине пути задергался, почувствовав, что «комок искрящегося счастья», полученный от богини Справедливости в благодарность за проведенное Воздаяние, зашевелился и попытался раствориться в моей душе. Пришлось ускоряться и прикладывать силы для того, чтобы сохранять его в целости и сохранности. А это было не так уж и легко: с каждым следующим мгновением желание получить честно заслуженный Дар становилось все сильнее и сильнее, а щит воли, препятствующий Благодати раствориться в душе, все тоньше и тоньше. В общем, последние несколько перестрелов пути я сражался с самим собой почти в полную силу. И все ускорял и ускорял бег. В паре мест срезал путь по паркам городских особняков не самых влиятельных дворян королевства. Долетев до перекрестка улицы Северных Ветров и Кленовой аллеи, перескочил через забор часовни Аргала и пронесся по каменным плитам, украшенным символами Вечности, Неотвратимости и Смерти. Потом таким же хамским образом пересек Сад Роз, прилегающий к храму богини Природы, и вскоре оказался перед монастырем Аматы Милосердной.

Ломиться в центральные ворота в этот час было бесполезно, поэтому, промчавшись мимо стен, высоте и толщине которых могла позавидовать любая крепость, я влетел в проход перед храмом Эммета Благочестивого, добежал до улицы Оплывшей Свечи, свернул за угол и вскоре постучался в окованную сталью калитку из мореного дуба. Само собой, не просто так, а отбарабанив правильную последовательность ударов. И уже через пару мгновений услышал ожидаемый вопрос, прозвучавший из одной из машикулей:

– Хто?

– Спокойной службы, Нос! – узнав голос дежурного стражника, хрипло ответил я, потихоньку сдаваясь под натиском Благодати. – Это я, Лорри!

– И чего это тебе не спится по ночам? – недовольно заворчал воин, вступивший в ряды стражников монастыря весны четыре тому назад, но до сих пор не заинтересовавший ни одну из жриц и поэтому страшно завидующий даже тем Защитникам, чьи хищные лианы защищали один-единственный цветок. Тем не менее, в узенький, но длинный каменный захаб он меня все-таки запустил. Затем закрыл внешнюю дверь и через бойницу в своде потребовал показать знак благоволения. А когда я снял левый наруч и продемонстрировал предплечье, осветил его факелом и аж заскрипел зубами: зримое воплощение моей избранности не только не пропало, но и не потеряло ни одного цветка!

Подначивать его я бы не стал даже будучи в плохом настроении, ибо не считал нужным бить по больному просто так. Поэтому вернул на место наруч и шагнул в сторону внутренней двери. А когда створка бесшумно ушла в темноту, вылетел во двор, подбежал к двери, ведущей к черной лестнице Белой башни, достучался до очередного стражника и вскоре оказался в круговом коридоре, крайне скупо освещенном масляными лампами. Там чуточку поколебался, решая, в какую сторону бежать, но почувствовал, что вот-вот поддамся соблазну, и рванул в сторону ближайшей из «своих» келий.

Как и следовало ожидать, Янина, мой третий цветок и одна из самых шебутных жриц Милосердной, сладко спала. По своему обыкновению, завернувшись в одеяло с головой, но выставив на всеобщее обозрение аппетитные ножки. Я полюбовался точеными икрами и аккуратными стопами, зачем-то оглядел небольшую комнатку, освещенную наполовину прогоревшей мерной свечой, и мысленно хмыкнул – на всех горизонтальных поверхностях, начиная с крышки сундука для вещей и заканчивая полом, что-нибудь да валялось.

«Живое воплощение Хаоса…» – тепло улыбнувшись, подумал я, затем наклонился над кроватью, оттянул на себя угол одеяла, наклонился над прелестной головкой, увенчанной растрепанным рыжим «гнездом», и тихонько шепнул на аккуратное розовое ушко:

– Я-а-ан…

– Лорри!!! – не успев открыть глаза, обрадованно взвыла девушка, в мгновение ока перевернулась на спину и обхватила руками мою шею.

– Я с Воздаяния и, как бы, слегка грязноват! – буркнул я и попытался отстраниться. Куда там – супруга притянула меня к себе, прижалась щекой к щеке, призвала Искру и пробежалась ладошками по моему телу. А когда убедилась, что меня даже не поцарапали, довольно мурлыкнула и поцеловала. Со всем пылом, на какой была способна.

Я ответил. Стараясь не утонуть в ее чувствах и не выплеснуть всю Благодать на нее одну. Как ни странно, получилось. Скорее всего, потому, что рыжеволосая красавица не стала наслаждаться поцелуем, а разомкнула объятия, спрыгнула на пол, приказным тоном отправила меня в купальню для старших жриц и рванула к выходу из спальни. Как обычно, босиком, да по каменным полам! Пришлось ловить ее за развевающуюся ночную рубашку и возвращать к теплым тапочкам. А потом отпускать и идти туда, куда послали.

В купальнях оказалось темно, тепло и сыро. Кремень, кресало и трут нашлись на полочке у входа, лампы – там же, поэтому через сотню ударов сердца я, почти сдавшийся все усиливающемуся натиску Благодати, осветил коридор, а еще через треть риски и нужное помещение. Ворвавшись внутрь, повесил светильник на стену, покосился на здоровенную купель из розового мрамора, сообразил, что передавать Благодать в ней будет рискованно, быстренько разделся и открыл бронзовый кран, торчащий из стены чуть поодаль. После того, как из него вырвалась тугая струя, мысленно порадовался жаркой погоде, превратившей речную воду в парное молоко. И заодно вспомнил добрым словом строителей подземных купален и всех тех, кто поставил на Сайяне водяные колеса и протянул акведуков от реки до дворца, большинства поместий и монастырей.

Мылся добросовестно, быстро, но бездумно, так как держал щит воли, изо всех сил вслушивался в тишину и мысленно торопил своих женщин. А они как-то не спешили – две стройные фигурки в ночных рубашках возникли на пороге купальни уже после того, как я закончил мыться, завернулся в чистое полотенце и сел на край здоровенного ложа! И, в мгновение ока оказавшись у меня на коленях, расстроенно сообщили, что Гисе сегодня нельзя.

«Что ж, ее одарю в следующий раз…» – мысленно вздохнул я, притянул к себе супруг и поделился с ними двумя крошечными «капельками» честно заработанной Благодати. После чего ошалело вытаращил глаза: впитав столь малую часть Дара Майлары, оба цветка разом потеряли головы – вспыхнули, как пересушенная береста в пламени костра, сладострастно застонали чуть ли не на весь монастырь, опрокинули меня на спину и… превратились в два живых воплощения Страсти! Причем практически одинаковых: в каждом прикосновении, поцелуе или взгляде Мегги чувствовались дикая необузданность и абсолютная ненасытность Янины, а в ласках Рыжей – умопомрачительная нежность и безумная чувственность старшей подруги!

Вспышка удивления еще больше ослабила оковы моей воли, поэтому уже через несколько мгновений я был вынужден «сбросить» с души еще две «капельки», причем существенно крупнее первых. И почувствовал, что плавлюсь от счастья: привычную неторопливость, которой обычно грешил мой второй цветок, куда-то сдуло, и жрица превратилась в точное подобие Рыжей. То есть, стала загораться от любого прикосновения, за считанные риски превращаться в лесной пожар, отдавать себя не постепенно, а сразу, после сильнейшей вспышки удовольствия опадать пеплом и тут же вспыхивать снова!

Я тоже загорелся, превратился в лесной пожар и выплеснул на своих красавиц добрую половину оставшейся Благодати. Чтобы в тот же миг задохнуться от воистину безумного наслаждения – моя душа превратилась в ослепительно-яркий свет и вознеслась на небеса, затем рухнула обратно в тело, и словно проросла в души обеих супруг. В прямом смысле слова: я почувствовал все грани желания Янины, припавшей к моим губам, причем так ярко и четко, что кружилась голова и пересыхало во рту. А с Мегги, оседлавшей меня за мгновение до этого, вообще стал одним целым! После этого мое тело задвигалось само – подалось навстречу второму цветку намного резче, чем до этого, накрыло ладонью тяжело колышущуюся грудь и сжало пальцы именно так, как жаждала эта супруга. Через пару ударов заполошно заколотившегося сердца к другому полушарию припала Рыжая, втянула губками затвердевший сосок и… нас заколотило от божественного присутствия! Причем в разы более сильного, чем когда-либо испытанное!!!

Увы, к этому моменту я плавился в одном безумном удовольствии на троих, и связно мыслить был не в состоянии. И вместо того, чтобы остановиться, поделился своими ощущениями с Аматой, толкнув в «сторону» богини Жизни все, что испытывала наша троица, да еще и добавив к нему всю оставшуюся Благодать своей первой высокой госпожи! Ответ Милосердной мгновенно вознес нас на доселе неизведанные вершины удовольствия и закружил в новом урагане счастья. В этот момент ощущения, которые мы испытывали, стали настолько острыми, а божественное присутствие настолько опаляющим и ярким, что я невольно открыл глаза. А когда увидел лицо своей «наездницы», то решил, что брежу – по коже Мегги прокатывались волны разноцветных искр, волосы стояли дыбом, а из-под полуприкрытых век пробивался теплый зеленый свет!!!

– Не останавливайся! – почувствовав, что я замедляюсь, хрипло потребовала богиня голосом моей второй супруги и снова плеснула в нас своей Благодатью. Но не той, к которой я привык за восемь весен Служения и помощи ее жрицам, а иной, ощущаемой, как сама суть Желания и Страсти. И, тем самым, окончательно свела меня с ума.

Следующий кусочек вечности Амата Милосердная пылала, как костер в ночи, и сжигала нас обоих божественным безумием и нежностью. Утолив все желания Мегги и умотав ее до состояния ветоши, богиня вселилась в Янинку и превратилась в хаос. То есть, мимоходом вернув «к жизни» обессиленную Мегги и добавив мне… хм… возможностей, она перепробовала все, что любила Рыжая, и добавила от себя куда больше, чем я мог себе представить! А когда в окне кельи начало светлеть, ласково потрепала меня по волосам, шепнула «Спасибо!» и исчезла.

Ощущение непередаваемого счастья, в котором мы плавились за миг до ее ухода, тут же сменилось щемящей горечью потери, и я, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, поднял расстроенный взгляд к потолку.

– Простите, не удержалась… – устами Янинки повинилась богиня, снова опалив нас ощущением своего присутствия. А когда я непонимающе уставился в глаза третьему цветку, опять засиявшие невероятно сочной зеленью, ласково погладила меня по щеке.

Я попытался придержать ее руку своей, но богиня «сбежала» в Мегги, забавно наморщила носик и лукаво улыбнулась:

– Кстати, чужую Благодать ни мне, ни моим девочкам еще не дарили! Я в диком восторге и… еще загляну.

Мои жрицы потеряли дар речи. А я – остатки разума. Поэтому ляпнул, что мы будем ждать ее следующего появления с большим нетерпением.

Как ни странно, вместо того, чтобы удивиться или, хотя бы, возмутиться такому нахальству, богиня игриво облизала губки, провокационно приподняла ладонью «свою» левую грудь, поигралась с горошинкой соска, затем весело подмигнула растерянной Янинке и окончательно ушла.

Младшенькая, которую все еще трясло от пережитого удовольствия, тут сползла с меня на кровать и обессиленно рухнула на влажные простыни. Мегги, лежащая с другой стороны, с трудом приподнялась на локте, чтобы пристроить подбородок на мое плечо, но застыла и потрясенно охнула.

Я проследил за ее взглядом и озадаченно почесал затылок: на моей левой грудной мышце откуда-то появился огромный мааль. Только растущий не ЗА стеблями хищных лиан, а НА одном из них! Кстати, этот цветок был очень необычным и сам по себе: если на обычных знаках благоволения жриц Аматы Милосердной бутоны были полностью красными, то лепестки этого начинали раскручиваться в спираль из кроваво-красной «точки», с каждым витком понемногу светлели и, в итоге, превращались в снежно-белое облако, парящее в обрамлении ярко-зеленых листьев!

Рассмотрев новый рисунок во всех подробностях, я подтянул к нему левое предплечье, чтобы сравнить новый знак с тем, который появился на моей руке восемь весен тому назад, и подобрался – старый знак благоволения тоже стал другим: хищные лианы, считающиеся символами Защитников жриц богини Жизни, оплели локоть заметно плотнее и удлинились, местами дотянувшись аж до середины плеча. Мало того, каждый отдельный побег покрылся грубой корой и обзавелся куда более кошмарными шипами, чем раньше, а сами шипы увеличились в размерах, заострились, почернели и окутались легкой дымкой Изначальной Тьмы. Точно такой же дымкой окутались и листья. А цветы, которые еще накануне вечером прятались за лианами, перебрались на них и стали точными копиями нового мааля! Ну, и самое странное – на некоторых побегах появились нераскрывшиеся бутоны.