355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Барабашов » Золотая паутина » Текст книги (страница 20)
Золотая паутина
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 15:37

Текст книги "Золотая паутина"


Автор книги: Валерий Барабашов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

– Когда… нужно-то? – спросил Рябченко безвольно уже, пьяно покачиваясь на сиденье.

– Чем быстрее, тем лучше. Но в то же время не спеши, не порть. Лучше организовать это дело на праздники, бдительность вояк на праздники притупляется, часовых злость разбирает: кто-то, мол, водку за столом пьет, а ты тут ходи взад-вперед. Если получится – сунь караулу пару-тройку бутылок. Но за какую-нибудь услугу, понял? Что-нибудь в складе там сделать, ящики перетащить или отремонтировать. А так – боже упаси, с головой себя выдашь.

– Да эт я могу организовать неплановую чистку оружия, – хвастливо сказал Рябченко. – А там – начать да кончить. Ты меня не учи, Борисыч.

– Учить я тебя пока что буду, ты уж извини, Толик, – ухмыльнулся Гонтарь. – Не забудь план части мне нарисовать. Это прямо на днях сделай. Время дорого.

– A? Ага! Так, хорошо, – безвольно мотал головой Рябченко. – Слышь, Борисыч, а откуда ты знаешь, что я из части… того, потягиваю, а? Ха-ха-ха…

– Логика! – уронил снисходительно Гонтарь. – Чтоб завскладом да от себя греб!… Ха! Я в армии тоже служил, знаю. В любом полку прапорщики – клан.

– Чего? – не понял Рябченко.

– Ну, кореша, друзья.

– Да, эт точно! У меня кореша и на вещевом складе, и на продовольственном. Есть с кем выпить и закусить. Ну и я их при случае выручаю. Мало ли как бывает… Слышь, Борисыч…

– Я, вообще-то, капитан, – вдруг строго сказал Гонтарь и протестующе сбросил руку, которую ему панибратски положил на плечо прапорщик.

У того округлились глаза.

– К-капи-тан? К-какой капитан?

– Ну, какой. По званию я капитан. Я же тебе говорю: в армии служил в середине семидесятых годов. Как офицер запаса. После института.

– А-а… – облегченно вздохнул Рябченко. – А то ты меня напугал, честное слово. Неужели, думаю… Жарко даже стало, и хмель прошел. Дай-ка я еще хлебну, капитан.

Гонтарь подал бутылку, заливисто и с удовольствием посмеялся над словами прапорщика.

– А я чувствую, – говорил тот, – смыслишь ты в наших, военных делах. Про караулы спрашиваешь, про схемы.

– Иначе нельзя, Толик. Война идет. Хотя мало кто это осознает. Война не на жизнь, а на смерть. Или мы их, или они нас. Иного не дано. А кончится вся эта заварушка, мы и посмотрим – кто был с нами, а кто – против нас. Учти, зачтется.

Рябченко протестуюше присвистнул.

– Да какая война? Газетки разве что дерутся, да эти… депутаты. По телевизору. Эти собачатся, только пух летит. Мы лежим с Валентиной на диване, глядим. Смешно. Как они друг дружку словами-то поливают. Вот, думаю, им бы по автомату, они бы и палить стали.

«Дадим со временем и по автомату, может, придет такое время», – подумал Гонтарь.

– Слышь, Борисыч, – снова стал приставать прапорщик. – А где ты служил? В какой должности?

– На Дальнем Востоке, в дисциплинарном батальоне. Я юрист по образованию, туда и попал. Меня, когда приехал в армию, в штабе округа спросили: где хотите служить? В такую-то часть не откажетесь? У нас с офицерами там очень трудно. Ну чего мне отказываться? Я согласился, интересно стало – дисбат все же. И не пожалел. Ротным себя настоящим чувствовал. Шпана передо мною на цыпочках ходила. А чуть что – хвост кто поднял или там нарушение внутреннего распорядка – в каптерку к себе, ставлю по стойке «смирно». И – по харе его, мерзавца, по харе! Перчатки у меня специальные были, с рубчиками… Лупишь его, а он молчит, собака, зверем смотрит. Еще вмажешь, чтоб начальство уважал, Советскую Армию любил… – Гонтарь засмеялся. – Помнишь, может, Высоцкого, ходила эта запись по рукам:

 
И думал Будкеев, мне челюсть кроша:
И жить хорошо, и жизнь хороша-а!
 

– А, песня такая! Ага, слыхал! Солдаты у нас в части на маге крутили… А ты это, Борисыч…

– Ты это, повежливей себя веди, прапорщик! – прикрикнул Гонтарь. Что за фамильярность?! Слышь! Борисыч… Не раскисай. Не на базаре.

– П-понял. Извините, товарищ к-капитан! – Рябченко хотел было козырнуть, но лишь сбил фуражку с головы, и она упала куда-то назад, между сиденьями. – Б-больше не повторится. В-выпил малость, развезло… Виноват!

– Ладно, ничего. Главное, чтобы ты понимал свои оплошности. И настоящим бойцом стал.

– Буду стараться, товарищ капитан. Все, что обещал, сделаю. План части, решетки…

– Хорошо. Все. Приехали. Вон твоя Тенистая, иди.

Отыскав фуражку, Рябченко нахлобучил ее на голову, вылез из машины, стал навытяжку у открытой двери.

– Иди, Толя, иди, – кивнул Гонтарь. – И помни о том, что я тебе сказал.

«Мерседес» лихо взял с места и скоро исчез в потоке других машин. А Рябченко стоял еще с минуту, покачиваясь и тупо соображая: чего же это он наобещал?


* * *

Этим же вечером в другой части города, у одного из недавно построенных домов, бежевый «пикап» с голубой ладьей на боку налетел на Андрея Воловода. Воловод, выйдя из троллейбуса, переходил мостовую, услышал вдруг натужный рев мотора, оглянулся: из плохо освещенного переулка мчался в его сторону этот самый «пикап», шагнул было в сторону, попытался отскочить – не иначе за рулем пьяный водитель – но не успел. Ощутил страшный удар по ногам, упал сильно ударившись головой об асфальт, – и долго-долго падал в черную, бездонную яму…

Из «пикапа» выскочил растерянный водитель, высокий тощий парень, тут же собралась толпа, кто-то побежал звонить в ГАИ…

Глава двадцать вторая

Зоя наотрез отказалась лежать в больнице: кровоподтек на ноге мало-помалу рассасывался, занимать чье-то место она не хотела, ходила уже без посторонней помощи, а значит могла лечиться амбулаторно, Главное же – Русанова хотела быть дома, в кругу семьи. Потрясение, которое она пережила в ту памятную ночь, не прошло для нее бесследно. Зоя теперь часто и беспричинно плакала, боялась оставаться дома одна и настояла, чтобы Виктор Иванович поставил на дверь еще один замок. Он сделал это, понимая, что у жены – депрессия, помогал ей выбраться из сложного душевного состояния. Виктор Иванович говорил жене, что все происшедшее – случай, слепой и дикий, не надо так углубляться в мысли о всяких Маньяках, надо найти в себе силы, перебороть страх, забыть все, что произошло, отвлечься. Преступника рано или поздно найдут, он за все ответит по Закону.

Зоя слушала мужа с недоверчивой улыбкой на губах. Она плохо представляла себе розыскное дело, считала, что найти человека, подложившего им в вагон взрывчатку, такое же бесперспективное дело, как и штопка носков в темноте, и Виктор Иванович, как мог, убеждал ее в обратном, Он говорил, что существует целая наука и действенные методы розыска, что подняты на ноги работники милиции, не говоря уже об их управлении госбезопасности, опрошены многие пассажиры, работники железной дороги, ведется определенная работа и в уголовном мире – не думай, что там все однозначно относятся к этому подлому взрыву.

– Хорошо, Витя, хорошо, – соглашалась Зоя. – Ищите. Только ты, пожалуйста, приходи домой обедать и Сереже накажи, чтобы в вечернее время сидел дома. А звонить теперь в дверь знаешь как надо? Два длинных звонка и один короткий, Я буду знать, что это кто-то из вас. Никто ведь не знает, о каких звонках мы договорились, правда?

– Ладно, давай так будем звонить, – уступал Виктор Иванович жене – осунувшейся, похудевшей, с возбужденным блеском в глазах.

– Витя, и еще договорись, пожалуйста, в домоуправлении, чтобы нам на входную дверь, в подъезде, блок-прибор поставили. Видел, да? Только жильцы нашего подъезда и будут знать код, и никто посторонний не войдет.

Виктор Иванович пообещал ей и это, размышляя о том, что надо как-то потактичнее, без излишнего нажима, показать Зою врачам-психиатрам, полечить ее. Конечно, в санаторий она в ближайшее время не поедет, об этом и думать не стоит, а вот пригласить домой специалиста просто необходимо. Лучше, наверное, если придет кто-то из ее коллег – это будет естественно и, видимо, результативно.

О том, что у него происходит в семье, Виктор Иванович рассказал генералу. Иван Александрович пожелал встретиться с Русановой и в ближайший же вечер вместе с Виктором Ивановичем пришел к ним в дом, держа в одной руке букет красных гладиолусов, а в другой – пакет со спелыми, ароматно пахнущими грушами.

Зоя лежала на диване, читала какой-то журнал. Смутилась, увидев гостя, хотела подняться, морщась от боли, но Иван Александрович бурно запротестовал, замахал руками, и Русанова осталась лежать.

– Цветы и фрукты для поднятия жизненного тонуса, Зоя Николаевна! – бодро оказал генерал, я она благодарно улыбнулась, тут же послав мужа за вазон в соседнюю комнату.

Иван Александрович сел в кресло у дивана, стал вежливо и заинтересованно расспрашивать Зою о самочувствии, а она вдруг решительно прервала его:

– Я, конечно, поправлюсь, Иван Александрович. Но те женщины, что ехали со мной и погибли… – глаза Русановой наполнились слезами. – Как можно все это простить? И как можно жить в страхе, в отчаянии? Боишься выйти на улицу, боишься открыть дверь… Что же это делается, Иван Александрович?! У нас же не было такого! По телевизору без конца показывают преступников, в газетах пишут, по радио говорят… Даже вот в нашем, медицинском, журнале и то…

– Зоя Николаевна, дорогая, не нужно так драматизировать события, прошу вас! – мягко сказал генерал и коснулся руки Русановой. – Говорить о преступности стали больше, верно, и вас лично это теперь коснулось, и все же я прошу вас…

– Иван Александрович, что бы вы ни говорили, положение все равно тяжелое, тревожное. Жить стало неуютно, страшно. И это вы знаете лучше меня. И почему-то преступность коснулась прежде всего нас, женщин, – убийства, изнасилования, грабежи… Теперь и взрывать в поездах стали. Мне страшно, Иван Александрович! У меня все время перед глазами развороченное купе, трупы этих несчастных, стоны и крики раненых. А я, врач, ничем не могу им помочь, потому что сама… сама… – она всхлипнула.

– Зоя, милая, успокойся!

Виктор Иванович, вернувшийся в комнату с вазой, наполненной водой, подал жене успокоительные капли – они стояли у нее на тумбочке, перед диваном. Зоя выпила, откинулась на подушку, полежала минуту-другую молча. Бледное лицо ее зарозовело, изменилось выражение глаз – на встревожившихся мужнин смотрела теперь несколько успокоившаяся, но по-прежнему больная женщина.

– Вы меня извините, Иван Александрович, – негромко оказала Русанова. – Не сдержалась, не смогла себя сдержать.

– И вы меня извините, Зоя Николаевна, – генерал развел руками, добродушно, ласково улыбался. – Но если можно и если вас это не выведет снова из душевного равновесия…

– Говорите, говорите, – согласно кивнула она. – Мне лучше.

– Если можно, вспомните в подробностях ваш отъезд, людей, которые, так или иначе, почему-то привлекли ваше внимание. Понимаете, Зоя Николаевна, тут может быть несколько версий; вероятно, Виктор Иванович с вами говорил на эту тему. Взрывчатку могли подложить и задолго до отхода поезда, скажем, в вагонном депо. Могли принести в момент посадки…

– Да, я уже Виктору рассказывала, – Зоя посмотрела на мужа, который сел на диван, у нее в ногах. – Когда Витя ушел, я обратила внимание на одного молодого человека. Он как-то спешил… нервничал, что ли? Вошел в соседнее купе, побыл недолго, может с полминуты всего, и вышел. Я еще подумала: что это он так торопится? До отправления поезда еще было время.

– А что у него были за вещи?

– Н-не знаю, не запомнила. Но что-то очень легкое – портфель, «дипломат», может сумка какая. Он быстро прошел мимо меня, а вещи были у него сзади, он их вот так держал, – и Зоя показала, как именно.

– А в чем был одет? Как выглядел?

– Кепка на голове, это точно. Такая, знаете, блатная: маленькая, с коротким козыречком. Впрочем, такие сейчас многие носят. Парень молодой, моложе нашего Сергея года на три-четыре. Лет восемнадцать, не больше. Одет во все темное – рубашка, брюки. И кроссовки какие-то синие, может это и кеды были, я, честно говоря, не приглядывалась. Но главное, чем он обратил на себя внимание, – спешил… Больше я ничего не помню, Иван Александрович. Знала бы… Но, может быть, этот парень никакого отношения к взрыву и не имеет, а?

– Может, и не имеет, – согласился генерал. – Мы с Виктором Ивановичем это проверим. Но подозрения на этого молодого человека, которого вы, Зоя Николаевна, видели, имеются: в одном из мусорных! баков на вокзале найдена как раз такая кепочка, о которой вы нам рассказали.

– Да?! – Зоя приподнялась на локтях. – Я бы, наверное, могла и парня узнать. Если вы, конечно, найдете его.

– Найдем, обязательно найдем!

Иван Александрович поднялся, попрощался с Русановой за руку, улыбнулся ей ободряюще.

– Поправляйтесь. Зоя Николаевна. Все будет хорошо.

– Спасибо.

– Ну, нам с Виктором Ивановичем пора – дела.

– Поняла, поняла. Ничего, скоро Сережа придет, он звонил. Витя, ты там дверь хорошенько закрой, я не буду вставать.

– Обязательно, не волнуйся,

Иван Александрович и Русанов спустились в лифте вниз, сели в поджидавшую их «Волгу», поехали в управление.

– На парня обратила внимание и проводница, Иван Александрович, стал рассказывать Русанов. – Я беседовал с ней. Проводница то же самое показала: кепочка, надвинутая на глаза, портфель в руках, торопливость.

– Да, да, – говорил генерал, слушая Русанова. – На вокзалах, у поездов, все обычно спешат, приметы поведения человека к особым не отнесешь. И все же, Версия о мести судье Букановой вполне жизненная: от преступников можно ждать чего угодно. Поднимите в суде Промышленного района все дела за последние годы, проверьте тех, кто, скажем, в этом году вернулся из мест заключения. Поговорите с работниками суда, может, они что-то дельное нам подскажут. А о уголовным розыском…

– Я уже говорил с Соколовым, Иван Александрович. Они свою версию отрабатывают.

– Хорошо, – генерал не смог подавить вздоха, сидел грустный, рассеянно смотрел перед собой. – Вот ведь жизнь какой стороной к нам повернулась, Виктор Иванович. Собственным женам безопасность обеспечить не можем.

Доехали они быстро.

Уже у входа в управление, открывая тяжелую, массивную дверь, генерал сказал Русанову:

– Возьмите в свою группу еще несколько работников. Разбрасываться не годится. Коняхин с Кубасовым пусть по-прежнему занимаются «золотым делом», а взрывом – Попов и Гладышев. Преступников или преступника нужно найти как можно быстрее. А, скажем, версия о мести жене военнослужащего? Как, вы говорили, ее фамилия?

– Тафеева.

– Почему не мог отомстить офицеру Тафееву бывший его подчиненный?

– Мог, – согласился Русанов.

– Значит, и эту версию нужно проверить. Съездить в часть к Тафееву, поговорить с ним и сослуживцами… Ну, и уточнить данные других пассажиров, ехавших в том злополучном купе.

– Это мы сделаем, Иван Александрович.

Они вошли в вестибюль здания – просторный, ярко освещенный, – ответили на приветствие дежурного прапорщика, пошли к лифту. Генерал продолжал развивать свою мысль:

– Но самое гнусное в этой истории то, что человек, которые подложил взрывчатку… впрочем, какой это человек? Зверь!… Так вот, этот тип может ведь повторить акт вандализма. Ваша версия о мести конечно же убедительна, но он мог и просто так сунуть заряд взрывчатки под сиденье в купе. Потешиться, так сказать. Свести счеты с человечеством вообще, с обществом.

– Все может быть, Иван Александрович. Я об этом думаю теперь день и ночь.

– Ну, ночью все же надо спать, – скупо улыбнулся генерал. Они поднялись уже на третий этаж, стояли у двери приемной. – А иначе, какой из вас будет работник?


* * *

Оперуполномоченные Попов и Гладышев за короткое время установили прижизненные связи погибших (в больнице от ран умерла еще одна женщина), беседовали с ранеными и железнодорожниками, но это мало что дало. Военнослужащий Тафеев, к которому ехала жена, оказался майором, служил в штабе части, категорически отрицал даже саму мысль о мести. Он был подавлен случившимся, плакал, не стесняясь своих слез, говорил, глядя на стоявший на столе портрет миловидной женщины, что жили они с Любой душа в душу, вырастили сына, который пошел по его стопам и учится сейчас в военном училище…

Уезжали чекисты от майора Тафеева с тяжелым сердцем.

Отпала версия о мести еще одной женщине: она приезжала в гости к сыну в Придонск. Кто и почему мог ей мстить? За что? Женщина лежала в больнице в райцентре, недалеко от станции Лысуха, транспортировать ее в город было опасно. Говорила она с трудом, да и рассказать ничего существенного не могла: не видела, не обратила внимания, не помнила… Тем не менее мстить ей тоже никто не собирался, в этом она была убеждена.

Оставалась судья Буканова. Ее дочь рассказала Русанову (Виктор Иванович попросил женщину зайти в управление), что Галине Андреевне конечно же могли мстить. Судьей она была принципиальной, с подсудимыми держала себя строго. Но никто и никогда прямых угроз ей не высказывал, а что у людей на уме – одному богу известно.

Виктор Иванович слушал дочь судьи, зрелую уже женщину, мать двоих детей, с заплаканными глазами и черной косынкой на голове, сочувствовал ей, пытался утешить.

…Спустя несколько дней Попов и Гладышев принесли из суда несколько дел, которые прошли через руки Букановой. Виктор Иванович внимательно читал их – и обвинительные заключения, и решения суда. Дела были как дела – и убийства, и крупные хищения с завода, и изнасилование, и хулиганство. Таких дел в любом суде – десятки, сотни. Осужденные отбывали наказание, кое-кто из них уже вернулся. Русанов вглядывался в лица на фотографиях – неужели кто-то из этих людей поднял руку на народного судью, да еще уничтожил при этом невинных людей?

Лица на фотографиях были малосимпатичны, если не сказать большего, и все же Виктор Иванович сдерживал эмоции – он не имел на них права. Нужны факты, доказательства. Он, начальник отдела госбезопасности, должен иметь прежде всего их, а его личные симпатии и антипатии к осужденным ни при чем.

Виктор Иванович решил, что нужно проверить в первую очередь тех, кто вернулся из колонии. Их набралось пятеро. Выписал столбиком фамилии:

1. Иванов А. Б.

2. Пьяных И. И.

3. Дюбелев Г. И.

4. Скворцов В. М.

5. Сидякин М. Я.

Потом позвонил в фотолабораторию, попросил старшего лейтенанта Баранова зайти, и тот скоро явился к нему в кабинет, выжидательно и спокойно смотрел на Виктора Ивановича, ждал.

Русанов положил перед ним пять фотографий.

– Нужны копии, Николай Васильевич. Сделай, пожалуйста.

Баранов сказал: «Сделаю, товарищ подполковник», забрал фотографии, ушел, а примерно через полчаса Виктор Иванович рассматривал одну из фотографий, снова задавая себе вопрос: где и когда он видел уже это лицо? Ведь попадалось где-то, это совершенно точно!

Он выдвинул нижний ящик стола, стал перебирать снимки, которых набралось уже немало за эти последние два-три месяца. Вот и митинг на площади Ленина, перед зданием обкома КПСС, где был снят его Сергей, вот какая-то группа молодежи с раскрытыми, кричащими ртами; вот еще группа – один пьет из горлышка водку, двое других смотрят на него, хохочут… Стоп! Вот же он, этот парень!

Виктор Иванович сравнил снимки: да, сомнений не оставалось, лицо одно и то же. Только на одной из фотографий парень стриженый, приготовленный уже для отсидки, а на этой – с короткой, но все же нормальной прической.

На фотографии, взятой из суда, значилось на обороте:

«Дюбелев Геннадий Иванович. Осужден н/с Промышленного района г. Придонска на семь лет по статьям 146 и 108 УК РСФСР. 12.2.82 г. Судья Буканова».

Так-так. Значит, судя по фотографии, этот самый Дюбелев – в Придонске, и занялся политической деятельностью? Уголовник и политика – ничего себе, сочетание! Правда, Дюбелев мог оказаться на площади случайно. Отчего не похулиганить, не порезвиться на свежем воздухе, тем более что есть о собой бутылка водки?!

На этот раз Виктор Иванович сам спустился в цокольный этаж здания, в фотолабораторию, спросил Баранова: почему он снял именно этих людей, с водкой? Чем они привлекли его внимание?

– Да кричали эти парни громче всех, Виктор Иванович, – сказал с улыбкой старший лейтенант. – Я имею в виду, конечно, экстремистские лозунги. Ну, и пили тут же. Словом, бросались в глаза. Как было не снять.

– Понятно. Благодарю.

Русанов вернулся к себе, еще раз просмотрел дело Дюбелева. Тип, разумеется, малоприятный – рецидивист, судим дважды. Такой может выкинуть что угодно.

Виктор Иванович вызвал Попова с Гладышевым, велел им съездить на железную дорогу, показать фотографию Дюбелева проводнице вагона, в котором был взрыв. А сам отправился домой (время обеда как раз подоспело) – пусть глянет на фотографию и Зоя.

Она, посмотрев на снимок несколько секунд, сказала уверенно:

– Нет, Витя, это не он. Того парня я бы узнала.

Неутешительные вести привезли и Попов с Гладышевым.

Одна за другой отпадали и другие «кандидатуры» – у всех оказывалось железное алиби. Неужели версия о мести ошибочна?! Голова Виктора Ивановича раскалывалась от дум.

Определенные надежды он связывал с экспертизами. По просьбе чекистов их проводили несколько, но криминалисты могли ответить лишь на технические вопросы: из чего было сделано взрывное устройство, в чем оно находилось, какая мощность заряда, из чего нарублена «начинка». Это, безусловно, очень важно, ибо дает нити дальнейших поисков, но все же эксперты не могли сказать главного – кто именно принес в вагон портфель со взрывным устройством. На этот вопрос должны были ответить они, чекисты.

…Попов и Гладышев побывали все же у Дюбеля на квартире. Генка, увидев их, переменился в лице. Но скоро понял, что ничего серьезного ему пока не грозит. Чекисты «сеяли», то есть отрабатывали свою версию среди уголовного элемента, это было знакомо по некоторым книжкам, которые Дюбель прочитал в колонии, да и в разговорах с корешами не раз говорилось о таких вот методах работы как чекистов, так и парней из угро. Загребали в сети как можно больше тех, кто мог бы выкинуть тот или иной финт, а там работали с каждым. Генка сообразил, что у чекистов никаких доказательств его вины пет, вопросы были обычные: где был в ночь с первого на второе августа? Кто может подтвердить? с кем встречался в этот вечер? и прочие. Ответы на такие вопросы у Дюбеля уже были приготовлены: он-то хорошо знал, что к нему могут прийти менты. Чекистов, по правде говоря, не ждал. Но – что в лоб, что по лбу, хрен редьки не слаще.

Чекисты также ушли ни с чем. Они не сказали ему ничего о взрыве в поезде, а он, разумеется, и намеком не дал понять, что что-то знает. Пусть ищут. А он, Дюбель, примет кое-какие меры. Щегол ни при каких обстоятельствах не должен попадаться оперативникам на глаза. Не дай бог, проговорится. Урка еще зеленый, не тертый жизнью и мало битый, за таким глаз да глаз нужен. А остальные кореша из его двора ничего не знают. Даже мать ни о чем не догадывается. Правильно он поступил, что мастерил бомбу в тайне от всех – вон как пригодилось.

Вечером он отыскал Щегла, сказал ему с глазу на глаз, что приходили из КГБ, интересовались, где он, Генка, был такого-то числа и с кем…

– Ну? – напряженно спрашивал Игорек, и губы его тряслись.

– Что «ну»? Сказал, что гулял, в кино ходил… Да ты не трясись, Игорек. Придумай что-нибудь и стой на этом мертво. Понял? Твердые показания – это, я тебе скажу, могила! Стена!

– А что там было, Геныч? В поезде?

– Ну, шарахнуло… Черт его знает, не пойдешь же спрашивать. Слышал я, что кто-то с полки упал, кто-то нос разбил…

– А-а… А мне говорили, что кого-то там убило. Женщины…

– Брехня! Не слушай ты никого. У нас наговорят – с воз и малую тележку… Ты вот что, Игорек. На-ка червонец, смотай в гастроном, еще час до закрытия. Попроси у Надьки бутылку водки, скажи: Дюбель, мол, просил. А потом придешь в скверик, за баней. Я тебя там ждать буду. Выпьем, поговорим. Усек?

– Усек, – мотнул головой немного повеселевший Щегол и умчался за спиртным.

Генка напоил его в тот вечер до помутнения, вдалбливал парню:

– Ничего страшного не случилось, если даже и отбросили копыта две-три дуры, а вякнешь где – вот! – И приставил к горлу Игорька колючее острие финки.

Насмерть перепуганный Щегол клялся Дюбелю, что «ни одна собака ничего никогда не узнает», что молчать он будет «до гроба».

– Ты и потом молчи, – усмехнулся Генка и поволок мычащего Игорька к подъезду его дома.

А дня через два в вечерней городской газете появилось следующее объявление:

«Уважаемые товарищи!

Второго августа текущего года, ночью, в результате теракта в купе поезда № 99, следующего до Краснодара, погибли две женщины, еще одна скончалась в больнице, шесть человек ранены. Всех, кто может что-либо сообщить о преступниках, просим позвонить по телефону… Анонимность сведений гарантируем.

УКГБ. УВД».

Объявление это было передано и по областному телевидению.


* * *

Уже в восьмом часу вечера к Русанову зашли Коняхин и Кубасов. Лейтенанты доложили, что выявили круг знакомых Криушина. Был он довольно обширным, но в близкие отношения Криушин почти ни с кем не вступал.

– Женат он не был, это известно, – сказал Виктор Иванович, выслушав оперуполномоченных. – Но если он нормальный мужчина, у него должна была быть женщина. Так, Валера?

– Так, – согласился Коняхин. – И женщин у него на заводе было несколько. Но все они теперь напрочь отрицают какую-либо интимную связь. Да, знали Эдьку Криушина, да, встречались… Но ничего «такого» не было. Он принцессу искал, не иначе.

– Они, эти женщины, знают о его смерти?

– Знают. Слух каким-то образом удивительно быстро распространился по заводу, все в курсе.

– А кто был в числе его симпатий?

– Ну, список довольно условный, Виктор Иванович. – Кубасов положил перед Русановым листок с фамилиями. – Подлинные отношения действительно теперь сложно установить.

Русанов кивнул, углубился в чтение, делая на полях листка карандашные пометки. Остановил руку против фамилии «Долматова В. В.». Но не фамилия привлекла его внимание. Спросил:

– «Зав. ЗИБом» – это что?

– Заводской изолятор брака. Отходы там всякие, Виктор Иванович, бракованные детали. Проще сказать – кладовая отходов.

– Говорили с этой Долматовой?

– Говорили. Криушина она знала, говорит: как же, электриком у нас был, лампочки менял. О смерти его слышала, кто-то из женщин сказал.

– Связь с Криушиным отрицала?

– Да. Чепуха это, говорит, все, наговор, если этот Криушин и имел что-то ко мне и языком обо мне трепал, то меня это нисколько не интересовало. Он не в моем вкусе. А скоро я замуж вышла.

– Это соответствует истине?

– Да, соответствует. Муж – военнослужащий, прапорщик в одной из частей гарнизона.

– Так-так. Будем считать, что вы, товарищи, сделали предварительную работу на «Электроне», – говорил Русанов, – А теперь придется пойти по второму кругу, копнуть поглубже, поискать новых знакомых Криушина, да и со старыми, вам уже известными, пообщаться еще. С первого раза люди могут что-то и недоговорить, укрыть.

– Говорили вроде бы вполне искренне, Виктор Иванович, – даже обиделся Кубасов.

– Когда вы не будете докладывать мне «вроде бы», тогда я буду убежден, что с вами говорили предельно искренне, – Русанов нажал на эти слова. – А так нас могут водить за нос. Логика тут понятная: признаваться страшно, лучше отказаться от всего. Не видел, не знаю, не помню. Тем более что слух о смерти Криушина прошел, удобнее ситуации для умалчивания не придумаешь. Кстати, Валера, что сообщили из Москвы? Я имею в виду причины смерти Криушина.

– Несчастный случай, Виктор Иванович. Эксперты подписали протокол единогласно.

– Хорошо, идите.

Лейтенанты ушли, а Виктор Иванович, включив настольную лампу, снова углубился в бумаги. Дела валились на него одно за другим, забот с каждым днем прибавляется и прибавляется. Конечно, основная забота его отдела – это «золотое дело», но как теперь поставить на второй план взрыв в поезде? Как забыть О том, что Андрей Воловод в больнице, в реанимации, уже две недели не приходит в сознание?! Водитель, сбивший его, не сбежал, отвез Воловода в больницу. ГАИ установила, что наезд случился из-за того, что отказали тормоза, лопнул один из тормозных шлангов, это доподлинно установила техническая экспертиза. Вот не повезло Андрею! Надо будет сходить к нему, как только он придет в себя, поговорить. Этот капитан милиции Русанову нравился, он душой тянулся к нему. Захотелось повидать его, а если и получится, то поговорить о делах. Битюцкий, правда, сказал, что ничего интересного Воловоду на «Электроне» не удалось добыть. Сейчас там работает другой человек, не менее квалифицированный…

Русанов слушал Битюцкого молча. Возразить полковнику милиции было нечего – ему лучше знать свои кадры. И внешне у него с начальником областного управления БХСС остались те же, почти приятельские, отношения. Но после беседы с Жигульской, после напористых объяснений Битюцкого Виктора Ивановича стал точить червячок сомнения: а вдруг? В самом деле, зачем Альберту Семеновичу было ходатайствовать перед начальником паспортного стола о каком-то Криушине-Калошине? Ну, рыбачили вместе, ну, выпивали. Но ведь речь-то шла об очень серьезном деле – выдаче паспорта на другое имя! Неужели действительно Битюцкий ничего не знал, все принял за чистую монету, и этот самый Криушин обвел его, опытнейшего работника милиции, вокруг пальца?! Очень сомнительно, очень! Тогда что стоит за этим его звонком Жигульской?… Почему он даже не попытался чем-то помочь женщине – ведь у них были, судя по всему, неплохие, почти приятельские отношения. А он безжалостно бросил ее на произвол судьбы…

Русанов поднял глаза, посмотрел на стул, на котором сидел в тот день Битюцкий, явственно услышал его уверенный, хорошо поставленный голос. Таким людям верят, они располагают к себе. Неужели только это стало для начальника паспортного стола решающим фактором? Сомнительно, черт возьми! И он, и она чего-то недоговаривают. И добровольно не скажут, это ясно. Люди взрослые, опытные, знали, на что шли, И ладно бы, заменила Жигульская паспорт какому-нибудь Иванову-Петрову (да и то надо было бы разобраться – зачем честному человеку другая фамилия? Да, есть случаи, меняют, но причина всегда уважительная и понятная: старая – неблагозвучная, смешная, глупая… – да мало ли как могла прийти к человеку его фамилия!), но ведь Криушин стал Калошиным, скорее всего, потому, что хотел скрыть следы своей преступной деятельности. В этом нет никакого сомнения! И путь к истине лежит теперь только через скрупулезное расследование, через установление связей Криушина на заводе. Не может быть, чтобы никаких следов на «Электроне» не осталось. Правильное он принял решение, заставив Коняхина с Кубасовым снова поработать на заводе. Там – корни преступления, там разгадка тайн. Вполне возможно, что и эта история с заменой паспорта повернется совсем неожиданной стороной. А пока что Жигульская отстранена от дел, будет сурово наказана. И пусть подумает на досуге: стоит ли ей молчать и брать всю вину на себя? Рано или поздно он, Русанов, истину знать будет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю