Текст книги "Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага."

Автор книги: Валерий Белоусов

20

… Хмурым утром следующего дня, когда медленно ползущие на восток низкие тучи, цепляющиеся за макушки сосен, казалось, были ежеминутно готовы пропороть о них свои чреватые мокрым снегом сизые бока, мы в последний раз собрались все вместе.

Из своей бутылки старшина на дорожку накапал нам по чарочке своего замечательного беспохмельного «Ерофеича», а наш обер-лейтенант гордо брякнул на уже разоренный стол сбереженную им для торжественного случая нарядную консервную банку:

– Вот, камераден! Прошу! В «Торгсине» перед отъездом покупал. Деликатес!

Старшина осторожно взял банку с ярко – алой надписью «Chatka» в руки, повертел её, нашел картинку:

– Тьфу ты, пропасть! Я и вправду было подумал невесть что! Деликате-е-е-е-с…

– А, крабы! – радостно потер ладони Саня. – «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы!» Сто лет их не ел, со студенческой скамьи…

– Вы не обижайтесь, Исаак, но у нас эти консервы берут только самые последние забулдыги, на закуску…, – примирительно сказал я.(Коробка консервированных крабов в Ленинграде перед войной стоила 92 копейки, а большая кружка «Баварского кваса» – 20 копеек. Прим. Переводчика).

– Почему забулдыги только? – обиделся Саня. – Еще недостаточные студенты!

Донельзя смущенный Ройзман поспешно убрал свой «деликатес» назад в коричневый дорожный несессер. Что с него возьмешь? Немец. Ничего слаще морковки не едал…

– Товарищи командиры! [54]54
  Согласно Строевого Устава, заменяет команду «Смирно!», когда в офицерское собрание входит командир.


[Закрыть] – мы вытянулись по стойке смирно. В штабной блиндаж быстрым пружинистым шагом вошел командир батареи.

– А! Завтракаем? Дельно, дельно… Русскому офицеру поутру надлежит быть до синевы выбриту и слегка пьяну, как Петр Великий завещал! Ну, на ход ноги-с!

Мы дружно выпили и все одновременно поставили чарочки на стол, дружно пристукнув донцами…

– Так, слушай боевой приказ. По готовности выступаем в направлении государственной границы. При пересечении оной, личный состав привести в полную боевую готовность. Оружие зарядить, иметь на предохранителе. На сопредельной территории я убываю для установления контакта с командиром Н-ской (150-той стрелковой. Прим. переводчика) дивизии. В моё отсутствие в командование батареей вступаете Вы, Владимир Иванович…

– Есть!

– В случае выхода Вас из строя – старшим назначаю политрука Ройзмана.

– Яволь!

– Вопросы? Тогда к машинам…

… С лязгом гусениц, скрипом и стоном сцепки наш «поезд» двинулся к шоссе… Прошло всего три дня, но прифронтовая дорога разительно изменилась! По бокам появились вешки разметки и многочисленные дорожные указатели, полотно было тщательно выглажено грейдером, у перекрестков стояли регулировщики с флажками в руках… Да движение на шоссе стало каким-то осмысленным! Было видно, что люди не бесцельно тыкаются, как слепые котята, а четко и грамотно идут или едут по своим важным делам.

Так что не прошло и двух часов, с тех пор, пока мы покинули нашу гостеприимную поляну, как впереди показался полосатый шлагбаум… А за ним, на сколько хватало глаз, влево и вправо, уходили бесконечно длинные ряды серых, припорошенных снежком гранитных надолб.

Так вот ты какая, Финляндия…

Но, как только мы пересекли границу, меня ожидала нежданная встреча!

Рядом с дорогой, среди влажно шумящих над головой корабельных сосен, был развернут эвакопункт. Среди больших армейских палаток с красным крестом на брезенте, из которых торчали дымящиеся трубы печек, белела свежими досками маленькая эстрада, от которой доносился чистый, нежный звук аккордеона:

 
«Ах, если б только раз
Мне вас еще увидеть,
Ах, если б только раз
И два. и три?
А вы и не поймете
На быстром самолете,
Как вас я ожидала до утренней зари
Да!
Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!
Вот и улетели в дальний путь.
Вы когда вернетесь?
Я не знаю, скоро ли,
Только возвращайтесь…
Хоть когда-нибудь!..»
 

(стихи А. Гайдара из фильма «Тимур и его команда». Прим. Переводчика)

В эту минуту тягач с пушкой на сцепке проезжал мимо эстрады, и, стоя в кузове, я встретился глазами с белокурой девушкой в заячьей шубейке, которая, по детски аккуратно выговаривая слова, с огромным чувством пела эту незамысловатую песенку…

Увидев меня, Наташа радостно завизжала, спрыгнула с помоста, догнала неторопливо ползущий трактор… И зарылась лицом в мою шинель. Потом подпрыгнула, повисла у меня на шее, болтая в воздухе ногами:

– Ага! Уехал?! Да?! Думал, что я тебя не найду? А я тебя все равно нашла!!

– Наташка, сволочь… Ты как здесь очутилась? – обняв её нежно за плечи, горячо шептал я.

– А мы к вам от Кировского райкома комсомола, с подарками для бойцов! Сегодня только приехали! И я сразу тебя… Вас… вот.

– Наташа, ты у меня дома была? Как там?

– Дома у Вас все нормально. Ребеночек Ваш здоров. Ваша жена просила передавать привет и спрашивала, когда Вы вышлите ей денег, по командирскому аттестату. В нашей школе Вас все любят и ждут! Даже учителя.

– Это, конечно, замечательно! Но тебе немедленно надо отсюда уезжать, слышишь? Здесь война, а не детский сад!

– Да здесь здоровски! Тут так интересно! Нас на танке катали и пострелять давали… Ой, дура я! Ты… Вы… в бой идете, да? А я… вот, держи…те… я варежки… я сама вязала! На домоводстве!

И она сунула мне в руку трехпалые вязаные перчатки с любовно вышитым голубоглазым котеночком на тыльной стороне.

Когда я, быстро чмокнув Наташу в щеку, бросился догонять уходящий «поезд», она все стояла около обочины, и все махала и махала мне рукой…

Больше я Наташу живой не видел.

21

… Считаю, что то, что произошло с нами дальше…

В этом моя, и только моя вина. Как исполняющий обязанности командира батареи, я должен был все предвидеть, все предусмотреть и не допустить беды. Однако, встреча с Наташей, видимо, выбила меня из рабочей колеи…(Автор, мне кажется, излишне строг к себе. Это увы, война, а не доброй памяти маневры в Красном Селе. Прим. Переводчика) (Автор виноват уже в том, что принял участие в преступном посягательстве на права и свободы Великого Финского Народа! Ведь автор, перейдя нашу границу, мог легко дезертировать, не так ли? Прим. Редактора) (Вот педераст. Прим. Переводчика).

На протяжении нескольких часов, пока мы пробирались по ставшей гораздо уже лесной дороге, меня не оставляло чувство, что я что-то упускаю из виду…

Это чувство давило меня, висело над душой черной хмарой, от чего я нервничал, без нужды дергал черного от сажи тракториста и строжал батарейцев, уставивших стволы карабинов по обе стороны от прицепа, наведя их на угрюмо молчащий заснеженный лес…

Лес, действительно, был угрюмым! Как там у Даля: «В березняке – только гулять и веселиться, в сосняке – Господу Богу молиться, в ельнике – пойти и удавиться…»

Тяжелые лапы столетних елей нависали над самой дорогой, превращая её в какой-то снежный тоннель. Мокрый снег, собиравшийся с самого утра, и наконец начавший валить, облеплял наши лица, стекал быстрыми струями с радиатора трактора, налипая бесформенными шапками на орудийных чехлах…Видимость вокруг резко ухудшилась.

Если бы я больше доверял своим предчувствиям! Ведь понимал же, что, как говорили у нас на Соловках уркаганы: у меня очко не железное, очко жим-жим! (Очко, это что, наверное, глаз? Нервно дергался, конечно… У меня так тоже перед боем бывало. Прим. Переводчика) (Дурачок ты, Юсси. Очко, это совсем другой орган. Прим. Редактора) Но я все списывал на свое предбоевое возбуждение…

– Ты что мечешься, Петрович? – спросил я старого воина. Было видно, что старшине тоже как-то невмочь.

– Сам не пойму, товарищ старшой… А чегой-то я возжаюсь, как девка перед первой еблей… Вот, помню, когда мы на «Ване-Коммунисте» к Пьяному Бору подходили, у меня точь в точь такие же, как сейчас, ощущения были! (1 октября 1918 года канонерская лодка красной Волжской флотилии «Ваня-Коммунист», бывший буксирный пароход, проводила разведку боем возле села Пьяный Бор на реке Кама. Предполагалось, что у белогвардейцев там в лесу находилась батарея тяжёлых орудий, а в засаде находились вооружённые пароходы. До этого суда-разведчики обстреливали берег, рассчитывая, что противник ответит, но белые молчали… Тогда канонерская лодка отважно направилась к Малиновскому мысу, вызывая огонь на себя. Белогвардейцы поверили, что к ним движутся главные силы красных и открыли артиллерийский огонь. Первым же залпом канонерская лодка была накрыта. Было уничтожено кормовое орудие, смертельно ранен трюмный машинист. Комиссар красной флотилии бывший балтийский матрос Маркин встал к одному из орудий, заменив убитого наводчика. Когда на горящем судне стали рваться снаряды, он приказал экипажу покинуть канонерку, а сам остался у пулемёта прикрывать плывущих товарищей. Спасательным командам удалось спасти 48 человек, сам комиссар погиб вместе со своим флагманским кораблем. Прим. переводчика.) (Бессмысленный русский фанатизм. Прим. Редактора.)

– А ты что же, в Гражданскую на Волге воевал? (Обратите внимание! Автор обращается к человеку старше его на «ты»! Вот оно, хваленное коммунистическое равенство! Прим. Редактора) (Офицер вне строя говорит с нижним чином. Что не так? Если бы я своего ротного фельдфебеля Отрывайнена в такой ситуации на «вы» бы назвал, то он бы мигом подумал, что меня чем-то сильно обидел. Офицер для солдата, это как отец сыну; странно, если отец будет называть сына на «вы». Прим. Переводчика).

– И на Волге, и на Каме, и на Каспии даже… до самого Энзели доходил! – гордо поведал мне старый балтиец. (После поражения Белого Дела русская флотилия отошла в иранский порт Энзели. В городе был английский гарнизон из двух полков колониальных войск, бронеавтомобили и авиация, поэтому белые ничего не опасались. Однако 18 мая 1920 года красные с моря атаковали город и порт. В ходе беспрецедентной по наглости военной операции красный десант заставил капитулировать англичан и белые силы. Ценой гибели одного десантника (кроме того, было ранено еще 10 краснофлотцев) было захвачено десять вспомогательных крейсеров, плавбаза торпедных катеров с четырьмя английскими катерами на борту, авиатранспорт и другие 29 транспортных и вспомогательных судов, на берегу взято 50 орудий и 12 тысяч снарядов. С этого дня Каспий стал «Красным озером». Прим. Переводчика) (Не пойму, Юсси, чем ты гордишься? Разбойным рейдом красных пиратов? Прим. Редактора).

– А Лариса Рейснер, она не у вас ли часом была? (Политический деятель красных. Как утверждают, стала прототипом образа женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» В. Вишневского. Прим. Переводчика.) (Вот уж не знал, что ты бездарные пьески красных бумагомарак почитываешь! Прим. Редактора) (Читаю все, что издают русские по моей специальности, стараюсь, точнее говоря. Много издают. Прим. Переводчика).

– У нас, у нас… Бывало, припрется она вечерком в кубрик, в одной руке у неё наган, в другой бутылка с «балтийским квасом» (Смесь спирта и кокаина. Прим. переводчика): «А ну, братишки, кто еще хочет комиссарского тела?!» А мы ей: «Пошла ты на хуй, шалава драная…»… Эх, ты, сволочь сиволапая, куда же ты лезешь-то поперед?

Последнее восклицание Петровича относилось к полевой кухне, которая вдруг вывернула откуда-то справа, чуть не угодив нам под гусеницы. Да еще и застряла одним колесом в глубоком снегу высокого вала у обочины, раскорячившись прямо посередь дороги.

Пришлось глушить двигатель… И только я собирался скомандовать «К машине!», чтобы мои номера помогли ездовому и повару спихнуть «борщевой танк» в сторонку, как незримая ледяная волна вдруг хлынула внутри меня и перехватила дыхание: «Стой! не командуй!»

Такое я уже испытывал, когда тяжелый австрийский снаряд вдруг вспорол дерновое покрытие на крыше снарядного погреба. Тогда я за пол-секунды даже не до самого черно-огненного тяжкого взрыва, а до того, как снаряд вообще упал, успел крикнуть: «Ложись!»

Тогда. Но не сейчас.

Как в чудовищно кошмарном сне, я видел, как инженер Саня, весело смеясь, спрыгивает с подножки кабины… как весело пробегает своим легким юношеским шагом всего лишь три шага, будто три смертные ступени… как со смехом хватается за обод колеса полевой кухни… как радостно налегает на него всем своим щуплым, полудетским еще телом…

Короткая мгновенная, почти беззвучная вспышка. Столб снега и черной пыли. Удар в лицо – чем-то горячим и липким… Лавины снега с хвойных лап…

… Прижимая ладонь к тому месту, где у него была рука и плечо, а теперь только черно-красная мешанина мяса, белеющих осколков кости, чего-то желтого и серого, набухающего бордовым, Саня бредово шептал:

– Я все понял, я все понял! Колесо узкое, удельное давление на грунт большое, вот взрыватель противотанковой мины и сработал! Это здорово, можно сделать такие диски на дышле, как фрезы, пустить перед гусеницами, и все мины наши! Трал подпрыгнет, ничего ему не станется, надо зарисовать…надо зарисова…

Потом, увидев мое склонившееся лицо, вдруг сказал совершенно четко и спокойно:

– Владимир Иванович, пожалуйста! Не стреляйте третьим зарядом, по возможности! Не видите, что ли? Наташе же больно… так больно…

После этого он взял и умер.

Такие дела.

Мы похоронили его в снегу, возле дороги. Написали карандашом на свежей затеси сосны: «Александр Згурский. 1918–1939. Советский инженер».

Тогда мы еще могли хоронить наших павших…

22

… Вот она, сука…, – на расстеленном поверх траурно пахнущего лапника (видит Бог! У меня лично этот густой, смолистый запах ассоциируется с похоронами… Когда темно-зеленые хвойные лапы бросают на дорожку перед гробом.) сером орудийном брезенте стояла круглая, как кастрюлька, черная металлическая коробка.

Незнакомый лейтенант с черными саперными петлицами, в своих круглых очках в дешевенькой металлической оправе похожий на умненького студента-дипломника, аккуратно вывинчивал своими тонкими и чуткими, как у музыканта, пальцами продолговатый, похожий на сигару взрыватель.

– Вот гады, аж три взрывателя на неё замандахуячили! Один основной, нажимной, сверху; второй динамический, от близкого сотрясения почвы срабатывающий, сбоку; да еще и третий, потайной, снизу, для неизвлекаемости… этот видимо, лично для меня припасли.

– Как же вы её вообще сняли? – нервно кусая губы, осторожно спросил Вершинин.

– Да что нам, кабанам! – тонко улыбнулся интеллигентный юноша. – На каждую хитрую финскую жопу у нас найдется специальный ленинградский хрен с винтом! (Sic! Примечание Редактора) Ну, вот и все. Разрешите представить: финская противотанковая мина Hyökkäysvaunumiina m/39 (сокращенно Hy.miina m/39). Финская она, собственно, только по месту изготовления, а разработана, понятное дело, в Англии! Сами-то белофинны народ тупой как пробка…(Гнусная русская клевета! Мы народ острый! то есть не тупой, да. Прим. Переводчика) Жертвы пьяного зачатия, чего уж там…(Герои этой русской рукописи сами то и дело пьют как свиньи, да. Прим. переводчика) (Нет, согласись, Юкки, все же наши мужчины тоже пьют очень часто и помногу. Вот, вчера у меня благоверный опять пришел домой на «русской тройке», то есть поддерживаемый с обеих сторон двумя грязными девками из бара. С девками, подумай! Совсем уже сдурел… Отпраздновал годовщину нашей совместной жизни, саттана перкеле! А я ведь было специально в эротическое черное кружевное белье приоделся, прическу новую сделал, глаза накрасил…Да уж какая там, к черту, любовь! Всю ночь проплакал. Прим. Редактора) (Эх, педераст… Прим. переводчика) Данная мина предназначена для борьбы с танками и подрыва авто – тракторной техники. Мина была разработана для замены мины m36, от которой она отличается увеличенным зарядом ВВ и более технологичным исполнением. Корпус, как видите, круглый, с зарядом ВВ массой 3,2 килограмма тринитротолуола или аматола Наверху корпуса мины – вот, всем видно? установлена нажимная крышка, в центре которой отверстие для вкручивания запала. Запал срабатывает при нажатии на него массой в 280 килограмм, то есть по ней можно свободно ходить, а вот прыгать на ней – не советую. Первый же опыт боевого применения Hy.miina m/39 показал, что и у неё заряда ВВ недостаточно для борьбы с некоторыми советскими танками, такими как Т-28. Тогда под мину белофинны стали устанавливать дополнительный цилиндрический заряд LISÄPANOS PS.MIINAAN m/39 массой в 2,5 килограмма, или дополнительный заряд TÄMÄ PUOLI YLÖSPÄIN сверху мины. Когда требуется увеличить массу заряда мины, а под рукой не оказывалось дополнительных зарядов, то мины Hy.miina m/39 ставят по две, одну на другую. Что еще рассказать? Средств обнаружения мины, кроме проволочного щупа, мы не имеем…

– Ошибаетесь, товарищ лейтенант. Теперь имеем! – в палатку вошел Лацис, отряхивая снег с воротника своей длиннополой шинели.

– Здравствуйте, товарищи… нет, сидите, сидите… Все знаю, можете не докладывать. Уже все мне сообщили, добрые люди. Сочувствую вашему горю. Что же делать, война… Значит, товарищ лейтенант, говорите, средств не имеем? Вот посмотрите тогда на этот удивительный прибор!

С этими словам старший лейтенант ГБ осторожно развернул холстину, в которую была тщательно замотана длинная металлическая конструкция, похожая на удочку.

– Товарищ майор, разрешите поинтересоваться, а поближе посмотреть можно? – взволнованно поправляя очки, спросил лейтенант.

– Не можно, а нужно, товарищ сапер. Тем более нужно, что Вы назначены в нашу батарею именно для испытания данного прибора ИС-1, который и держите сейчас в своих руках.

– А что это за прибор? – в глазах лейтенанта загорелся какой-то сумасшедший фанатический жадный блеск. Такой же блеск возник и в глазах шумно засопевшего за моим левым плечом обер-лейтенанта Ройзмана.

– Это электромагнитный детектор металлов!

– Никогда о таком не слышал! – экстатично воскликнул сапер.

– О нем никто и никогда еще не слышал… Вот, два дня тому назад товарищ Жданов вызвал в Смольный ряд видных ленинградских инженеров, в том числе группу преподавателей из Военной Академии связи. Спросил, кто у нас самый главный специалист по поиску мин? Через час мы подняли из нашего подвала, с Литейного, подследственного террориста, бывшего профессора Изюмова, японо-американского шпиона.

Тут товарищ Жданов всем и сообщил, что наши войска встретились с огромным количеством белофинских сюрпризов, как на больших дорогах, так даже и на проселках! После первых жертв красноармейцы стали гораздо осторожнее, и даже научились эти сюрпризы обезвреживать. Но… вражеских мин очень и очень много. Так что нужен прибор для их поиска. Террорист Изюмов подумал, посоветовался со своими вольными коллегами и решил, что сделать-то, конечно, в принципе, всё можно, но вот какой отпущен на это срок? Товарищ Жданов ответил: «Сутки». На что террорист Изюмов засмеялся и сказал, что это немыслимо. «Немыслимо, но сделать нужно. Русские, советские люди гибнут! Каждый час, каждую минуту!» – ответил ему товарищ Жданов. Тогда подследственный Изюмов глубоко задумался, потребовал дать ему бумагу и карандаш… Через час советский профессор товарищ Н.М. Изюмов уже грел паяльник в своей бывшей лаборатории, предварительно выбив пинком оттуда оклеветавшего его доцента Мишико Габунию. А еще через сутки устойчиво и надежно работающий прибор был у меня в руках! [55]55
  Воспоминания Мерецкова


[Закрыть]Так что принимайте, товарищ лейтенант, документацию, осваивайте прибор… об ответственности за соблюдение сугубой секретности Вас извещать не надо? Ага, я так и думал. Но на всякий случай повторю еще раз: прибор в руки врага попасть не ДОЛЖНЕН, в случае чего. Так же, как и вы сами… это понятно?

Юный сапер только молча показал Лацису вынутую из кармана двухсотграммовую толовую шашку, похожую на кусок хозяйственного мыла. При этом он уже вовсю листал написанное от руки карандашом техническое описание…

… – А вот нового сальника я и не привез! – печально развел руками Лацис. – В связи с тем, что нас исключили из Лиги Наций, «Дюпон» полностью прервал все контакты с нашим Наркомвнешторгом. Что любопытно, деньги за ранее оплаченные заказы лягушатники нам так и не вернули!

– Не удивительно! – резюмировал Вершинин. – Я этих тварей хорошо изучил! Как надо было Париж в четырнадцатом году спасать, так я для них был и «Camarade», и «Chevalier de Russie», а как стал нищий эмигрант, так сразу губы кривят: «Cochon de Russie»! Ну и хрен с ними, черномазыми ублюдками! Попросят у нас еще в голодный год хлебушка… Ну хоть с «Красного Треугольника» можно было бы что-то привезти? А то у нас ЗИП вообще пустой!

– Заезжал я и на «Треугольник» – печально махнул рукой чекист. – Там вообще полная жопа. За час до меня прикатили какие-то суровые люди в полувоенной форме и аккуратно замели всю их «контору» вплоть до уборщиц! Кто они такие, непонятно, но явно не наши… Теперь заводчане с нетерпением ждут прибытия с ближайшей «Красной Стрелой» инженеров и техников с подмосковной Баковки.(Известнейший в Совдепии и старейший завод резино-технических изделий. Известен главным образом своими изделиями № 1 (противогаз) и № 2 (презерватив). Прим. переводчика) Так что, скорого поступления детали не ждите. Будем воевать тем, что есть…

– Очень мы много навоюем тремя снарядами! – с отчаянием в голосе воскликнул я.

– Хоть с одним! – скрипнул зубами Лацис. – Сволочь, сволочь…Ведь мы еще на этапе строительства этих проклятых «миллионеров» (Бетонные укрепления постройки конца тридцатых годов, каждое стоимостью не ниже миллиона марок. Прим. переводчика) внедрили туда своих людей, которые как могли, вредили! То арматуру некондиционную поставим, то марку цемента занизим, а разницу положим в карман подрядчику! (А я знал, я знал! Я клеймил позором продажных политиканов! Прим. Редактора) А уж сколько демократических журналистов мы прикормили, чтобы они сливали нам через свободную прессу всю возможную информацию! (Гнусная клевета? Прим. Редактора)(Вот педерасты…прим. Переводчика) Мы предоставили подробнейшие альбомы со схемами и картами в штаб ЛенВО. И что? НИЧЕГО. Как слепые котята, наши славные комдивы тыкались в предполье, пока не уткнулись прямо лбом в Линию Маннергейма!

– И что? – с холодным профессиональным интересом спросил Вершинин.

– Ничего! Во время артподготовки белофинны перебрались поближе к проволочным заграждениям. Когда же наша дивизионная артиллерия ударила по проволоке, чтобы проделать проходы для красноармейцев, противник опять опять отошел в свои траншеи…Комкор Павлов, танк-к-кист, увидев это, решил, что это наша пехота ворвалась в траншеи и теперь наша артиллерия бьет по своим! Он связался с командовавшим штурмом Ворошиловым, Климент Ефремович, натурально, приказал прекратить артподготовку… Когда наши танки пошли вперед, белофинны пропустили их через себя, отрезав нашу пехоту! И устроили за танками в глубине своей обороны настоящую охоту.

– Гранаты? – резонно предположил опытный Вершинин.

– И даже бутылки с горючей смесью… Да это что. Наши артиллеристы, вскрыв с помощью разведки точное расположение ДОТов, вышли на прямую наводку. Стреляли 122-мм пушки А-19 и 203-мм гаубицы Б-4, правда, ММ (малой мощности).

– Результат? – коротко и четко, как хирург во время сложной операции, спросил комбат.

– Ни одного пробития. Одни отколы… (Вообще, напольная стенка «миллионеров» была рассчитана на гарантированное удержание пушечного 152-мм снаряда, а боевое покрытие – на удержание гаубичного или мортирного снаряда в девять дюймов. Выбраны эти калибры были потому, что по нашим дорогам орудия большей мощности к подобному ДОТу подвезти было просто нереально! Гаубичный снаряд восьмидюймового калибра теоретически, конечно, тоже мог бы проникнуть в укрепление через верхнее покрытие, но для этого в ДОТ надо было еще попасть! а сделать это в отлично примененное к местности сооружение, покрытое сверху валунами, среди которых росли специально высаженные деревья, русским было весьма непросто. Прим. переводчика.) Так что вся надежда на вас, товарищи! Надо хоть одного гада сковырнуть! Это очень важно, чтобы бойцы видели – врага, засевшего в укреплениях, можно бить!

… – Дальномера у нас нет, поэтому и говорить не о чем! – Вершинин был сух и деловит.

– Да на что мне дальномер? Я с помощью большого пальца дистанцию определю… или с помощью козырька фуражки! (Способ, утвержденный еще русским ГАУ. Прим. Переводчика).

– Не сомневаюсь в Ваших талантах, Владимир Иванович, но пристреливаться по НЗР (наблюдение знаков разрывов. Прим. Переводчика) нам не даст, в первую голову, наша же техника… так что поражать гада надо с первого выстрела! Так что дистанцию будем мерить короткой базой!

Параллактический метод измерения расстояний был разработан для русских артиллеристов еще в 1836 году астрономом Струве! А что Вы хотите? Известнейший автор учебника по теории вероятностей доцент Елена Сергеевна Вентцель носит звание старшего лейтенанта артиллерии. [56]56
  В 1939 году. И числится не в Красной Армии по линии ГАУ, а в кадрах НКВД.


[Закрыть]

Значит, делаем так. Под огнем противника измеряем два-три раза дирекционный угол на цель, не забывая про магнитное склонение. Потом под огнем же отмеряем от места расположения орудия сто метров под прибазисным углом 15–00 (девяносто градусов. Прим. переводчика) от направления на цель. Переносим туда буссоль и мерим два-три раза дирекционный угол на цель уже с нового места. Получился прямоугольный треугольник с известным углом места цели, и известной длиной одного катета. Осталось только найти длину второго, от цели до орудия… Задачка для шестого класса общеобразовательной школы второй ступени.

Все очень просто, если не считать того, что противник, офигев от такого авангардизма, будет выцеливать нас как фарфоровых уточек в тире… У меня на памяти за всю Великую войну было всего три таких прецедента. Во время которых были последовательно убиты все трое производивших эти измерения старших офицера…

 
… «По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,
Чтобы с боем взять Приморье
Белой Гвардии оплот…»
 

– меланхолично напевал я себе под нос, старательно отмеряя ручной рулеткой телефонный кабель. Чем точнее измерим короткую базу, тем меньше будет погрешность…

– А! Я эту песню отлично знаю и очень люблю! – комбат поднял голову от самодельного дощатого стола, за которым он приводил в порядок документацию («Главное, красиво отчитаться, господа! А то не ровен час, прибудет НОВЫЙ командир батареи и что он тогда скажет? Был-де покойный Вершинин полным разгильдяем-с! Стыдно.»).

– Что Вы её знаете, это не мудрено! Эту песню хор Александрова по радио часто исполняет. Но вот то, что Вы её любите, это как-то даже… – с изумлением покачал головой я.

– Конечно, люблю! Петрович, голубчик, не сочтите за труд – передайте-ка мне мою гитарку-с… Вот и славно. Да-с… Как там оно было-то, ага:

 
«Из Румынии походом
Шёл Дроздовский славный полк,
Для спасения народа
Исполняя тяжкий долг.
Генерал Дроздовский гордо
Шел с полком своим вперед!
Как герой, он верил твердо,
Что он Родину спасет!
Видел он, что Русь святая
Погибает под ярмом,
И, как свечка восковая,
Догорает с каждым днём.
Верил он – настанет время,
И опомнится народ,
И он сбросит свое бремя
И за нами в бой пойдет!
Много он ночей бессонных
И лишений выносил,
Но героев закаленных
Путь далекий не страшил.
Шли дроздовцы твёрдым шагом,
Враг под натиском бежал,
И с трёхцветным русским флагом
Славу полк себе стяжал!
Этих дней не стихнет слава,
Не замолкнет никогда,
Офицерские заставы
Занимали города!
Пусть вернёмся мы седые
От кровавого труда.
Над тобой взойдёт, Россия,
Солнце новое тогда!»
 

Вот, Владимир Иванович! И как же такую славную песню можно не любить? – резюмировал подполковник, отложив гитару.

– Да! Песня Ваша, действительно, славная… Только кажется мне, что кто-то из авторов ДРУГОГО варианта бессовестный плагиатор! (Автор совдеповских стихов Алымов, якобы автор музыки Александров. На самом деле, первоначальным источником вообще была «Песня сибирских стрелков»! Прим. Переводчика).

– Да бросьте Вы! Нашли из-за чего печалиться… Не надо, приятель, о песне тужить! Тем более, рано или поздно, кто-нибудь из молодых заинтересуется историей, найдет идентичные слова…Вспомнит нас, стариков…

– Извините, Александр Игнатьевич, вот Вы всё о себе говорите: старик, старик… А сколько Вам, простите, лет? – осторожно спросил я.

– Да мы с Петровичем одного поля ягоды… Ровесники!

Признание Вершинина меня просто поразило! Ну, я, конечно, понимал, что он малость меня постарше, но… Настолько старше! И как сравнить изработанного, худущего, с испитым лицом со впалыми серыми щеками Ивана Петровича и нашего бодрого, крепкого, молодцеватого, энергичного комбата…

– А это все потому, что Александр Игнатьевич за всю евонную жизнь ничего тяжелее ху… револьвера в руках не держал! – проворчал как бы себе под нос старшина.

– Нет, Иван Петрович! Это все от того, что я не курю-с, занимаюсь каждый день гимнастикой Мюллера и вообще веду регулярный, здоровый образ жизни!

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет! – мгновенно парировал Петрович.

– И кстати, о регулярности! Война войной, а обед по распорядку дня! Петрович, где там наш юный друг?

– Так што бегает кругами по полю, резвится… прячет свою мину, а потом снова находит!

– Генунг! Хватит ему бегать… Зовите всех к столу…

… Забавно все-таки наблюдать, как человек ест.

Вот Вершинин: подносит ложку ко рту изящно и красиво, как на великосветском рауте (хотя он родом из самого простого питерского служивого Отечеству люда; его дед вообще из нижних чинов всего только за каких-нибудь тридцать лет выслужил себе на погибельном Кавказе офицерские погоны).

Торопясь и обжигаясь, глотает пшенку с мясом новенький лейтенант, будто боясь, что сейчас её у него отнимут. Либо мало кормленный, либо по жизни такой торопыга.

По-бюргерски аккуратно и основательно, кажется, не просто ест, а именно что принимает необходимую организму пишу Ройзман, будто совершая предписанную герром доктором важную гигиеническую процедуру.

Мрачно уминает кашу Петрович, будто врага убивает…

Господи, что мне в голову ерунда какая-то всё лезет-то… Понятно что! Все, что попало… Стараешься думать про все, что угодно. Только не про завтрашний день. А что про него думать? Думай, не думай. Как уж будет, так уж и будет.

Убьют ведь меня завтра.

Ну и убьют.

Ну и…

И хер бы с ним.

– Товарищ лейтенант, еще кашки? – ласково, так, что мурашки по телу пробежали, холодно посверкивая стальным зубом, спросил старшина.

– Э-э-э… спасибо, я уж… сыт…

– А то съели бы еще, все равно выбрасывать…

– Петрович, угомонись… Скажите, Вас звать – то как?

– Саня… извините, лейтенант Петров! («Господи, опять Саня!»-грустно подумалось мне).

– Александр, а по батюшке…

– Иванович… но можно просто…

– Александр Иванович, а кем Вы до войны были?

– Студентом… Но вы не думайте! Я на курсах вневойсковой подготовки учился!

– А, на курсах… И долго?

– Три месяца, а затем в тюрьме сидел…