Текст книги "Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага."

Автор книги: Валерий Белоусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– Ну а ты?

– А чего я? Я барахольшиком николи не был, на что мне финские вещички? Мне дед говорил: подарунок завсегда без порток ходит. Я лучше своего добра наживу, а на чужом горе своего добра не сыщешь.

– Ну, это ладно, а если на дороге мина?

– Ай, я безглазый? С мины всегда проволочка торчит. Глаза разуй да под ноги смотри, и все дела…

– Да как же ты сам тогда подорвался-то?

– И на старуху бывает проруха. Пришли мы погреться в одну избу… Ничего, чистенько! Салфеточки там, беленькие. На столе радиво, машинка швейна, «Зингер». У моей бабы такая же… Печка топиться, голландка, с изразцами. А в углу, скажи ты – люлька, городская, с балясинками. А в ней малой надрывается, криком кричит… Голодный, чай! Где же, думаю, матка твоя, аль побили её? Эх, ты, сиротка моя горемычная… Скинул я в момент сидор, хлеба мигом нажевал, руки сначала погрел, подошел к колыбельки… Да… Только я малого на руки взял… Так тут и взрыв. Лейтенант потом баял, там нажимной взрыватель был, от разгрузки сработал…Ну, вот мне ноги и того, малость оторвало. Жаль, младенчика то я не сохранил… уж такой лопушок был, такой беленьк… аах-х-х-х…

– Сидор, эй, земеля, да ты чо?! Сидор…

– Не тревожь ты его, паря. Гангрена у него была. Вишь, наконец преставился, болезный…Долго же он терпел. Отмучился ныне. Спи спокойно, русский солдат. На остановке мы тебя вынем…

… Прибыв на товарный двор Финляндского вокзала, я нашел представителя линейного отдела НКВД и, что называется, доложился по команде. Прибывшие с Литейного товарищи все остальное взяли на себя: пушку на Кировский, раненых в рядом расположенную Военно-Медицинскую, бойцов в санпропускник и в казарму, меня в Кресты…

Где я был насильно: раздет, вымыт под душем, накормлен жидкой и горячей пищей, больно уколот в бедро и уложен спать.

Когда я очнулся на вторые сутки, то меня опять насильно потащили к врачу, который долго бил по коленке резиновым молоточком, колол иголками, рисовал на животе холодным стальным перышком какие-то витиеватые узоры. Оставив наконец меня в покое, но только после того, как отсыпал мне целую горсть каких-то пилюль, врач вручил мне толстенный блокнот и велел писать, что придет в голову… Разгружать, так сказать, психику…

Вот, пишу.

Наташин комсомольский билет, залитый бурой кровью, в отдел учащийся молодежи Кировского райкома я сдать так и не сумел. Потому что на двери висело объявление, простое и краткое: «Райком закрыт. Все ушли в Комсомольский лыжный батальон». На ступенях райкома сидела женщина средних лет, и тихо плакала:

– Васенька, Васенька… Куда же ты, родной… Ты же у меня совсем не умеешь ходить на лыжах…

Зашел в родную школу. Секретарша Сарра схватила меня за рукав, затащила в учительскую и долго плакала, осторожно гладя меня по плечу, повторяя:

– Володя, да ты же стал весь седой… Что же с тобой война проклятая сделала…

А директора уже я не застал: он ушел добровольцем в армию.

Дома у меня все хорошо. Анюта привычно, по доброму, по домашнему меня отругала, но делала это как-то вяло, без огонька… Поиграл с ребенком, оставил все деньги, которые выгреб из кармана, поцеловал жену и навсегда ушел из странно опустевшей, притихшей коммуналки.

Отметил странную особенность: кондукторы в ленинградском трамвае не брали с меня денег…

До отъезда на фронт жил в цеху, возле пушки. Спал на верстаке, где рядом на таких же верстаках спали слесаря, круглые сутки без отдыха ремонтировавшие наше орудие.

А потом в цех, в окружении холуев и прихлебателей, сияя орденами на перекрещенной ремнями груди, вошел рыжеватый, наглый, барственный комдив («Нос крючком, голова сучком, жопа ящичком».), по слухам, личный знакомый товарища Сталина, и предложил дальнейший цикл испытаний проводить в его Группе. По программе, видите ли, теперь надо было испытывать орудие возкой по пересеченной местности. А комдив собирался именно маршировать, быстро и энергически… По принципу: Пришел. Увидел. И … обосрался.

Вот так я и оказался в группе комдива Котова… Чтоб он сдох, БаринЪ.

… – «Финляндия – это иллюзия!», это не я сказал, а Леонид Андреев. – Тихий, стеснительный юноша вполне питерского, чисто интеллигентного вида задумчиво смотрел на проплывающие мимо приоткрытой вагонной двери тяжелые лапы елей… Вот это и называется, дежа вю! Было, было… Три недели назад мы вот так же ехали на фронт, и все тогда еще были живы…(«А что, мы сейчас не есть совсем живы?» – не очень грамотно строя в волнении фразу, спросил Ройзман. «Да успокойся ты, – утешил его мудрый Петрович. – Кое-кто еще и при жизни протух…»)

– Да, иллюзия… Но для русского художника она была иллюзией прекрасной. Финн для нас был чужим, но не враждебным, как тот же швед, к примеру… Скорее он был пушкинским «убогим чухонцем», серым, но честным, чистым, но бедным…

– Ага, бедные они…, – с ненавистью произнес я.

– Увы, они такие, какие есть! в коллективном сознании северян есть то, что можно назвать «северностью». Эта северность, по мнению одного нидерландского исследователя, проявляется в культурной идентичности, в менталитете. Повторяя Монтескье, ван Баак пишет, что холодный климат делает сердца сильными и храбрыми, а характеры – уверенными, откровенными и… до крайности жестокими и подозрительными. Однако, отметим, что финны веками жили рядом с русскими, заимствуя у них даже слова своего родного языка: от самых простых, серп – sirppi, сапоги – saapas, окно – akkuna, ложка – lusikka, лужа – luosa до самых важных, таких как, например грамота – raamattu или крест – risti… У простого финна никогда не было ненависти к русскому, русский не был для финна поработителем, злым надсмотрщиком… А вот русские всегда относились к финнам чуть снисходительно, несколько свысока… Потому что и страны-то таковой, Суоми, и в помине не было! Было Великое Княжество Финляндское, которое переходило из рук в руки, как разменная монета… Простому финну, как раз, это было абсолютно по kyrpä! А вот финская интеллигенция, испытывая комплекс национальной неполноценности, стала себе придумывать Великую Финляндию…

И интеллигентный юноша, покраснев, сказал нехорошее слово: – Дураки.

– А зовут-то Вас как? – осторожно спросил его я, уже с тоской предчувствую ответ.

– Александр Иванов… но можно, просто Саня…

… Дверь вагона резко распахнулась. Внизу, на рельсах, не доставая крохотной головенкой с выпученными от усердия глазами, стоял порученец комдива…

– Замполит где?! – фальцетом пропищал он.

Ройзман поднялся с нар, элегантно потянулся, поправил фуражку с высокой тульей:

– Я замполит!

– Успокойтесь, Исаак Абрамович, – положил ему руку на плечо подполковник Вершинин. – Он нас не видит…

– Почему это? – удивился немецкий комиссар…

– Да уж так! Полагаю, что нас видят только хорошие люди…, – пожал плечами русский офицер.

– Правда-правда! – подтвердил Петрович. – Уж как я в цеху не изгалялся перед мастером, ан нет! Не видит он меня и в упор, да и шабаш. Впрочем, он меня и при жизни-то не особо замечал… А вот только зашел я в шалман, как буфетчица Клава тут же налила мне стопарик беленькой, накрыла кусочком черного хлебушка… Душевно мы с ней посидели!

– Я замполит…, – стеснительно произнес новенький Саня.

– К Командующему Группы! – с пиететом и придыханием произнес штабной.

Да, Котов не мог назвать себя командиром корпуса… Потому что корпусное управление образовано не было. Более того, 163-я Стрелковая ему даже не была подчинена! Да что там. Она не была Котову и придана… Она его только поддерживала (понимающий штабные заморочки эту коллизию легко оценит)… И потому Котов с презрением ею вообще никак не управлял. В результате у нас был вовсе не корпус из двух дивизий, и не две дивизии, а дивизия и еще одна дивизия…

Вы понимаете, корпус не есть сумма силы двух дивизий, это сумма сил двух дивизий в квадрате! А у нас получился минус… Две системы снабжения, две системы линий связи… Да что там! И свою-то дивизию комдив сумел ИСКРОШИТЬ даже не на полки, а отдельные роты и батальоны, которые героически дрались сами по себе, как растопыренные пальцы. А белофинны били нас кулаком. Крепко сжатым кулаком.

– Знаете, Саня, а я с Вами пойду…, – подхватывая шинель, сказал я. – И не спорьте! Если бы Вас в политотдел вызывали, где у Вас свои, замполитовские дела, меня и не касающиеся, то вот Вам Бог, и скатертью дорожка…А Котов… короче, я с Вами!

– Очень обяжете…, – пролепетал Саня.

… В штабном жарко натопленном «международном» вагоне, который, надо полагать, раньше ходил как не в самой «Красной Стреле», за полированным столом сидел комдив, почему-то в полосатой матросской фуфайке (Её русские называют «тельняшкой». Очень эротично. Прим. Редактора) и командирской зимней фуражке.

Растопырив рыжие тараканьи усы, Котов грозно произнес:

– А-а-а, замполити-и-ик… Ты – то мне и нужен! Говорят, ты по фински малость понимаешь, а?

– Немножко понимаю. Я доцент факультета скандинавских языков…, – тихо ответил Саня. Вот это да! Я-то его за студента-старшекурсника принял…

– Ну, доцент, – усмехнулся Котов, – прочти, что тут написано, а? А то мы тут люди-то все простые, в гимназиях не обучались…

Саня взял со стола лист бумаги, внимательно его осмотрел:

– Написано по фински…

– От молодец, а? Выкрутился, доцент! А я-то, глупый, думал, что по китайски… Прочесть сможешь?

– А надо? – еще тише произнес замполит.

– Читай вслух! – по барски развалившись на диване, Котов откинулся на бархатную спинку. Предложить присесть нам он даже и не подумал…

– Да. Написано по фински. Но не финном, а скорее шведом. Причем человеком явно русскоязычным, который изучил финский язык уже в зрелом возрасте… Ну, сначала тут идут одни…э-э-э… диффамации…

– Чего идут? – удивился Котов.

– Ну, преамбула, нечто вроде: «Комдиву Котову, холощеному коту, аки лев рыкающему…»

– Читай суть! – сверкнул глазами Котов.

– Хорошо, читаю суть…Вот:

«Ты, тупая усатая… э-э-э… женский половой орган… не человек, а шаблон. Возьми нашего старорежимного сверхсрочнослужащего унтер-офицера – и это будет высший уровень твоего, Котов, военного и политического развития. Но между моим унтером и тобой, Котов, огромная разница! У старого унтера была сознательная любовь к Государю Императору, Царю – Батюшке, к России-Матушке, к Армии, своему Полку, такая же сознательная и деятельная любовь к своей роте, забота о людях своего взвода, была смелость, желание проявить инициативу и один только страх – не сплоховать бы! У тебя ничего этого нет, Котов. Ты какой-то автомат, а не человек, с вечной боязнью ответственности, с ограниченными казенными рамками мышления, с каким-то дико схоластическим понятием службы… Ты, как и все красные, боишься своих же подчиненных, вместо товарищества в вашей среде одни соревнования по доносам… Ты дурак, подлец и трус…»

– Хватит! – грозно распушив усы, взревел Котов. – Кто подписал?

– Подполковник Пааво Талвела, Оулу, 16 декабря 1939 года (Ничего не понимаю! В это самое время П. Талвела служил в Интендантстве, в Хельсинки… Или не в Интендантстве? Меня гложут смутные сомнения! Прим. Редактора).

– Ворвемся в Оулу, я этого мерзавца… его приведут ко мне, а я его ногой по морде, по морде! – сладострастно простонал комдив.

И они таки встретились, но не так, совсем не так…

… На станции, возле водокачки, трибунал судил бойца. Обвиняли красноармейца Горького в преступлении, предусмотренном пунктом «а» параграфа 14 статьи 193 УК…

– Гражданин обвиняемый, вам понятен смысл этой статьи? – грозно спросил председатель трибунала, пожилой военюрист второго ранга.

Красноармеец только печально покачал головой.

Председатель терпеливо пояснил:

– Ст.193 (14) УК РСФСР 1926 года гласит: «Противозаконное отчуждение, залог или передача в пользование выданных для временного или постоянного пользования предметов казенного обмундирования и снаряжения (промотание), умышленное уничтожение или повреждение этих предметов, равно нарушение правил их хранения, влечет за собой… короче, мало тебе, сынок, не покажется. Где твои сапоги?

Красноармеец только пожал плечами.

– Ты, рассукин сын, Присягу трудовому народу давал?

Красноармеец в ответ горестно вздохнул.

– Что Присяга говорит? «Всемерно беречь военное и народное имущество». Вот! Беречь! Эта обязанность относится, прежде всего, к имуществу, которое выдавалось военнослужащим во временное или постоянное пользовании при прохождении ими военной службы. Преступные отношения к этому имуществу образует специальный состав воинского преступления, предусмотренного данной статьей. Понятно?

– Про поезд я ничего не…

– Про какой поезд?! – грозно спросил военюрист.

– Ну, про состав…

– Ты что мне тут ваньку-то валяешь? Короче, учитывая военное положение, и то, что поезд… тьфу ты, состав… ладно. Могила готова?

– Погодите, товарищи…, – тихо и жалобно протянул политрук Саня. – Разрешите мне буквально два слова… Товарищ… Извините, гражданин красноармеец, ты что, струсил? Не хочешь в бой идти? Надеешься, что тебя босым в бой не пошлют?

– Товарищи…, – всхлипнул красноармеец, вытирая с лица злые слезы. – Да вы что, милые вы мои? Да что вы такое говорите-то? Самим-то не стыдно? Да я босиком пойду, мне-то что!

– А сапоги твои где? Пропил, что ли? – грозно сдвинул брови военюрист.

– Мы этим не балуемся! – солидно пробасил Горький, сдвинув белесые брови. – А сапоги я матке отдал…

– Какой еще…

– Да моей. Она тут прибегала, с Лав-Озера, тут недалеко, полсотни верст… Меня увидала, говорит, скидай сапоги, дай для младшеньких обувку, а то им весной в школу бегать не в чем…Нас-то оглоедов, у ней пятеро.

– Вот дела! А ты как же сам, без сапог-то?

– Да на што они мне, брезентовы? Я вон куль рогожный расплел, а кочедык у меня завсегда с собой в сидоре… В чунях, оно куда способней. До обеда уж и сплел бы, коли б вы меня зря не дергали…

– Товарищи военный трибунал, мне кажется, товарищ боец не врет! – тихо и деликатно, но твердо сказал политрук Саня. – Прошу вас его строго не судить! Я лично беру его на поруки…

И дали бойцу Горькому десять лет, с отсрочкой исполнения приговора до конца боевых действий.

И когда нас первый раз прижали белофинны, и политрук Саня в рост, не кланяясь, ходил под пулями, только лишь поминутно наклоняясь над зарывшимися в снег бойцами, осторожно трогая их за плечо и говоря им тихо, деликатно: «Товарищ боец! Пожалуйста, будьте так любезны, встаньте…Надо встать!» красноармеец Горький первый встал на его призыв…

Я потом видел красноармейца Горького. Лежит на обочине, такой маленький и щуплый … шапка в сторону отлетела, руки в стороны раскинул. На ногах самодельные, аккуратно сплетенные лапти.

… – Ты что, тупо-о-о-ой? – комдив Котов, на глазах всех собранных командиров частей (я присутствую, как командир отдельной батареи) стучит согнутым пальцем по высокому лбу начинающего лысеть полковника. – Я тебя еще раз спрашиваю, ты тупой, да?

Однако Котову совершенно не интересен ответ бледнеющего (кроме багровых пятен на скулах) начальника штаба дивизии. Он, ядовито ухмыляясь, пошло посверкивая золотым зубом, как привокзальная чикса («С Вашего позволения, все-таки шикса. Это раз, а во-вторых, любая, даже самая дешевая девушка после сравнения её с Котовым убилась бы головой об стену!» – поправляет меня дотошный Ройзман) поворачивается к опозоренному полковнику спиной. Вразвалочку, по-кавалерийски косолапя и загребая снег серебряными шпорами, подходит к позолоченному креслу, стоящему на расстеленном прямо на снегу мохнатом ковре. Садится, закинув ногу на ногу, начинает с прищуром рассматривать нас, стоящих перед ним по стойке смирно.

Потом продолжает, но так, будто презрительно сплевывает слова через губу:

– Какая еще там головная походная застава? Какая там боковая? Я Котов! Ты меня понял, дурачок? Повторю по буквам: К-О-Т-О-В. Меня вся Красная Армия, да что там… меня вся Европа знает! Все враги трепещут одного моего имени! Бело-Финны от меня просто бегут… И правильно делают! Потому что Котов шутить не любит! Котов пройдет по белякам карфагеном! («Что он сделает? – переспрашивает тугоухий артиллерист Петрович. – Автогеном пройдет? Это, действительно круто!») Котов – краса и гордость Страны Советов! Вот, посмотри, – и комдив гордо выпятил грудь – у меня два! ДВА! Ордена Красного Знамени! («А вот у кого он второй орден украл? – задумчиво произнес Лацис. – Вот внимательно присмотритесь: на втором по счету Ордене снизу должна быть белая планочка, а на ней цифра 2, или 3, или, как у Семена Михайловича, 4… А у Котова висят два ОДИНАКОВЫХ ордена? Интересное кино?») А у тебя, гляжу, воблый ты глаз, даже медальки «XX лет РККА» нет? У тебя вообще орденишко-то хоть один есть? А? Завалященький самый, за лизание задниц? – глумясь, продолжал комдив.

– Есть. – очень скромно сказал полковник. – У меня есть Императорский Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия Четвертой степени…

– Ах, имера-а-а-а-торский…, – протянул Котов. – Так, значит, по царским временам тоскуем, ваше благородие, а? А вот мы ваших благородиев в дугу гнули, да-а-а-а…. И тебя я, воблый ты глаз, тоже в дугу согну… Вот сейчас встанешь ты, кавалер, отличивший себя в бою особливым мужественным поступком, по присяге, чести и долгу своему, на колени! И мне, красному герою, будешь сапоги целовать!

– Нет. – тихо и непреклонно произнес начальник штаба.

– Ась, не слы-ы-ышу? – шутовски приставив ладонь к уху, переспросил Котов.

– Я могу встать на колени и поцеловать. Только Боевое Знамя. – совершенно спокойно, даже как-то равнодушно сказал полковник. («Хорошо сказал.» – отметил подполковник Вершинин.)

– Вот тварь! – удивленно произнес Котов, когда уродливый, пучеглазый карлик-порученец Медведко вытаскивал, подпрыгивая от желания угодить комдиву, оружие из кобуры теперь уже видимо, бывшего полковника. – Все вы тут твари! Иду я тут к своему салон-вагону, вижу, один боец вовсе без сапог, сидит, лапти плетет. Я его по матушке, а он меня – по моей… Расстреляли уже, поди, мерзавца! И этого тоже, тоже… В трибунал его, сволочь белогвардейскую… Расстрелять! А вы все, что стоите? Бегом в подразделения! И вперед, вперед, только вперед! Иначе… Всех в трибунал!

– А что, ребятки…, – задумчиво протянул Петрович. – Гляжу это я на энтого дурака, и сдается мне вот что. Ты, Иваныч, конечно, не расстраивайся шибко, но… Думается мне, что пора и вам с нашим новым Саней потихоньку собираться.

– Да! – поддержал его комбат. – А не провести ли внеочередную санитарную обработку личного состава? Белье бы надо Вам чистое одеть…

– Верно, верно…, – отметил комиссар Ройзман. – Камрады будут довольны! Тем более, что время у Вас на это есть…

Действительно, колоссальная пробка, стремительно образовавшаяся на шоссе, где в четыре ряда встали насмерть танки, машины, пушки, тягачи «Комсомолец» с брезентовыми тентами в виде острокрыших домиков над сиденьями для расчета позволяла не только попариться в бане, а даже её и построить!

Наши батарейцы мигом разбили палатку, накалили в костре гранитных валунов, закатили их под брезентовый полог, принесли кипяточку, плеснули… Зашипело, обдало горячим паром…

Самым последним, в уже остывшей бане, мылся наш стеснительный политрук Саня. Стеснение его происходило от синей татуировки на узкой и впалой груди, которую он, как Бернадот, ужасно стыдился. (У Бернадота, бывшего революционного наполеоновского генерала, ставший шведским королем, было наколото «Смерть королям!» А у филолога Иванова – Vae! [87]87
  Бля! (лат)


[Закрыть]– коротко и непонятно.)

Бойцы надели чистое белье, и на душе у многих хотя бы в этот вечер стало спокойнее…

Ночью к штабной колонне, замершей в мертвой пробке, неслышимые за рокотом моторов, которые невозможно было заглушить, чтобы не заморозить двигатели, первый раз подползли белофинны, зарезали часовых и забросали штабные фургоны гранатами…

Комдив Котов не пострадал.»)

Запись чернилами, почерком Юсси:

Впервые за все время моего печального знакомства с Талвелой я увидел его таким.

Я видел его всяким: сосредоточенным, задумчиво склонившимся над картой; печальным и грустным в те редкие минуты, когда, как ему казалось, его никто не видит; улыбающимся своей особенно ласковой и доброй улыбкой, от которой на душе у видящего её становится жутко и мерзко…

Но сейчас подполковник выглядел настолько непривычно, что я просто диву давался!

На лице Пааво как-то блудливо гуляла неуверенно-трусливая подленькая улыбочка, как у скользкого привокзального сутенера. Наш грозный командир угодливо сгибался в полупоклоне, мелко семенил, сопровождая чванного, надутого типа, похожего на напыщенного, страдающего геморроем педераста. (Ну вот, опять. От чего не написать просто: напыщенного? Прим. Редактора).

– Вот, разрешите вам представить, господин…

– Виккерс! Он может называть меня господин Виккерс, дружище…, – не вынимая из уголка губ ароматную сигару, пробормотал незнакомец. Ничего дружелюбного в слове «дружище» я не услыхал.

– Слушаюсь! Господин Виккерс, разрешите вам представить нашего лучшего, самого отважного и толкового офицера, капитана Суомолайнена!

– То, что он лучший, так это и понятно… За свои деньги, дружище, я имею право требовать только высший сорт! Но… зачем так сложно? Суомо… это долго и неудобно! Я, любезный, буду звать вас Финн! Вам это понятно?

– Не понимаю, господин Виккерс, зачем вам вообще меня куда-то звать? – окрысился на незнакомца я. – Я вот он, стою перед вами… пока! А засим, разрешите откланяться, служба-с…

– Э, Юсси, постой, горячий финский парень…, – зашептал мне на ухо подполковник, крепко ухватив меня за локоток. – Брат, выручай, а? Это не просто господин, а ого-го какой господин! представитель наших доблестных союзников…

– Да шел бы он лесом? Фамилия ему моя не нравится, скажите пожалуйста? («Будто она мне нравится!» – про себя добавил я.)

– Ну ты понимаешь, большая политика… Сам Барон просил! – поднял Пааво вверх указательный палец.

– А! Ну, если сам Барон… а что просил-то?

– Да как обычно! Оказать всемерное содействие…, – пожал плечами подполковник. – Так что ты с сего числа поступаешь во временное распоряжение господина бригад… господина Виккерса.

– Слушаюсь. А что этому недо-генералу вообще нужно? Надеюсь, в круг его интересов входит только обычный деловой туризм военно-прикладного характера? ну, там, пострелять по русским фазанам, потом выпить рюмочку самогона и посетить сауну?

– Ах если бы! Тогда бы я тебя и не беспокоил… Его интересует русская Aavetykki.

– О! это очень просто… Надо только притащить поближе к motti что-нибудь из оставшейся нашей тяжелой артиллерии, малость пострелять… Если у русских еще остались снаряды, то, думаю, они его удовольствие немедленно удовлетворят.

– Ты не понял. Господину Виккерсу нужна сама Пушка-призрак, желательно исправная и со всей документацией.

– А Kotov ему не нужен? Исправный, с небольшим пробегом… В отличном состоянии!

– Нет, ему нужна только пушка… причем именно эта. На любые иные варианты чертов Виккерс не согласен.

– Вот дела? Да что же, я ему её перекуплю, что ли?

– Юсси, ты гений! Ведь это же нормальный, цивилизованный вариант?…

… Держа в дрожащей руке самодельный белый флаг, я медленно, стараясь не делать резких движений, приближался к дороге.

На ней, засыпанные снегом, стояли колонной замершие без топлива русские Vickers-vaunu, [88]88
  Т-26


[Закрыть]развернувшие свои оставшиеся без снарядов пушки в сторону опушки леса; рядом с распахнутыми печально дверцами замер грузовик, в кузове которого бессильно задрал вверх стволы зенитный пулемет, а вокруг него из-под снежка желто поблескивали целые курганы стрелянных гильз; у морды убитой лошади лежит сломанная гитара (а у лошадки сзади уже вырезано пол туши…конину, что ли, они тут едят? Фу, какая гадость… [89]89
  Финны, я имею в виду, настоящие, а не такие, как Юсси – тоже едят конину.


[Закрыть])

Между машинами виднелись снеговые ямы, закрытые сверху на манер шалашей жердями и еловыми лапами. Из этих ям смотрели на меня почерневшие от усталости, обмороженные юные лица русских солдат.

Мне навстречу вышел худой, очень молодой русский офицер, на рукаве шинели которого была нашита красная звезда:

– Политрук Иванов! Вижу, Вы собираетесь нам сдаться? – на прекрасном финском языке нагло спросил меня он.

Я аж от неожиданности оторопел…

– Да вроде нет… это Я хотел вам предложить…

– Переговоры закончены. Нам это не интересно! – сухо промолвил Иванов.

– Нет, нет… погодите…, – невнятно забормотал я, переходя на русский. – Вы не поняли! Мы предлагаем вам почетно, с оружием и знаменем в руках, уйти к своим! Но всю тяжелую технику вы нам оставите, в исправном, разумеется, состоянии…

– А всю техническую документацию на эту технику Вам часом не оставить? – с интересом спросил меня политрук.

– Да, да! Конечно, оставить! И если кто-либо из технических специалистов захочет… ну, вы меня понимаете… то мы…

– Бочка варенья и корзина печенья! На меньшее я не соглашусь. – Твердо и совершенно серьезно вполголоса сообщил Иванов.

– Что? А, шутка… ну да, конечно, мы готовы снабдить вас продуктами на дорогу, теплой одеждой и…да! Мы вам денег дадим!

– Ух ты! – обрадовался политрук. – Настоящих?

– Конечно, настоящих! Хотите, финскими марками, хотите, мы заплатим вам иной валютой…

– Валютой, это очень хорошо! А непальские пайсы у вас есть? – с энтузиазмом потер руки русский.

– Чего? – не понял я.

– Ну, монеты такие, квадратные! С дыркой посредине.

– Зачем с дыркой?

– Видимо, чтобы деньги в связки вязать? – предположил Иванов.

– Нет, пайсов нет… но зато есть фунты стерлингов!

– Очень жалко! Но фунты стерлингов у меня в коллекции уже, конечно, имеются. Так что гибнет наша коммерция…

– Не понял?

– Да чего тут не понять-то! Суккси виттуун …, [90]90
  Никогда так не говорите. Финны очень обижаются и плача, убегают.


[Закрыть]– и политрук мило покраснел.

Одного я так и не понял: но почему ТУДА мне надо обязательно ехать на лыжах? Это что, у него такой юмор, что ли?

Запись расплывшимся карандашом

(«– Раненые умирают., – тяжело вздохнул политрук Саня. – Может, мы попробуем как-нибудь с белыми договориться, чтобы они их пропустили, а? Гаагская конвенция… как же там? Стороны обязаны обеспечить защиту, уход и гуманное обращение с ранеными и больными военнослужащими неприятельских армий, а также обеспечить покровительство и защиту санитарным формированиям (транспортам, госпиталям и санитарным отрядам), бомбардировка и обстрел которых категорически запрещается. Лица, входящие в состав санитарных формирований, при захвате противником, не являясь военнопленными, должны пользоваться обращением не менее благоприятным, чем последние, и должны быть немедленно отпущены, как только это позволят обстоятельства…, – наизусть процитировал начитанный политрук Иванов.

– Угу., – мрачно ответил ему я.

– Да уж., – не менее мрачно согласился он.

Тускло коптил кусок телефонного провода, освещая наши осунувшиеся лица… Сегодня каждому выдали по небольшому куску жесткой вареной конины… и все. Потому что перебои с продуктами начались еще задолго до того, как нас тут в котел зажали.

«Эх, Ройзман, где твои крабы?» – печально подумал я. И тут же вспомнил сваленные под откос сизые бараньи туши, которые лениво клевали обожравшиеся вороны.

Кстати, конина тоже стремительно заканчивалась. Дивизия – то у нас не простая, а механизированная! Лошадей совсем мало, и то, в полевом банно-прачечном отряде…

День, максимум два… и есть станет совсем нечего. Бойцы потихоньку начали варить кожаные ремни. А в штабе у Котова уже давно закончилась икра и ананасы… да, всем сейчас тяжело.»)

Перехваченная радиограмма красных:

«Положение тяжелое, помогите всеми средствами. Путь отхода отрезан, пробиться не могу. Сообщите, когда и будет ли помощь.

Котов, Пархоменко»

Ответная радиограмма № 0103.

«Положение на Важенваарской дороге остается по – прежнему тяжелым. Дорога завалена. Восточная группа, в том числе полк НКВД, пробиться к вам не может. На первом километре от госграницы идет бой. С нашей стороны введена артиллерия и одна стрелковая рота. На автомашинах перебрасываются пограничники. Но на пятом километре противником взорван мост. Авиация боевые вылеты не производила, прогноз погоды на ночь и на завтра плохой. На ваш вопрос: оставить матчасть и пробиваться, Военный Совет санкции дать не может без разрешения Ставки.

Чуйков, Фурт»

Запись расплывающимся карандашом на полях.

«… Они опять пришли под утро, когда истомленные бойцы пытались забыться от голода и холода тревожным сном. Вокруг нас началась ожесточенная, накатывающаяся волнами стрельба. Стреляли из «Суоми», выпуская буквально тучи пуль, до истощения круглых магазинов… Они хотели прижать нас к снегу, запугать, подавить… Но навстречу медленно-медленно летящих к нам оранжевым жучкам трассирующих пуль редко, расчетливо, считая последние патроны, хлопали карабины наших.

– Ну что, пора? – спросил меня Петрович, с усмешкой вглядывающийся в накатывающуюся на нас воющую волну. – Не сдюжить нашим иначе.

– Так тому и быть! – и я ударил по спусковому рычагу….

«Наташа» немедленно выбросила из склоненного вниз ствола облако раскаленных добела газов. Увы, снарядов у нас давно не было! А вот заряды еще оставались…

Белофиннам хватило. Воющий, но уже жалобно, клубок человеческих тел, некоторые из которых были охвачены языками пламени, покатился назад, к опушке леса… А это кто тут возле левой гусеницы пришипился?

Я соскочил на снег, выхватывая из-за пазухи пистолет. Но скорчившаяся на снегу фигурка так жалобно закрыла лицо руками…

Моя рука с пистолетом опустилась сама собой…

В этот миг из-за рваных туч вдруг проглянул кусочек луны. Лицо белофинна было залито черной кровью. Э, да он ранен… Ну и пошел к черту.

Схватив белофинна за предплечье, я сорвал с него полевую сумку, развернул его лицом к лесу и дал смачного пинка…

… В сумке нашел интересный дневник, писано по-русски!

Читаю по диагонали.

Ах, вот оно что… им нужна «Наташа»! Нет, они её не получат…

– Взорвать. – Твердо сказал Вершинин.

– Все равно… как представлю, что эти финские вши лазать будут по её мертвому телу…, – сокрушенно сказал Саня Широкорад.

– Озеро тут есть! Глубокое, ледникового происхождения! – предложил политрук Саня. («Саня, ты что, уже тоже… – Командир, веришь, я сам пока ещё не пойму! Ранило меня, сознания уж нет… Однако… Видно по всему, что к утру околею!»)

– Да как же мы её в озеро-то запихнем? У берега мелко, а до середины не добраться, лед просто не выдержит! – разумно возразил Лацис.

– А мы до середины озера лед наморозим…, – предложил Саня – сапер.

… Разливая, часто и на себя, батарейцы из последних сил черпали и черпали брезентовыми ведрами черную воду. Мороз схватывал её на лету, так, что наши шинели превращались в ледяные панцири…

… Лед трещал, стонал, гнулся, расходясь зловещими трещинами… Но тягач все полз, полз… под гусеницы подкладывали доски, ветки, оторванные борта с машин… Лишь бы только добраться до вырубленной проруби, там, где мы мерили глубину…