Текст книги "Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага."

Автор книги: Валерий Белоусов

– А я?

– Ну, и Вы… тоже. Главным образом, я же вижу! И потом… Вам в Вашей школе просто тесно! Делать Вам там, кроме как старшеклассниц щупать, откровенно нечего, я ведь прав?

– Да с чего Вы взяли, что я кого-то там щупаю? – фарисейски возмутился я. – Что это за наветы? («Честно говоря, только раз и было, что на первомайской демонстрации. Мы физкультурную композицию изображали, когда по площади Урицкого проходили. И вот, перед трибуной, помог я Наташе к себе на плечи залезть, а рука моя сама собой как-то и… Но ведь она об этом вроде ничего никому не говорила, даже мне! Только при виде меня несколько дней подряд прыскала от смеха и слегка краснела…»)

– НКВД все знает! – поднял вверх указательный палец Арвид Янович. – Мы же не в укор Вам. Ну, щупаете себе и щупайте, педагог Вы наш. Фактически Песталоцци. Ведь по доброму же согласию все происходит, разве нет? Девушки от этого только пышнее становятся, да и где, как не в родной школе, им учиться?… Я не про то… Вы как, осматриваетесь у нас потихоньку?

– Вот именно, что слишком потихоньку… Очень сложное орудие. Очень.

– Ничего, заводские Вам помогут. Тот же Петрович, например…

– Кстати о Петровиче… Как его фамилия? – достал я из нагрудного кармана записную книжку.

– Петрович! Вернее, ПЕтрович. Просто все так привыкли его называть… из сербов он!

– Гляжу, он из бывших флотских?

– Не просто из флотских! Он с самого «Варяга»!

– Да сколько же ему тогда лет?

– Сорок восемь годков.

– Ничего не понимаю…, – пожал плечами я.

– Да что тут понимать! Шел русский крейсер на Дальний Восток, и в одном порту сердобольный боцман подобрал бездомного мальчишку…Зачислили в юнги. Так он и на войну попал. Вы не сомневайтесь, артиллерист Петрович от бога! Правда, есть у него одна русская болезнь…

– Пьет?

– Как лошадь. Так что Вы уж с ним там построже… теперь детали.

(Далее в рукописи, которая представляет собой блокнот в твердом коленкоровом переплете, изрядно запачканном кровью автора, вырваны несколько страниц. Вообще, неизвестный автор тщательно вымарывает все, что касается конкретики использования или технических аспектов вооружения. Однако, господам читателям все же, полагаю, будет интересно познакомиться с тем видом оружия, о котором идет речь. Тем более, в дальнейшем в тексте обязательно встретятся моменты, которые могут показаться невероятными, если не знать их фактической подоплеки.

Прежде всего, по мнению наших консультантов из Сикрет Интеллидженс Сервис (это такая консультационная гражданская служба Правительства Его Величества), речь идет о так называемой «турецкой» пушке.

Это орудие под индексом «21-см (точнее, 210,9 – мм) тяжелая пушка V [31]31
  Фау, от слова Вундерваффе.


[Закрыть]» разрабатывалась фирмой «Шкода» для Турции. Орудие было полустационарное, стрельба производилась с основания, зарытого в грунт. Перевод в боевое положение занимал шесть часов. Система перевозилась на трех повозках: ствол, верхний лафет, основание. Весило оно в сборе 38 тонн, тормоз отката гидравлический, накатник гидропневматический. Дальность стрельбы осколочно-фугасной гранатой весом 135 Кг при полном заряде 36.5 Кг и начальной скорости снаряда 800 мсек составляла около 30 километров. Всего было изготовлено три орудия и 4200 снарядов.

Однако в Турцию изготовленные (и кстати сказать, полностью оплаченные!) пушки V так и не попали.

Какими-то неведомыми путями эшелон с пушками свернул в Болгарии с магистрали и исчез в тупиках пограничной с Турцией сортировочной станции Свиленград. Как и каким образом исчезнувший «влак» оказался сначала в Румынии, а потом в Санкт-Петербурге, осталось загадкой. Надо полагать, без происков зловещего НКВД здесь не обошлось.

Русские в значительной степени модернизировали орудие. Теперь оно получило гусеничный лафет высокой проходимости, что говорит об яростной агрессивности Советов. Ведь миролюбивой Турции требовалось полустационарное орудие исключительно для обороны своей страны (или у турок просто не было мощных тягачей для перевозки пушки в сборе. прим. переводчика).

Начальная скорость снаряда увеличилась до 905 мсек и табличная дальность стрельбы при максимальном заряде нитроглицеринового пороха достигла 33 900 ярдов.

Русские разработали для этого орудия несколько видов боеприпасов: фугасная граната (с весом ВВ 21, 7 Кг), бетонобойный каморный снаряд (с зарядом ВВ в 8.2 Кг) и бетонобойный цельнокорпусный трассирующий снаряд, представляющий собой стальную болванку весом 135 Кг.

Угол вертикальной наводки увеличился с 45 до 50 градусов, а вот угол горизонтальной наводки вместо 360 градусов на вкопанном в землю основании на гусеничном лафете составил всего лишь 17 градусов. Габариты орудия (14.9 ярдовх3.27 ярдах2.76 ярда) не изменились, а вот вес уменьшился на одну тонну, что не может не говорить о тщательности конструкторской проработки проекта модернизации.

Тягач «Коминтерн» производства Харьковского паровозостроительного завода, с дизельным двигателем 131 л.с. и запасом хода 170 километров буксировал орудие со скоростью 15 кмчас.

Так же для буксировки орудия мог использоваться тяжелый танковый тягач «Ворошиловец», однако у нас нет данных об его применении для этой цели.

Что касается боевого применения орудия, то мы полагаем, что были описаны некоторые конкретные боевые эпизоды, трудно лоцируемые по месту и времени происходившего. Прим. Редактора)

14

 
«Сосняком по откосам кудрявится
Пограничный скупой кругозор.
Принимай нас, Суоми – красавица,
В ожерелье прозрачных озёр!
Ломят танки широкие просеки,
Самолёты кружат в облаках,
Невысокое солнышко осени
Зажигает огни на штыках.
Мы привыкли брататься с победами
И опять мы проносим в бою
По дорогам, исхоженным дедами,
Краснозвёздную славу свою.
Много лжи в эти годы наверчено,
Чтоб запутать финляндский народ.
Раскрывайте ж теперь нам доверчиво
Половинки широких ворот!
Ни шутам, ни писакам юродивым
Больше ваших сердец не смутить.
Отнимали не раз вашу родину —
Мы приходим её возвратить.
Мы приходим помочь вам расправиться,
Расплатиться с лихвой за позор.
Принимай нас, Суоми – красавица,
В ожерелье прозрачных озёр!» [32]32
  http://www.youtube.com/watch?v=M3ceirr5kkk&feature=related


[Закрыть]
 

(В переводе на человеческий язык этот бред собачий коммунистических мерзавцев братьев Покрасс звучит так:

 
Männiköt jyrkänteillä kihartuvat,
Rajan näköpiiri kapea.
Ota meidät vastaan, Suomi-kaunotar,
Kirkkaiden järvien koristama.
Panssarit jyräävät metsään leveitä aukkoja,
Lentokoneet lentävät pilvien yllä,
Syksyn apea aurinko
Sytyttää tulen pistimiin.
 

и проч. Думаю, что нет необходимости приводить весь этот текст. Прим. переводчика.)

(Какая мерзость! Прим. Редактора).

Протяжная, напевная, как распевы «Калевалы» песня проникновенно звучала из репродукторов грузового двора Финляндского вокзала. Однако над Выборгской стороной вовсе не играло солнышко, хоть бы и невысокое… Из черного неба валились хлопья снега, и ложились белым пушистым саваном на полуциркульное здание паровозного депо, на веер путей, уходящих во тьму, на крышу пересыльной тюрьмы на улице Лебедева, на голые верхушки старинных тополей во дворе Военно-Медицинской академии. Из-под трамвайной дуги «шестерочки», со звоном уходившей на поворотный круг, с треском сыпались синие искры…

– А все же, Александр Игнатьевич, – спросил я Вершинина, – зачем же мы так поздно начинаем? Под самую зиму-то? Ведь, вот, и песня, надо полагать, писалась не просто так, а к определенной дате…

– Н-ну, коллега, мне думается, что международные обстоятельства так сложились! Мнится мне, старичку, [33]33
  Сорока восьми лет


[Закрыть]что у наших английских да французских заклятых друзей скоро будет чем и без Финляндии усердно заняться! (Так и вышло. прим. переводчика) А потом, чем Вам зима плоха? Вот, Шувалов да Барклай де Толли в тридцатиградусный мороз во времена оны по льду Ботнический залив форсировали… аж в самую Швецию вперлись! Нет, зимой хорошо. Все озера, все болота подо льдом… И вот еще плюс – зимой комарья нет! Ведь я же помню Карельский. Бывал в этих краях, на даче… Там этих кровопийцев летучих – ух! До смерти загрызут…

Перед моими глазами мгновенно встало багрово-синие, распухшее как футбольный мяч лицо когда-то дерзкого и несгибаемого поручика Щетинина. Обнаженный, привязанный безжалостными вертухаями к двум хилым, кривым плакучим березкам, казнимый поручик слепо мотал головой, прикусив окровавленными зубами серый кончик высунутого из вывернутых, цветом сырого мяса, губ… Над головой когда-то непокорного узника неподвижно стоял черный комариный столб, из недр которого выходило низкое гудение, как от трансформаторной будки. На его груди, животе, бедрах недвижимо сидели разбухшие от крови оводы, поминутно отваливающиеся, на смену которым тут же садились другие…Щетинин хрипло, со стоном дышал, с мокрым хлюпаньем захватывая в окровавленные ноздри черную кровососущую мошку. Из угла его искаженного нечеловеческой мукой рта тяжко вытекала черная густая, как патока, слюна, стекая на сизую от кровоподтеков грудь. А из мертвых, белесых, закатанных под лоб глаз пока еще живого человека медленно, медленно, безостановочно катились кровавые слезы…

– Да, господин подполковник, вы себе даже не представляете, как они загрызут…

– Ну, что, товарищи, скоро отправляемся? – к нам неслышно подошел похожий на сияющую и хрупкую новогоднюю игрушку инженер Саня. На его цыплячьей груди теснились: привинченный [34]34
  В отличие от значка на булавке – военного образца.


[Закрыть]комсомольский значок, значок МОПР, «Отличник ОСОАВИАХИМ», «Будь готов к воздушно-химической обороне», «Ворошиловский стрелок», «Донор СССР»… Значка «Друг детей» я у него однако не заметил, видимо, чисто по невнимательности.

– Да пока еще темна вода в облацех! – наморщил лоб Вершинин. – А вот, кстати, и наш Кербер [35]35
  Цербер


[Закрыть]одноглавый идет! И ведет за собой некое забавное чучелко!

Действительно, товарищ Лацис вел за собою странную фигуру, одетую в тонкое пальто мышиного цвета с воротником из какого-то подозрительного меха, не иначе, кошачьего. На голове фигуры возвышалась незнакомой формы фуражка с высокой тульей, а уши странного гостя прикрывали черные вязаные наушники. Которые, надо сказать, помогали мало! Ибо из-под них все равно высовывались петлястые, красные уши. Дополняла великолепие прозрачная сопля, чудом удерживающаяся на кончике огромного носа…

– Здравствуйте, товарищи! Разрешите вам представить вашего нового товарища, представителя дружественной нам германской армии! Будет у нас военным наблюдателем…

Фигура четко пристукнула каблуками лакированных штиблет:

– Обер-лейтенант Исаак Ройзман, честь имею!

– Э-э-э, но Вы, случайно, часом не… э-э-э… еврей? – потрясенно спросил немца Вершинин.

– Совершенно случайно! А ви, я дико извиняюсь, таки шо, будете антисемит? – свирепо шмыгнув носом, чисто национально ответил вопросом на вопрос обер-лейтенант.

– Нет, я… э-э-э… но это так… это как-то даже странно! – недобро сверкнул глазом наш старый жидоед.

– Вы ведь из фашисткой Германии! – пришел я на выручку подполковнику. – У вас ведь там, дома, фашистские законы… а Вы вдруг офицер?

– Ну, ежели ви говорите за те позорные Нюрнбергские законы, то особым декретом канцлера Геринга они давно признаны извращением партийной линии. А потом, у нас Германия не фашистская, а национально-социалистическая. Фашисты, как наиболее прогрессивная часть рабочего класса, пришли к власти в Италии! Ви, я дико извиняюсь, усе попутали!

– Но как же… ведь у вас там эсесовцы?

– Ну таки и шо, што эсесовцы? Те эсесманы занимаются своим прямым делом: распространяют партийные листовки и добровольно-принудительно подписывают народ на «Фелькишер Беобахтер»! (как это и было в 1925 году. прим. переводчика).

– И что же, у вас, может, и концлагерей нет? – ядовито осведомился я.

– А ви шо скажите, что если их таки и есть у нас, так их нет и у вас? – остро, по-заграничному, отбрехался Ройзман. (Вот оно, звериное сходство диктаторских тоталитарных режимов! Прим. Редактора) (Ну, ведь и у нас для «политиков» концлагеря есть. Например, концентрационный лагерь «Миэхиккеля». прим. переводчика).

– Брэк, горячие парни! – взмахнул рукой Лацис. – Давайте-ка по вагонам! А к Вам, Валерий Иванович, вон, у забора…посетитель!

Действительно, у высокого решетчатого забора с внешней стороны прижалась к черным металлическим прутьям тоненькая девичья фигурка…

Когда я, под звук свистка дежурного и лязг сцепок подбежал к ней, Наташа Гамова только и успела в последние секунды, что провести мне по лицу своей мокрой от её горячих и соленых слез нежной и маленькой ладошкой… Короче, мы поехали. Куда-то во тьму…

15

Тучи над городом встали. В городе пахнет грозой!

За далекою Нарвской заставой парень идет молодой.

Далека ты, путь – дорога! Выйди, милая, встречай.

Мы простимся с тобой у порога, ты мне счастья пожелай.

Мы простимся с тобой у порога, ты мне счастья пожелай.

Черные силы мятутся. Ветры нам дуют в лицо!

За счастье народное бьются отряды рабочих бойцов!

Далека ты, путь – дорога. Выйди, милая моя.

Мы простимся с тобой у порога, и быть может, навсегда?

Мы простимся с тобой у порога, и уж точно, навсегда!

Жаркою страстью пылаю. Сердцу тревожно в груди!

Кто ты? Тебя я не знаю. Но наша любовь впереди.

Приходи же, друг мой милый. Поцелуй меня в уста!

И клянусь, я тебя до могилы не забуду никогда.

И клянусь, я тебя до могилы не забуду никогда… [36]36
  http://www.youtube.com/watch?v=BX6EIHk2nYA


[Закрыть]

Так, с приятной хрипотцой в голосе, наигрывая себе на старенькой тальянке, оптимистично пел старую питерскую, рабочую песню путиловский слесарь первой руки Иван Петрович, по-стариковски сгорбившись на покрытых соломой нарах, поближе к раскаленной печке…Глядя на его изработанную, сутулую, худую спину, обтянутую потертым, аккуратно заштопанным ватником, сердцу невольно становилось так больно…Ну, мы-то, люди казенные, военные! А вот его-то зачем припрягли? Он своё уж давно отвоевал.

Под тихий перестук колес за полуоткрытой дверью теплушки (которая «Восемь лошадей или сорок человек») медленно, как во сне, проплывали ветки елей, покрытых уже пышными снеговыми шапками…

У меня на душе было тяжело и муторно… Сам себе дивлюсь! Да что я, в самом-то деле? Ну, Наташка и Наташка… Мало ли в её жизни еще будет хороших ребят? Всплакнет и завтра же забудет про меня. Девичьи слезы – роса на солнце. Побольше поплачет, поменьше поссыт. И, в конце концов, у меня есть любимая и любящая меня жена и сын! Вот о них и нужно грустить, а не о всяких там Наташках. Эх, Наташка…

Напротив меня, при свете «летучей мыши», подполковник Вершинин колдовал над штатным расписанием:

– Тэ-э-эк-с, что мы имеем с гуся?

Командир отдельной батареи: есть. Это я.

Старший офицер: понятно, Владимир Иванович…

Командир огневого взвода и по совместительству арт-техник: товарищ Згурский.

Наводчик: Иван Петрович.

Номеров и разведчиков Лацис обещал на месте подогнать… Владимир Иванович, кого у нас нужного нет?

– Командира отделения тяги! И еще, понятно, самого главного в батарее специалиста! Замполита…, – съязвил я.

– Э, камераден…, – подал голос из темного угла наконец отогревшийся обер-лейтенант Ройзман. – Я, вообще-то, по военной специальности буду как раз офицер по национал-социалистической пропаганде!

– О-о-о, боги мои! – застонал Вершинин и с размаху ударил себя кулаком в высокий лоб. – Яду мне, яду! Вот только жида – комиссара мне в батарее ещё и не хватало!!!

– Так, я не понял, а что Вы имеете против комиссаров?! – обиделся Исаак.

– Ну, хватит, горячие парни…, – в теплушку, медленно, почти на ощупь пробирающуюся через сонный сказочный лес, на ходу запрыгнул вездесущий Лацис. – На минуту оставить одних нельзя! Как дети малые, ей-ей… Александр Игнатьевич…

– Слушаюсь, гражданин начальник!

– Командованием принято решение: на время проведения операции присвоить Вам и всему личному составу воинские звания… А то ведь у нас встречают по одежке, а провожают пиздюлями… Ха-ха. Держите временные удостоверения и ваши регалии!

С этими словами Лацис протянул каждому из нас краповые с малиновыми выпушками петлицы войск НКВД.

Вершинину достались три «шпалы», мне – одна, а инженеру Сане – три бульонных красных кубика (от дружественной Союзу ССР фирмы «Кнорр» – чей супчик вкусен и скор, если верить рекламе. Ну, не знаю. Анюта варила – страшная гадость). Петровичу на мозолистую ладонь легла старшинская «пила».

Увидев наше с Вершининым преображение в офицеров, старших его по званию, обер-лейтенант Ройзман мигом дисциплинированно сел по стойке смирно, выпучив от усердия глаза.

– Не могу сие принять-с…, – с ядовитой усмешечкой положил на край нар петлицы подполковник Вершинин. – Если я красный командир-с, то где тогда мое личное оружие?

– Да на что оно Вам? – ответно щедро улыбнулся ему Лацис. – У Вас же целая пушка особой мощности есть? Но ладно, раз уж Вы так настаиваете…

Он скинул с плеч висящий на одной лямке сидор, развязал его и подал подполковнику маузер в великолепной полированной деревянной кобуре: – Вот, прошу!

Да, маузер был весьма не плох! С удлиненным магазином на десять патронов, с хищным и длинным стволом…Настоящий К-96, выпускаемый дружественной к Союзу ССР фирмой «Ваффенфабрик Маузер – Верке АГ», еще известный как «Bolo-Mauser», то есть специальный большевистский. Единственное, что было плохо – это то, что автоматический пистолет был с немалым искусством вырезан из дерева! Зато и покрашен, совсем как настоящий…

Вершинин встал и молча ушел в самый темный угол теплушки, сев лицом к стенке…

– Ну, ну, – виновато протянул Арвид Янович, – ну, извините…ну, я неудачно пошутил. Вот он, Ваш ствол, пожалуйста, держите… «Тульский-Токарев», и уже Вам в удостоверение личности вписан!

– Вы бы мне еще дырявую ложку выдали, с надписью «Учебная»! – проворчал подполковник, застегивая кобуру. – Последний раз мы так плоско шутили в кадетском корпусе…

– Пришивайте петлицы, товарищи командиры! – скомандовал Лацис. – Скоро выгрузка…

– Уже? – только и нашелся, что спросить я…

16

 
«Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Весёлому пенью гудка?
За Нарвскою заставою
В громах, в огнях
Страна встает со славою
На встречу дня!»
 

(«Песня о встречном». прим. переводчика)

А и вправду, от чего ты, кудрявая моя головушка, не рада? Да от того, что оные кудри за ночь малость примерзли к осиновым кольям, на которые натянут каркас нашей палатки, стены которой были покрыты ровным слоем изморози от дыхания… Палатка, чего там греха таить, была очень хорошая, двойная. Поэтому в ней было гораздо теплее, чем на вольном свежем воздухе. Градуса на полтора…

«Да разъебит твой пердолет стальным самотыком!» – печально подумал я. Потому что после ночевки все моё тело просто задубело! Рук и ног я вообще не чувствовал…Ничего себе, неделька начинается! А ведь сегодня только 30 ноября.

Кашляя и чертыхаясь, я с трудом выбрался из палатки. Над вершинами заснеженных сосен был виден самый краешек малинового солнца.

Хлопая себя рукавицами по бокам шинели, на манер извозчика, притоптывая по громко скрипящему снежку своими замечательными, совершенно задубевшими ботинками, я огляделся по сторонам и совершенно обомлел… У ближней сосны стоял голый по пояс подполковник Вершинин и аккуратно выполнял упражнения дыхательной гимнастики по Мюллеру. От его розового тела валили, как мне показалось, густые клубы пара…

– О! Das ist fantastisch! Russische Wunder…, – потрясенно произнес возникший за моим правым плечом военный наблюдатель Ройзман. Видимо, он уже не жалел, что согласился поехать Into the Wild Moskau. В его фатерлянде такого, верно, не увидишь! Да и у нас, нечасто…

Закончив классический пятиминутный цикл резким выдохом, Вершинин подхватил пригоршню пушистого снежка и тщательно растер им мгновенно покрасневшие грудь и плечи. Завидев нас, с открытым ртом наблюдающими за его экзерсисами, подполковник наставительно произнес:

– Игнорировать свое телесное благополучие безнаказанно не сможет никто. И человеческая природа страшно мстит за всякое презрительное к ней отношение! Господин капитан!

– Слушаюсь!

– Потрудитесь привести себя в порядок, ведь на Вас батарейцы смотрят. А затем, будьте любезны, озаботьтесь наконец своими прямыми обязанностями… Ориентирую! Север находится в направлении одинокой сосны, основное направление: сорок-восемь – ноль… Противник занимает заранее подготовленную оборону в восемнадцати километрах северо-западнее нас. Наши войска в настоящий момент совершают марш до соприкосновения с передним краем неприятеля. Приказываю! Огневую позицию оборудовать по месту нашего расположения, быть готовым к открытию огня…Я убываю в штаб Н-ской дивизии, коей мы приданы, для получения боевой задачи. Остаетесь за меня. Вопросы?

– Когда прикажете организовать прием пищи, господин подполковник?

– Завтракать будем в ужин. Другие вопросы?

– Никак нет!

– Тогда, бегом марш!

Развернувшись вокруг левого плеча, я со всех ног под одобрительным взором подполковника ринулся… как куда? К орудию, разумеется…

По дороге я чуть не сшиб с ног Петровича, со стариковским кряхтением вылезающего из заснеженных кустов:

– Ты ета, командир, чевой-та бежишь? Аль случилось что?

– РАСЧЕТ, К БОЮ!! – ласково проревел ему в ответ я.

– Ах, мать моя женщина…, – подхватился старый пролетарий, и тут же с истошным криком:

– Батарея! Подъём! Боевая тревога, мать, мать, мать!! – перевел порученный ему вчера затемно личный состав в вертикальное положение. Ничего, поднялись. Правда, некоторых, особо сонных, пришлось малость попинать.

Чумазый тракторист, затемно притащивший нашу красавицу на эту огромную, вытянутую эллипсом поляну, с пулеметным грохотом запустил двигатель. Тягач, выбросив в сизое небо, где тонко истаивал серпик луны, черную тучу сгоревшего соляра, звонко лязгая траками, развернул огромное орудие к лесу передом, а к нам, естественно, казенной частью…

Бойцы, неумело копаясь, начали расстегивать задубевшие на морозе брезентовые ремни, освобождая ствол от чехла…И когда они, матерясь, его наконец стянули, я увидел вдоль изящного, как лебединая шея, ствола ровную цепочку белых букв: «НАТАША».

– Что за блядь? Я имею в виду, это вот написала? – тыкая в надпись пальцем, сурово спросил я.

– А это не блядь, а товарищ Лацис., – гнусным тоном комсомольского сикофанта немедленно наябедничал мне старший лейтенант Саня, – Он сказал, что Вам будет приятно…

– Товарищ командир огневого взвода, будьте любезны, извольте сначала пойти на хуй! А потом немедленно вернитесь, и доложите мне, как положено!

– Ну ладно…, – растерянно произнес Саня. – А как положено?

– Старшина Петрович!

– ИЙЙА!

– В свободное время займитесь с товарищем командиром взвода отработкой Строевого Устава.

– ИЙЕЕСТЬ!

– А сейчас, товарищ командир огневого взвода, приведите в порядок подчиненных и развертывайте орудие. Я убываю для проведения ТГП. Остаетесь за меня!

– Е-е-есть… а ТГП, это что?

А это вот чего… Заглянув в палатку. я подхватил брезентовый круглый чехол буссольки, треногу, бинокль, планшет с картой и зашагал по гусеничным следам встречь солнцу… Где-то там впереди шумела моторами дорога…

… Когда примерно через сорок минут, взмокший от пота (а попробуйте четыре раза установить буссоль, четыре раза её соориентировать, четыре раза замерить углы, четыре раза их записать на специальную жестяную табличку карандашом… это все называется топо-геодезическая привязка ходом в четыре стороны, от ориентира!) я выбрался на знакомую поляну, то её и не узнал…

Палатки были убраны, раскиданный снег пачкали комья выброшенной земли от надежно закопанных сошников могучих станин, тягач уведен в укрытие, на панораме орудия уже стояла вешка, по которой я и навел в последний раз свой окуляр. Теперь осталось только с помощью артиллерийского круга и линейки построить этот ход по карте, и привязка начерно готова… Потом мы её проверим парой других способов. А как же? Это называется «треугольник ошибок», из трех точек, нанесенных на карту! и… Беда, если сторона этого треугольника больше, чем один миллиметр. Надо тогда все делать заново.

Но делать этого мне не пришлось, потому что из подъехавших розвальней выскочил комбат и весело скомандовал:

– Стой! Отбой! Расчет, к орудию! Орудие на передок, к маршу!

Вот она какая, наша жизнь артиллерийская…