Текст книги "Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага."

Автор книги: Валерий Белоусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Не доехали совсем чуть-чуть…

Белые льдины вдруг встали на попа, переворачиваясь. Со стоном и скрежетом мы проваливались под лед, уходя в зловещую черную глубину… Вода меня обожгла, как кипятком.

Запись почерком Юсси.

Когда Пааво увидел меня, он только махнул рукой. Мол, проваливай… На столе, под светом яркой керосиновой лампы, лежал господин Виккерс. Вернее, его верхняя часть тела.

Все, что было ниже пояса, было сожжено огнем, вырвавшимся из пасти русского дракона. Кости таза, почерневшие как подгоревшая яичница, прорвали остатки напрочь сгоревших мышц на животе и бедрах… Англичанин еще хрипел, но Микки уже по-хозяйски шарил в его карманах.

В избу вбежал фенрик, что-то прошептал расстроенному подполковнику… Талвела посветлел лицом:

– Юсси, не желаешь ли увидеть своего старого знакомого?

Я, умывавший в этот момент с лица кровь (содран клок волос, ранение в целом пустяковое, но со стороны выглядит ужасающе) только проворчал:

– Очень старого? Это художника нашего, что ли?

– Э, нет… сам смотри!

И в горницу впихнули комдива Kotov…

– Вы не смеете! Я генерал… я имею важнейшие сведения военно-политического характера для высших чинов финской армии! – предсмертно верещал красный полководец.

– Не нужны нам твои сведения…, – устало усмехнулся Талвела. – Смотри, Юсси, смотри, как его корчит…

И слегка пихнул комдива открытой ладонью. Тот сел на пол у печки. Полы его барского полушубка распахнулись, и стало видно, как на его роскошных генеральских галифе растет мокрое пятно…

– Вы… ме-еня…, – заблеял Kotov.

– Разумеется, отпустим! – ласково кивнул головой подполковник. – Нам такие, как ты, очень нужны! Ни один такого враг не сделает, как сделал ты… Так что мы теперь тебя напоим чайком, накормим и отвезем на саночках прямо к красным! Служи дальше, поднимайся все выше! Дави, предавай, иди по трупам! Чем выше поднимешься, тем больше русским причинишь вреда.

Повеселевший Котов встал, по-хозяйски уселся на табурет у печки:

– Ну да! Не смеете меня, Котова, обидеть, да? Духу не хватает, а? Во так-то. А Котов вас всех в бараний рог… Что на меня смотришь, Русских? Думаешь, я тебя, беляк, не узнал? Надо было тебя тогда расстрелять, когда ты отказался жидовку с её жиденятами рубать… Надо.

Котова мы переодели в сухое, накормили, напоили чаем… И отвезли к ближайшему посту красных. В полной готовности к новым подвигам и свершениям.

(Трибунал 9-той Армии провел расследование, в рамках которого были опрошены все командиры и политработники, вышедшие из окружения. Все опрошенные в один голос назвали причиной поражения дивизии распыление сил и большие обозы на единственной дороге, которые надо было охранять. Трибунал признал виновным командира дивизии в потере управления и личной трусости, выразившейся в том, что он покинул вверенные ему части. Приговор был приведен в исполнение на льду озера, перед строем выживших бойцов. Прим. Редактора.)

Перехваченная радиограмма красных, повторенная несколько раз открытым текстом:

«Мы погибаем. Прощай, Родина»

Запись почерком Юсси:

… Я заглянул в изломанный заберег лесного озера, и там, среди битого, неровно смерзшегося льда, я увидел его… Того самого русского, который дважды меня пощадил.

– Что ты тут сидишь? – спросил его я.

– Да так, – ответил он. – Хотел было зачем-то на берег вылезти, а не могу…

Я спустился пониже, к самой воде… И увидел, что его ноги вмерзли в лед. Я выхватил лопатку, начал было обрубать льдины вокруг его белеющих ног…

– Смотри, у меня и руки такие же! – со смехом сказал мне русский, зубами сдернул с руки трехпалую перчатку с вышитым на ней голубоглазым котенком и показал мне белую, как снег, кисть. – Ничего не чувствую!

Я повернулся к нему спиной и стал, скользя и оступаясь, подниматься на берег… Он меня два раза пощадил. Долг платежом красен…

– Постой! – сказал русский. – Возьми свою полевую сумку, она мне не нужна…

Я вернулся, вытащил из под его, ледяно – жесткого, тела свою сумку, да уж заодно взял и его, окровавленную и изорванную осколками…Ему она уже тоже ни к чему.

… Русский на моё возвращение уже не реагировал, он явно впал в забытье, невнятно о чем-то говоря с видимыми только ему собеседниками…

Когда, поднявшись на берег озера (странно, зачем русские на нем весь лед изломали?) я в последний раз зачем-то оглянулся, мне показалось, что рядом с ним стоят несколько призрачных фигур. И с укоризной смотрят мне вслед.

… Мы победили, Пааво! – гордо и радостно сказал я подполковнику.

– Нет, Юсси, мы проиграли…, – горько ответил мне Талвела.

– Как так? – не понял его я.

– Да вот так… Чего мы добились? Да, мы сокрушили здесь одну красную дивизию. [91]91
  Потери 44-той дивизии: из 12 600 человек личного состава убито: 961 человек, тяжело ранено: 904 человека, пропало без вести (увы, в этой обстановке их можно отнести только к погибшим) 2810 человек. Итого безвозвратных потерь: 4675 человек, или 37 % численности. Остальные красноармейцы и командиры лесами вышли на нашу территорию. Потери финской стороны составили 2765 человек, или 65 % исходного личного состава (правда, среди потерь финской стороны были тщательно учтены и такие: «ранен в фалангу левого мизинца», или «обморозил пенис». Страховые выплаты, ебта.). Следует также отметить, что 44-ая дивизия в силу нераспорядительности и трусости своего командира потеряла все свое тяжелое вооружение, в связи с невозможностью его эвакуации из-за отсутствия топлива. Тороплюсь утешить читателя: в 1955 году расстрелянный комдив-44 был реабилитирован Хрущевым.


[Закрыть]Одержав ценой немыслимых для нас жертв поистине Пиррову победу. Так их, этих дивизий, у русских осталось ещё мно-о-ого… Более ста восьмидесяти! (Вообще-то, их оказалось несколько больше. Четыреста тринадцать, после мобилизации. Прим. Редактора) А во-вторых, все равно это было уже бессмысленно…

– Почему?

– Потому что красные прорвали нашу оборону на Карельском, взяли Виипури, обойдя наши войска по льду, и теперь бои идут в предместьях Хельсинки! Вернее, шли. Так как ещё вчера Барон подписал перемирие…Принял полностью все русские условия. Так что поздравляю тебя, Юсси! Сейчас мы с тобою уже в Совдепии!

– Как это подписал?! А наши могучие союзники, англичане, французы?!

– Им сейчас не до нас. Русские и немцы прорвали линию Мажино в Арденнах… И скоро Молотов и Геринг будут принимать совместный парад в Париже, на Елисейских полях, я так думаю.

– Так что, ты…

– Да, я знал. И то, что мы с красными уже десять часов как не воюем, и то…

Я не дослушал подполковника. Изо всех сил я бежал к дороге, потому что ведь надо же было закончить это безумие!

… Микки Отрывайнен не торопясь ходил по дороге, и с противным хрустом проламывал лежачим, беспомощным русским черепа специально вырезанной из карельской березы свилеватой дубиной.

Увидев меня, он радостно помахал мне рукой, подошел к еще одному раненому… Взрыв.

Когда я подбежал, Микки, волоча свою оторванную, висящую на каких-то красных нитках ногу, и оставляя за собой красно-лаковый яркий след, на локтях отползал от безголового трупа русского самоубийцы, с которого взрывом гранаты сорвало верхнюю одежду. На впалой, мальчишечьей груди красного солдата было неумело наколото «Бля!», почему-то по латыни…

– А, господин капитан! – увидев меня, обрадовался фельдфебель. – Вы знаете, тут мне нежданно-негаданно посылку из деревни прислали! А я её даже и не распаковал… Вы её назад не отсылайте, ешьте лучше сами…

Вздохнул и помер.

А по дороге, высоко вскидывая тощие ноги, бежал юный фенрик, испуганно на бегу бормоча:

– Талвела застрелился… Талвела застрелился… зачем он застрелился?

Из Сводки Ставки Главного Командования РККА:

«На Суомо-Салминском направлении в течении последних суток происходили бои местного значения.»

Эпилог.

Ну, вот и все об этих людях. Которые жили.

Мой хороший знакомый, Юсси Суомолайнен, после окончания нашей совместной работы уехал в те места, о которых он писал в своей рукописи.

Его нашли возле серого гранитного камня, на котором по – русски было выцарапано, как видно, штыком: «Здесь стояли насмерть бойцы Тимошков, Данченков, Старостенков, Жданов и…» [92]92
  Автор сам видел этот гранитный валун в музее. Коснуться его рукой у автора не хватило душевных сил.


[Закрыть]далее, ничего.

Вот интересно, в тоталитарном СССР число самоубийств на сто тысяч человек забитого, бесправного населения – 11, а у нас, в свободной и счастливой демократической стране – 163.

Это потому, что у нас очень ценят свободу выбора.

Вот и Юсси сделал свой окончательный выбор.

Думаю, что я, когда закончу редактировать наш с ним совместный труд, тоже…

Далее идут только белые листы.

Постскриптум.

 
А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасён
Сергеем Соболевским…
Его любимый друг
С достоинством и блеском
Дуэль расстроил вдруг.
Дуэль не состоялась!
 

– Владимир Иванович, что с вами?! – участливый голос моей любимицы, Наташи Гамовой, был громок и тревожен.

Я с трудом оторвал голову от крашенной зеленой казенной краской учительской кафедры. Господи, что это я? Уснул, что ли? Ужас какой! Я почувствовал, как щеки полыхнули стыдом… Да ведь и сон-то какой был препоганый! Приснился мне заснеженный лес, алая кровь на затоптанном снегу, страдания и смерть… Нет, вчерашняя пятая бутылка шустовского коньяку была точно, лишней…

Но терять самообладание учителю никак нельзя! И поэтому, скрыв смущение за притворным кашлем, сквозь грязноватый фуляровый синий платочек я только и произнес:

– Ничего, ничего, девочки…не беспокойтесь! Это ничего, это…я сейчас, извините…

Наташа, низко опустив голову, так, что её соломенного цвета волосы упали мне на плечи почти шепотом тем не менее заботливо переспросила:

– Вам что, плохо? Может, гимназического врача позвать?

Вот ведь мочалка настырная, а?

– Нет, девочки, со мной все в порядке, это я на секундочку…

– Ничего себе секундочка! – возмущенно зашипел мой любимый шестой [93]93
  В гимназический первый класс детей принимали с десяти лет.


[Закрыть] «Б» – Вы уже четверть часа так сидите!

– Неужели четверть? – ужаснулся я. – Так что же вы…

– А мы вам мешать не хотели!

М-да. Гуманистки вы мои разнузданные…В мужской гимназии мои лоботрясы уж давно бы на цыпочках прокрались мимо учительского места в рекреацию и там ходили бы на своих пустых головах. А тут – глядите-ка, смирно себе сидят, как фроси путевые…

– Так, ладно. Шутки в сторону. Задремал так задремал. – сурово резюмировал я.

– Мы понима-а-а-а-ем… у Вас жена молодая! – сочувственно протянул класс.

– Цыть! Понимают они… Наталья, на чем мы остановились-то, до того как я…э-э-э…

– На биноме Ньютона…., – пробормотала барышня в ответ.

– А! Хорошее дело. Продолжай, продолжай…, – подбодрил её я.

– Да. Вот я и говорю. Ньютон, Исаак… был сын бедного, но зажиточного фермера…

– Постой, постой. Что-то я тебя не понял: так бедного или зажиточного?

– Ну-у-у… сначала-то он был зажиточным, а потом вдруг стал бедным!

– Почему?

– Да его соседские мужики во время аграрных беспорядков подожгли, наверное? – резонно предположила она.

– Тьфу на тебя! Дальше.

– А потом ему в голову яблоко попало! Когда он под деревом сидел! – радостно продолжила гордая своими познаниями старшеклассница.

– Кому попало?

– Ньютону…

– И что?

– И, собственно, вот и все…, – печально развела руками девица.

– Э…как это все? Он что, помер? – ужаснулся я.

– Вы все шутите, да? – захлопала длиннющими ресницами Наташа. – Нет, вовсе он и не помер, а взял и придумал!

– Что он там ещё придумал?!

– Бино-о-ом…

– Какой еще бином?!

– Ньюто-о-о-она…, – голубые глазки барышни в белом, таком классическом гимназическом фартучке стали стремительно заполняться слезами…

– Ладно. Садись., – смиловался я.

– Что… опять «лебедь»? – проблеяла гимназистка, нервно комкая край фартучка.

– Да уж понятно, что не «пятак». Ладно, не реви. Давай дневник. В «кондуит» [94]94
  Гимназический журнал (жарг.)


[Закрыть]не поставлю…

– Вечно вы Наташку балуете! – гадюками зашипели верные Наташины подружки.

– Цыть мне! Так, милые барышни, кто еще не понял бином Ньютона?

Вверх вырос целый лес нежных девичьих ручонок, местами испачканных синими анилиновыми чернилами… пообломать бы их, шаловливых. Почему? А кто в моем кабинете доску измазал? То есть нарисовал цветными мелками розовую жопу с ушами (сердечко) на фоне двух целующихся голубков, держащих голубенькую ленточку, и в этой мещанской картинке приписал: «Поздравляем с днем свадьбы!»

– Зер гут. Берем ручки, открываем тетрадки и пишем. Сегодня, кто запамятовал, 28 ноября. А год у нас по прежнему, все ещё 1939-тый. Классная работа. Тема: Бином Ньютона (это выделить)– формула для разложения на отдельные слагаемые целой неотрицательной степени суммы двух переменных, имеющая вид…

В этот момент в дробный перестук стальных перьев о края фарфоровых непроливаек вмешалось робкое царапание когтей по дереву…

– Кто там? А, это ты, Авдей Силыч? Что тебе? – резко обернулся я в полу-оборот к двери. Не терплю, знаете, когда меня прерывают посередь урока.

– Так, енто… Вас тама Корней Петрович просют…, – в полуоткрытую дверь осторожно просунулась сначала клочковатая борода, а потом и потертая золотая фуражка нашего школьного сторожа.

– Что, подождать…сколько?

– Так что шышнадцать минут сорок секунд! – четко отрапортовал наш хранитель времени, подававший своим валдайским звонким, яро-бронзовым колокольцем звонки на перемену.

– Да! Четверть часа (тьфу ты, Господи! опять эта четверть часа…) что – никак нельзя?

– Дык… Их Высокоблагородие, Корней Петрович немедля пожаловать просют, уж извиняйте…

Хорошо хоть, что не добавил: «…извиняйте, баринЪ»!

Господи, как меня утомил наш Силыч, причем именно своим псевдо-народным говорком. Ведь он же коренной питерец, и гимназию успел закончить, и в Университет уже поступил… Вот он, типический тип «вечного русского студента – народника». Отягощенного, к тому же, вечной русской болезнью! («Уж чья бы корова мычала! Кто вчера домой на бровях приполз?» – мстительно произнес мой внутренний голос).

– Авдей Силович! – доверительно взял я его за локоть потертой тужурки. – У меня к тебе просьба… Ты ведь помнишь бином Ньютона?

– Ась? – в ответ мне почти достоверно изобразил свое полнейшее невежество Авдеюшка.

– Значит, помнишь. Объясни тогда этим тюхам, сделай ты божескую милость, что сие такое. Доходчиво! Вот, девочки! Смотрите! Простой наш русский человек, можно сказать, прямо от сохи! И то – знает. А вы, интеллигентные люди, нет…стыдитесь. Ну, я быстро…

Когда я осторожно прикрывал высокую, тяжеленную дверь класса, из него доносился пропитой голос школьного Цербера:

– А плюс Бе в степени Эн равняется Суммариум от Ка равного нулю до Эн…

Справится, поди…

За окном гимназического коридора быстро разливались синие питерские сумерки. Сквозь заметаемое мокрым снежком стекло в дробном переплете было видно, как на набережной Обводного канала уже загорались первые золотистые огоньки…

Тем не менее, из-за высокой, филенчатой двери приемной директора гимназии по-утреннему радостно разносился веселый стальной стук и орудийное лязганье «Ремингтона».

Я аккуратно, по армейски, поправил чуть сбившийся на сторону свой узкий, черного шелка галстук под туговатым накрахмаленным воротничком белоснежной льняной сорочки (все-таки, не умеют они там, в старой столице, шить! То ли дело наш родной питерский «Отрывайнен и Суккинсыынен»! Да где ж её взять-то? У них заказы уже на год вперед принимают!), потом тщательно вытер платочком испачканные мелом руки, огляделся, не испачкан ли вицмундир. Ботинки у нас как? Норма.

Ну, Господи благослови! Заходим…

– Здравствуйте, Сарра Исааковна! – на всякий случай уже заранее виноватым голоском произнес я примирительную мантру.

В ответ наш внеклассный регистратор, со звоном перебросив направо тяжеленную каретку порожденной в «Мастерской Мира» и привезенной по Балтическим волнам за лес и пеньку пишмашинки, сквозь свои желтые от никотина лошадиные зубы, в которых привычно дымилась смятая «Ира», производства фабрики Катыка, только буркнула:

– Здрасте, здрасте, господин титулярный советник! Давай, проходи, там тебя уже давно ждет…, – и мотнула своей шестимесячной завивкой в сторону директорской, обитой черной чертовой кожей двери.

– Кто меня ждет-то?

– Конь в пальто!

– В каком еще пальто? – несказанно удивился я.

– В форменном!

И вправду.

В кабинете Петровича, на стоящем у стены диване с высокой деревянной спинкой, на котором обычно закатывали глаза в ужасе от предстоящей порки (увы! к сожалению, только моральной! А так хотелось бы иной раз…Ну хоть линейкой по ладошкам! ещё хорошо коленками на горох поставить, под образа, на часочек…) прогульщицы, двоечницы и прочие отпетые хулиганки, теперь расселся толстенький, белесый, голубоглазый тип в действительно, форменном зимнем пальто…

Его мокрая, разумеется, тоже форменная же, зимняя, на вате, чтобы не мерзла голова, фуражка лежала на краю двухтумбового, крытого зеленым бархатом дубового директорского стола.

– А! Здравствуйте, Владимир Иванович… Вот, с Вами хочет поговорить господин…

– Капитан Русских! Честь имею-с! – угрюмо представился незваный гость.

– Да-с… Господин Русских! Из «Жупела»!.

– Из чего?!? – тупо переспросил я своего директора.

– Из финского художественно-литературного альманаха «Жупел». «Вот уж действительно, хуже татарина!» – невольно подумалось мне.

С тех пор, как Государь Михаил Второй «Грозный» (именуемый в бывшем Великом Княжестве Финляндском, а ныне Финском Наместничестве, «Топтыгиным») подписал манифест о предоставлении российскому правительству права издавать законы без согласия сейма, законодательного органа финляндского автономного княжества, отменил хождение финской валюты, уравнял на территории Финляндии в правах финнов и всех иных подданных Империи, прошло немало лет. Принятие манифеста, значительно урезавшего финляндскую автономию, не замедлило сказаться на русско-финских политических и экономических отношениях, что, в свою очередь, повлияло и на культурное сотрудничество двух народов. Например, в выставках, проводимых «Миром Искусства», финские художники больше не участвовали. «Не без грусти финны, которых мы продолжали приглашать и в последующие годы, отвечали, что они не могут быть с нами, – вспоминал Александр Бенуа, – но это единственно по политическим причинам. Те утеснения, которые русское правительство считало тогда нужным применять к «финляндскому княжеству», вызывали в финском обществе слишком большое негодование. Финские же художники были гораздо более солидарны с такими переживаниями общественной совести, нежели были мы!» 10 июля 1905 года пятьдесят русских и финских писателей и художников собрались на даче в Куоккала, чтобы основать сатирический журнал «Жупел», который был бы направлен против царизма. В письме к брату И. Э. Грабарь поделился впечатлениями об этом собрании: «Оно было очень любопытно. Кроме редакции «Мира искусства» были Леонид Андреев, Куприн, Бунин… Кроме того, была редакция «Сына отечества» и кое-кто из «Русского богатства»… Были затем Галлен, Иэрнефельт и Сааринен – главные столпы финляндского искусства.»

И вот эти самые «столбы» вот уже тридцать третий год все пытаются расшатать Самодержавие… Да уж, действительно, бодался теленок с дубом!

– Ну, а от меня-то Вам что нужно? Взгляды мои исключительно монархические…

– Именно поэтому мы к Вам и обратились! – простер ко мне толстенькие ручки капитан. – Мы внимательно изучили Ваши статьи в «Русском инвалиде» о исторически детерминированном единстве Русского государства…

– И под каждым словом своих статей я подпишусь! На Святой Руси возможно только одно: Вера Православная, Власть Самодержавная.

– Вот-вот! Именно к Вам, стороннику Единой и Неделимой России от моря Белого до моря Желтого мы и хотим обратиться… Мы вызываем Вас на дуэль!

Вот те и раз…

– Постойте, постойте…, – превозмог свою питерскую застенчивость директор гимназии. – Какая еще дуэль?! Я, как статский советник, не допущу…

– Да Вы не беспокойтесь…, – замахал ручками капитан.

– Чего мне-то беспокоиться? Это Вы беспокойтесь! – взъярился я. – Как лицо, вызванное, имею право на выбор оружия! Я выбираю дуэль на механических мясорубках! Абсолютно смертельное оружие… Корней Петрович, да успокойтесь Вы, ради Бога! Ведь это просто пустяки! Ну, прострелю ляжку супостату…

– Никто ни в кого стрелять не будет! – успокаивающе проговорил «жупелист». – Это будет чисто литературная дуэль, ну, вроде как у поэтов Маяковского с Есениным в Политехническом…

– А! Тогда ладно…, – пробормотал Петрович. – Литературная? Это меняет дело… а в чем, собственно…

– По условиям дуэли, каждый участник пишет рассказ на заданную тему, время работы – три часа… Потом рассказы публикуются в нашем журнале, и пусть читающая публика выберет победителя сама-с… Гонорар проигравшего отправляется в «Белую Ромашку». [95]95
  Благотворительное Общество призрения туберкулезных больных.


[Закрыть]

– Хорошо-с. Где и когда?

– Сегодня, в вокСале Белоострова… На нейтральной почве.

– А кто будет моим противником? Вы, я так полагаю, секундант, передающий картель?

– Разумеется. С нашей стороны рассказ будет писать подполковник Отдельного Корпуса Жандармов Павел Иванович Талвело…

– Ого! Целый «подпол»! Да еще в голубом мундире! Хорошо, что не генерал… А тема-то какая?

– Русско-Финляндская война 1939-го года…

Мы с Корнеем дружно фыркнули…

– А почему не сражение Головы с Жоп… с собственной ногой? – подавив пароксизм смеха, спросил я.

– Ну Вы понимаете, ведь это же фантастика…, – пожал плечами Русских.

– Это не фантастика, а пустые фантазии! Такой войны быть не может… Ну, я понимаю, описать лихую погоню уссурийских казачков за вооруженными инсургентами по лапландским лесам… на лыжах! Это еще туда-сюда…Но…

– Извините, тема уже утверждена на Редакционном совете! Так Вы решительно отказываетесь? Мы тогда засчитаем Вам техническое поражение…

– Да Вы что?! В таком бредовом проекте просто грех не поучаствовать! Это вроде, как если бы меня пригласили на Пряжку принять участие в конкурсе литературных трудов душевнобольных, на тему: «Коллективизация русского крестьянства!»

– Проезд до Белоострова и обратно, разумеется, за наш счет! В куппэ второго класса! – быстро произнес донельзя довольный секундант. – И еще Вам будет предложен чай с пирожными! С настоящими пирожными Рунеберга!

– Ешьте сами вашу приторную финскую гадость! Я лучше наших русских эклеров в вокзальном буфете прикуплю! – проворчал я.

… Когда я, с руками, привычно скрещенными позади, выходил на покрытый летящим косо снежком гимназический двор, Наташа подбежала ко мне и отчаянно схватила за рукав моей зимней, с бобровым воротником шинели:

– Владимир Иванович! Куда это Вы? А как же наш литературный кружок?

– Бог его знает, девочка! Думаю, сегодня он не состоится…

– А я… Я Вас все равно буду ждать!! Я Вас обязательно буду ждать…

… Когда мы с финским капитаном (почему финским? а у него на груди тускло сиял полковой значок Второго Ингерманландского полка, бывшего Второго Финского!) вышли из высоких, решетчатых ворот на покрытую первым снежком набережную, я уголком глаза заметил худенькую фигурку в овчинном полушубке… О, боги, боги мои! Яду мне, яду!

Это был мой лучший ученик из Воскресной рабочей школы, путиловский слесарь первой руки Иван Петрович. На старости лет угораздило же его вступить в Союз Михаила Архангела! А там ведь нравы простые и строгие: «Русский, хватит пить! Русский, возьмись за ум!»

От водки черносотенцы его быстренько отучили… В связи с чем в жизни Ивана образовалось ужасно много свободного времени. От жуткой тоски старик пошел учиться, внезапно открыв для себя наличие научно-технической библиотеки в Народном Доме… И тут такое началось!

Старый слесарь стал выдавать на гора целые фонтаны технических идей, одна краше другой: от громадного парового шагающего солдата (или Robota; название для своего монстра Петрович стянул из книжки Чапека «R.U.R») до механической блохи, предназначенной для выведывания неприятельских тайн… В сугубо мирных же целях его пытливая мысль трудиться отказывалась напрочь.

И по каждому из этих гениальных озарений мне приходилось давать развернутую консультацию: почему именно ЭТО не может быть реализовано на практике.

– Здравствуйте, уважаемый Иван Петрович! – точно таким же обреченным голосом, каким обычно разговариваю со своим дантистом, начал я разговор. – Вы часом, не меня ли ждете?

– Вас, именно Вас, дорогой товарищ учитель…

Малость поморщившись от пролетарского обращения «товарищ», я продолжил беседу:

– Ну, что у Вас в загашнике на этот раз? Надеюсь, не пушка для посылки снаряда на Луну?

– Пушка, ага… На лафете, опирающемся на бесконечную цепь, как на тракторе Холта!

– А! Я про такую конструкцию слыхал… Её американцы называют «гусеница»… Да на что же нужны такие сложности?

– Для повышения проходимости! Да вот, Вы сами взгляните…, – и старый рабочий протянул мне синюю ученическую тетрадку.

Я бегло полистал листочки в крупную клеточку, покрытые аккуратными схемами и даже расчетами…

– Изрядно! Поздравляю Вас, Иван Петрович! Очень интересное решение… Во всяком случае, законам природы на этот раз Ваш проект не противоречит! Удельное давление на грунт у этого орудия будет, вероятно, действительно значительно ниже… А Вы знаете что сделайте? А покажите-ка Ваши эскизы инженеру Згурскому…

– Александре Борисычу? – радостно переспросил меня душевно утешенный Петрович. – С превеликим нашим удовольствием. Он парень толковый…

Господи, неужели мне сегодня удалось отделаться от Петровича малой кровью? Это просто праздник души какой-то…

… Вейка «Тритсать копе-е-ек» неторопливо рысил через мост Императора Александра Второго… Конечно, быстрее было бы доехать на вороненом, точно браунинг, таксомоторе «Русский Рено», однако мой спутник настоял, что за поездку платит только он. А вводить в излишние расходы армейского офицера невеликого чина… Это надо сердца не иметь!

Поэтому я выбрал самый демократический вид городского транспорта, который даже дешевле, чем трамвай. Уж я и не знаю, какую прибыль имеет убогий чухонец с такой платы? Причем берет он никак не больше, даже если погонишь финна-извозчика с Петергофского аж на самые Пороховые…

Скоро мохноногая финская лошадка зацокала по торцам Васькиного острова… А вот и мой Средний.

– Вы извините, голубчик, я сейчас домой забегу на секундочку, только жену предупрежу… (отчего я просто своей благоверной прямо из гимназии не протелефонировал, спросите меня вы? Ага. Дозвонишься до моей Ани, коли она день-деньской серьгой висит на трубке, обзванивая всех своих многочисленных подруг!

 
Если дома нет еды,
И обосраны все дети,
Значит, мама целый день
Рассуждала о диэте!
 

– Доллго я ждать не путту. Только до уттраа…, – с совершенно серьезным лицом пошутил извозчик. А может быть, и не пошутил. Кто этих финнов поймет?

Дверь мне открыла наша горничная Капа, очень милая женщина, с типично всеволжской курносой физиономией, как всегда, перекошенной классовой ненавистью.

Это чисто Анютина находка!

До Капы у нас была Любочка из Рыбинска… Этакая миленькая кошечка, с мурлыкающим голоском, черненькая, где надо – кругленькая, очень ласковая и услужливая до невозможности…

Увы, все прекрасное недолговечно.

Однажды Аня заглянула в мой маленький крошечный кабинетик, оборудованный в бывшей кладовке, когда Любочка, одетая в коротенькое шелковое платьишко, не скрывавшее её круглых коленок, обтянутых шелковыми же, сетчатыми чулочками (да что там коленки! При желании можно было полюбоваться и на кружевные подвязки на чулках!) как-то очень ласково оперлась на мое бедро, смахивая специальной метелочкой пыль с книжной полки… И этак ручкой, беленькой и пухленькой, меня за шею чуть-чуть приобняла. Чисто, для устойчивости…

Анюта долго гоняла бедную рыдающую сиротку по всем комнатам, пока та не заперлась в ретираде. А уж потом наступил мой черед…

Результатом этой семейной драмы стало появление в нашей квартире всеволжского крокодила.

Я бочком протиснулся мимо Капы, учтиво ответив на её суровое «Здр!», и осторожно заглянул в гостиную… Анютка, в кружевном пеньюаре, приложив палец к губам, прошлепала кожаными подошвами тапочек мне на встречу:

– Ш-ш-ш…только что уложила…а ты чего так рано? У тебя ведь сегодня ЛитератЮрный КлЮб?

– Так это… – растерянно развел руками я. – Вот, уезжаю…

Глаза жены испуганно округлились:

– Уезжаешь? Куда? Зачем? Что, война?

– Какая война, что ты – постарался успокоить её я. – Это так, ненадолго… по делам!

– Знаю я твои поездки по делам! Вот в прошлый раз, тоже сказал, на денек съезжу! А вернулся из Туркестана только через три года, весь покоцанный, зато с крестиком на груди…а я тебя тогда как дура до ночи ждала, все не уходила, пока меня от Главного Штаба жандарм не прогнал…

– Аня, будь добра, не начинай…

– Я тебе так сейчас начну…

Короче, еле ушел.

Вспоминается такая история. Приходит к батюшке молодая дама, вся в синяках. Батюшка, говорит, что мне делать? Муж, как придет домой, так сразу начинает меня избивать… А тот ей: дочь моя! Набери в рот Святой воды перед приходом мужа, и не глотай… Приходит дама через неделю: Батюшка, помогла Святая вода! Муж стал такой добрый да ласковый. А поп: вот, дщерь моя духовная, как важно бабе при муже лишнего не пиздеть!

… На Финляндском вокзале в веселой суматохе перед отправлением дачного ускоренного поезда смешались празднующие сдачу зачета веселые студенты, распевающие «Гуадеамус Игитур» (и кто-то заполошно кричал: «Саня, ты же водку не забыл?!»), финские молоденькие бабешки, в нарядных нагольных полушубках, возвращающиеся с Сенного («Кайса, а как ты думаешь, моему Мути этот галстук понравится? Я ему хотела купить такой же, как у шурина Иххолайнена, да вот что-то не нашла…»), солидные бородатые онежские мужики («Знаешь, Эльпидифорушка, Цто-то мне мысля о тракторе всё покоя не даеть…»)…

У вагона первого класса солидный кондуктор сурово выговаривал высокому, стройному престарелому генералу с противной болонкой под мышкой:

– Ваше Превосходительство! Видит Бог… но животное должно перевозиться в клетке, либо быть в наморднике, и помещаться в собачьем ящике под вагоном, а ровно по желанию владельца вместе с оным ехать в нерабочем тамбуре вагона…

– Да что же мне, генералу Маннергейму, до самой Оллилы вместе с собакой в тамбуре стоять? – возмущался старый конногвардеец.

– Господин барон! Я вас шибко уважаю, но даже Маннергейм не может нарушать инструкции…

Старый солдат, отчаянно ругаясь по-французски, полез в карман за полтинником, дабы смирить беспощадного кондуктора…

Это была сама жизнь! Веселая, радостная и какая-то праздничная… Как на картине Кустодиева…

И когда мы с капитаном Русских сели на уютные бархатные сиденья в жарко натопленном вагоне, я уже знал, что скоро, совсем скоро меня ждет радостная негаданная встреча…

Наташа, живая и веселая, появилась в дверях нашего куппэ и радостно начала было говорить:

– А я Вас… тебя… нашла, вот!

Как вдруг её лицо исказилось гримасой мучительного страдания, на белом гимназическом фартуке появилось стремительно расширяющееся пятно крови…

И я закричал.

И окончательно проснулся.

Над мертвым озером Куоллот-ярви, [96]96
  Мертвое озеро (финск.)


[Закрыть]окруженным мертвыми вершинами уходящих к мертвым, свинцовым тучам сосен мертвенно гудел ветер смерти…

Ни рук, ни ног, ни сердца я уже не чувствовал.

Было абсолютно не больно…

 
Мне не больно.
Не жалейте меня…
Пожалуйста.
Дуэль не состоялась…
Остались боль и ярость.
Да шум великосветский,
Что так ему постыл…
К несчастью, Соболевский
В тот год в Европах жил.
А мне приснился сон
Что Пушкин был спасен…
 

(Андрей Деменьтев)