Текст книги "Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага."

Автор книги: Валерий Белоусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

3

Над черными водами Невы, куда с шипением впивались струи то ли дождя, то ли мокрого снега, уже качалась непроглядная ночь, когда мы наконец подъехали на улицу Воинова, дом двадцать пять…

Однако, против ожидания, черная «эмка», вместо того, чтобы проехать к высоким, с колючей проволокой поверх, глухим воротам шлюза, остановилась возле высокого крыльца под козырьком витого узорчатого каслинского литья.

Лацис, сидевший рядом с водителем, решительно поднялся, обдав меня холодом из распахнувшейся дверцы, обошел машину спереди, чернея в беспощадном свете фар, и, нагнувшись к приспустившему боковое стекло водителю, сказал хрипловато:

– Поезжай в ГОН (Гараж Особого Назначения УНКВД по ЛО. Прим. Переводчика), а завтра заберешь меня из дому пораньше, часиков в одиннадцать…

Вот храппаидолы, все у них никак у людей! Ложатся на рассвете, спят до полудня…Денек бы так пожить.

При мысли о сне рот свела судорога зевоты…Действительно, всю прошлую ночь я бродил дозором вокруг магазина. Лишние сто пятьдесят рублей-то совсем не лишние! По сравнению с шестистами, которые дает мне учительство, прибавка солидная… Ставка, говорите? Да за ставку я бы удавился. Увы. Почасовка, куда там…И то, на осенней тарификации в РайОНО мне влепили второй разряд. Как хочешь, так и вертись.

– Владимир Иванович! Выходите, пожалуйста…

Ишь, ты, какой нежный. Пожалуйста, выйду.

– Знаете что, Вы погуляйте здесь, покуда я Вам разовый пропуск не выпишу! Только не уходите далеко. А то гоняйся за Вами потом по всему Городу…

– Ладно, я тут подожду. Даю честное слово, что не уйду. А вы не торопитесь. Мне особо спешить некуда! – ответил я.

Удивительное дело…это что же, чтобы в тюрьму теперь сесть, надо сначала пропуск выписать? Нет, если Страну Советов что-то и погубит, так это бюрократия! (Верное замечание. Прим. Редактора).

Проводив медленным взглядом Лациса, исчезнувшего за жалобно брякнувшей доводчиком окованной жестью дверью с круглым глазком, я не торопясь завернул за угол и вышел на набережную…

Тут же мне в лицо сырой, пахнущий морем и свежим огурцом ветер швырнул холодной призрачной рукой горсть мокрого снежку, немедленно стекшего мне за воротник ледяными каплями…

Хорошо!

Хотя, казалось бы, что хорошего в промозглой питерской осени? Когда нога вязнет в ледяной чавкающей каше цвета подсолнечной халвы, которую не успевают убирать трудолюбивые дворники, когда утренние сумерки плавно перетекают в вечерние, когда промозглая сырость пробирает до самой глубины иззябшей души…

Но по сравнению с тем, что меня ждет…Я пил свежий ветер как божественную амброзию.

Чем пахнет тюрьма? «У каждого дела запах особый! Пахнет пекарня тестом и сдобой…» [2]2
  Дж. Родари


[Закрыть]

Тюрьма пахнет болью, потаенным, не выпячиваемым на показ страданием, спертым дыханием немытых тел, плохой и скудной пищей, ваксой от сапог конвоя, медным привкусом засохшей крови, прокисщей мочой и сладковатой блевотиной…

Тюрьма пахнет безнадежностью.

Так что гуляй, бродяга, дыши…пока есть такая возможность.

Обернувшись спиной к реке, я отыскал глазами щедро забранное решеткой, полукруглое сверху оконце моей прежней «хаты». Вроде она?

Да, четыреста вторая. Тогда в двухместной камере, в которой при проклятом царизме привольно томилось редко когда двое узников совести, а в основном пребывало по одному – нас набилось двенадцать человек. Так что одну шконку подняли к стене, дабы дать всем место… На второй же шконке мертвым сном спал очередной счастливец, дождавшийся наконец своего часа, а остальные пассажиры в это время …стояли! Потому что свободного места было, как в трамвае по утрам.

Да, о том, чтобы в тюрьме посидеть, мы тогда просто мечтали!

Х-ха…помню, первым делом мне в рот засунули целую жменю хлебного мякиша, с грозным наказом – не глотай! Потому что из него наш умелец непрерывно что-то лепил. Мякиша ему надо было много…зато и скульптуры получались исключительно выразительные! Мальчик с конем, вертухай с дубиналом…как живые. Одно слово, выпускник Академии Художеств. Литерка, КРТД. (Очень плохое словосочетание. Если относительно невинная «литерка» – буквенное словосочетание КРД – «контрревоюционная деятельность» грозит просто многолетней отсидкой, то буковка Т – «троцкистская» – уже оборачивается отсидкой весьма и весьма короткой, заканчивающейся обычно в подвале. Прим. Редактора).

Рядышком со мной, помню, всегда стоял профессор Нумеров, директор Астрономического Института, германский шпион…Он тогда, летом 1934-того, весьма неосторожно передал своему коллеге, тоже директору, но уже Геодезического Института, несколько оттисков своих еще не опубликованных в Астронавигационном Альманахе статей. Увы, сей дружественный институт находился не в Пулково, а в Потсдаме! И то, что было нормальным и обыденным в 1929-том, стало преступным всего пятилетку спустя…Гитлер к власти пришел, вот оно как! а профессор такой пустячок и просмотрел…Потому что его взгляд был устремлен только к звездам. Да и какая ему была разница, как зовут нового премьер-министра чужой ему страны – Гитлер, Штрассер или вообще Гиндендург? Да и что такое этот Гитлер, в масштабах наблюдаемой нами Вселенной?

Так вот, бедный Борис Васильевич, член-корреспондент не только АН СССР, но и пары других академий, все выпрашивал у сокамерников хоть какие обрывки бумаги! И на любом клочке – этикетки ли от пачки махорки, упаковки ли глазурованного ленинградского сырка, обертки ли туалетного мыла – все писал, писал, писал…лихорадочно, яростно, торопливо…

Хотел он успеть обосновать свой метод исследования систематических ошибок звездных каталогов с помощью наблюдений траекторий движения малых планет…Не успел.

Получил свои десять лет без права переписки и ушел в тьму внешнюю, коридорную… а коридоры в Крестах, увы, всегда кончаются стенкой.

А тщательно собранные нами клочки бумаги с записями ученого «галерный» бросил на наших глазах в выносную парашу. Такие дела…

4

Тяжелая и горячая ладонь («Как тяжело пожатье каменной десницы!») опустилась мне на левое плечо…

– Смотрю я на Вас, Владимир Иванович, и каждый раз вижу погруженным в глубокие думы… А по мне – думай, не думай – обезьяну не выдумаешь. Вот, держите!

И Лацис протянул мне серенькую книжицу паспорта со вложенным в неё листом розовой бумаги, наискось перечеркнутым красной полосой.

Потом добавил ехидно:

– А паспорт-то у Вас, извините, «минусовочка»…(Запрет на проживание в столицах. Прим. Переводчика) Как вы с такой ксивой (документом. Прим. Переводчика) вообще сумели в Городе-то прописаться?

– Очень просто. Пришел после лагеря в РайОНО, спросил – не нужны ли учителя? Да и зашел-то я туда, ни на что не надеясь! Потому как середина учебного года, все ставки заняты…на мое счастье, в сорок пятой школе как раз кого-то…э-э-э…

– Помню-помню. – Тонко усмехнулся Лацис. – Проходили у нас учителя по делу лево-право-троцкистского блока! (Не шутка! Был именно такой процесс, над блоком с таким оригинальным названием. Прим. Переводчика).

– Вот. Не было бы счастья, так чужое несчастье помогло…где завучу посреди года учителя взять? Позвонили из отдела в райком, оттуда отнеслись в паспортный стол, и меня в порядке исключения…вот я с и вами!

– М-да. Много у нас еще формализма…Ну, милости прошу к нашему шалашу!

Показав на вахте свой пропуск очень милой женщине с добрым крестьянским лицом, одетой в серую вохровскую гимнастерку и вооруженной только помятым медным чайником, из которого она, не особо обращая на нас внимания, старательно наливала кирпичного цвета чай в граненый, мутного стекла стакан, я в сопровождении моего Вергилия вступил под высокие своды Крестов.

Однако, против ожидания, Лацис свернул не налево, к «сборке» и «вокзалу», а по длинной, с синими кафельными плитками на стенах галерее довел меня до высоченной, от гранитных плит пола до самого потолка, решетки, преграждавшей, как я понял, выход во внутренний двор.

Стоящий у решетки часовой – на этот раз с винтовкой, с примкнутым трехгранным клинком, отдал нам честь, внимательно обшарив цепким взглядом не только меня, но и моего спутника. Причем удостоверение Лациса он изучал даже пристальней, чем мой паспорт.

Лязгнув, за нашими спинами закрылась дверь в галерею. Перед нами у выхода наружу вновь стоял часовой, на этот раз в «богатырке» с опущенными клапанами, застегнутыми на шее. Наколов мой пропуск на острие штыка, он пропустил нас мимо себя…

Что это за новации такие? – удивился я. Потому что тюремный двор, который я за время следствия частенько наблюдал из окон коридора, пересекала высокая стена из плотно, без единой щелки, пригнанных друг к другу заостренных сверху деревянных плах … В моё время её не было!

Из-за забора доносился странный механический рокот, как будто здесь (в Крестах?!) запускали аэропланный мотор…

Перед калиткой, обочь которой стоял покрашенный в уставной цвет грибок часового, под которым возвышался боец в роскошном тулупе, чекист доверительно взял меня за рукав:

– Владимир Иванович, Вы человек взрослый, засиженный… так что я Вам особо и напоминать ничего и не стану, но, всё же…

– Уже.

– Что «уже»?

– Я уже ничего не вижу, не слышу, да и вообще – меня здесь нет и никогда не было! А если я где и был, то в этот момент спал.

– Н-ну ладно…однако подписку я с Вас все же возьму, не возражаете? В рабочем порядке…

– С меня уже брали, когда я на «большую зону» (то есть на коммунистическую «свободу». Прим. Переводчика) из «зоны малой» выходил.

– Да о чем же?

– Все о том же. Я ничего не видел, не слышал…

Лацис пренебрежительно махнул рукой:

– Да что Вы могли видеть-то? У Вас же была совсем жалкая литерка, СОЭ (Социально-опасный элемент. По ней подвергались репрессиям представители паразитических классов, враги трудового народа, такие как, например, проститутки, тем не менее, не представлявшие никакой опасности для большевиков. Прим. Переводчика), всего-то три годика… Небось, весь срок на одной ножке простояли?

– Ага, примерно так, гражданин начальник, всё и было…

…Когда нас глубокой осенью пинками и прикладами высадили из телячьих вагонов на станции Кемь Кировской железной дороги (несколько серых, исхлестанных злыми ветрами «финских» домиков посреди уходящей к горизонту унылой холмистой лесотундры, над которой тяжело висели набрякшие ледяным дождем свинцово – серые тучи), моя левая нога, обутая в когда-то щегольскую теннисную туфлю, мигом по щиколотку провалилась в набрякший ржавой водой мох… Её мгновенно охватил свирепый ледяной капкан, вырывая из которого ногу левую, я мгновенно провалился в огненно-ледяную яму ногой правой, но зато по колено…Причем эту ногу я вытащил из ямы уже босой – в одном рваном на пятке носке. Туфлю же с утробным чавканьем засосала ледяная, серая глина.

Увы, достать утопшую туфлю я не сумел – потому что на мою согнутую спину тут же обрушился окованный приклад карабина.

Свой же брат, зека (Заключенный каналоармеец. Каторжников в СССР нет. Прим. Переводчика) зека-«самоохранец», одетый в черный лагерный бушлат с красной повязкой на рукаве, с видимым удовольствием отрабатывал свою «сучью» пайку. Действительно, это же не балансы катать! (Баланс – это оцилиндрованное бревно, поставляемое из Совдепии на экспорт в страны демократии и тоталитарную Германию. Прим. Переводчика). Все легче…вообще, я заметил, что чем лагерная работа грязнее, тем она физически легче. Вот, например, что легче поднять – лопату дерьма или лопату гранитного щебня? Вот то-то и оно. Впрочем, я всегда выбирал щебень.

Но, тогда нам размышлять о высоком особо не дали. Выстроив нас возле путей, начальник конвоя, тоже зека, но социально-близкий, из репрессированных за излишнюю жестокость гепеушников, доходчиво пояснил, проведя первую, ставшую потом традиционной, санацию (это когда «бугор» идет вдоль строя, и каждому десятому без злобы, просто чисто для порядка, врезает, пуская кровь, по сопатке черной кожаной перчаткой, в которой зашита свинцовая гирька) что здесь власть уже не Советская, а Соловецкая!

Потом нас бегом погнали по усыпанной серым диабазовым гравием «Виа долороза» (улице Электрификации. Прим. Переводчика) к серевшему за оплывшими, как погасшие поминальные свечи, серыми холмами ледяному морю, где уже дымил тонкой трубой современный челн Харона, темно-серый пароход из островной флотилии с характерным именем «Глеб Бокий» (Известный чекист, сведения о котором исчезли из советской печати с середины тридцатых годов. Прим. Переводчика).

А пока нас по одному пересчитывали, шмонали и загоняли в трюм, предварительно для бодрости хорошенько оттрюмив (Слово неясно. Прим. Переводчика) самыми настоящими дрынами, остальные, ожидая своей очереди на посеревшем от горя и злых слез дощатом причале, по приказу начальника конвоя, чтобы ему пусто было… Да. Стояли. На одной ножке, ага… А кто уставшую ногу опускал, тот мгновенно имел все основания об этом пожалеть.

… Пройдя вслед за товарищем Лацисом в огороженный забором двор, темноту которого рассекали ослепительные лезвия совершенно лагерных прожекторов, я увидел посередь двора странный механизм, который и издавал загадочный рев…

Это была приземистая автомашина, поверх которой размещалась решетчатая конструкция из полутора десятков стальных рельс, под небольшим углом возвышавшихся от кузова к капоту. Судя по наличию маховиков, конструкция могла вращаться и подниматься на заданный угол, как пожарная лестница.

Автомобиль периодически взревывал, но оставался на месте – прежде всего, видимо, потому, что не имел колес, а лежал днищем на брусчатке. Кроме того, было очевидно, что колес у него даже не было и предусмотрено, или они были очень тщательно замаскированы внутри корпуса, но только зачем?

Вокруг открытого капота автомобиля сгрудились трое молодых мужчин в серых шоферских комбинезонах, а трое выводных в привычной вохровской форме дымили папиросами поодаль. Внезапно один из людей, одетых в комбинезоны, полуобернувшись, крикнул, перекрывая рокот мотора:

– Эй, ты, попка! Подай-ка мне ключ на двенадцать!

– Не положено. – Солидно отвечал один из надзирателей. – И потом, я занят!

– Что же ты делаешь? – удивился спросивший.

– Тебя охраняю!

Усмехнувшийся Лацис, проходя мимо разложенных на брезенте инструментов, нагнулся, поднял гаечный ключ и ловко швырнул его прямо в руку странному заключенному.

– Спасибо, гражданин начальник…Вася, готов? Тогда все от винта!

Машина взревела еще сильнее… А потом, вдруг ненамного приподнявшись в воздух, развернулась вокруг своей оси и плавно, очень медленно, как во сне, поплыла мимо нас…

– Что это? – ошеломленно спросил я чекиста.

А… – махнул он рукой. – Это катер на воздушной …э-э… перине, что ли? Конструкция инженера … [3]3
  Катер на воздушной подушке конструкции инженера, врага народа В.И. Левкова успешно прошел сдаточные испытания в ноябре 1939 года в ленинградском ОСТЕХБЮРО (тюрьма Кресты). После чего катер отправился в металлолом, а инженер на Колыму.


[Закрыть]

(Дальше в рукописи пропущена, видимо, целая страница текста. Вообще, время от времени автор использует вполне метафизические образы, ничего не имеющие общего с действительностью. Прим. Редактора.)

5

…пускать не велено! Совещание у них! – голос перекрывшего нам дорогу охранника был сер и скучен, однако совершенно непреклонен.

– Э-э…давно совещаются? – с надеждой спросил Лацис.

– Уж третий час, как почали! – солидно ответствовал могучий, как цирковой борец, вохровец, несокрушимой трупердой [4]4
  Тумба для привязывания ломовых лошадей.


[Закрыть]стоящий у притолоки …

– О чем хоть речь-то?

– Да-а…мабудь, сызнова про ушаковскую ЛПЛ толкуют.

– У-у-у… – с сожалением протянул чекист. – Тогда, это надолго! Пойдемте, что ли, Владимир Иванович, я Вас чем-нибудь займу…

Когда мы шли вдоль длинного ряда дверей, совершенно не похожих на двери тюремных камер, я осмелился и спросил:?

– А что это такое – ЛПЛ?

– Это Летающая Подводная Лодка, конструкции воентехника первого ранга Ушакова, вредителя … [5]5
  И кстати, летающая подводная лодка инженера, врага народа Ушакова разрабатывалась там же, в ОСТЕХБЮРО.


[Закрыть]– как видно, пошутил в ответ мне чекист. Очень надо! Не хочет говорить, его дело…меньше знаешь, дольше будешь.

Внезапно слева от нас неслышно отворилась дверь, и в коридор вышел из неё сухощавый, подтянутый мужчина, на котором синий халат сидел, как гвардейский парадный мундир, то есть как лайковая перчатка на холеной руке…

– А! Вершинин! – обрадовался чекист. – А что же Вы не на совещании?

– Виноват, гражданин начальник! – щелкнул каблуками Вершинин, поприветствовавший нас четким кивком головы, совершенно по-уставному отдавая честь без головного убора. – Но по моей части вопросов там нет, сейчас там все больше моряки и летчики спорят, какие именно двигатели на лодку ставить: АМ-34 или подождать уж авиадизелей Чаромского, АЧ-2? Летчики стоят за карбюраторные, а моряки кивают на то, что у них с соляркой дела гораздо проще…

– Ну и ладушки… а ведь я вам командира орудия привел! – радостно стказал Вершинину чекист. – Ловко, да? Горвоенком в голос рыдает, что у него таких военспецов нет, а в НКВД, как в Греции, всегда всё есть! Держите!

И, заметив, как вытянулось у меня лицо, участливо спросил:

– Что, не по Сеньке шапка?

– Так точно… – с легкой презрительной гримасой ответил я. – Фейерверкер – это унтерская должность, ну, в крайнем случае, крутом как пшенная каша, фельфебельская…

– Ошибаетесь. Были и такие орудия, которыми подполковники командовали!

– Я таких орудий не знал-с! – парировал я.

Вершинин внимательно посмотрел мне в глаза и спросил на манер Остапа Бендера, посетившего собрание «Союза Меча и Орала»:

– Вы в каком полку служили? [6]6
  Вопрос очень некорректный. Офицеры Императорской армии, во всяком случае, одного рода войск, друг друга знали лично. Хотя бы шапочно, но были знакомы…


[Закрыть]

– Лейб-Гвардии Его Императорского Величества Тяжелый Артиллерийский Дивизион. – с достоинством ответил я.

– Какая система?

– Шестидюймовая осадная пушка обр. 1877 года в 190 пудов, модернизированная, с компрессором Дурляхова.

– Того самого, который хер потерял? – по-артиллерийский пошутил Вершинин (Русский генерал Дурляхер, с началом Великой войны, изменил фамилию на Дурляхов, что в очередной раз подчеркивает врожденную ксенофобию «ruski». Прим. Редактора) – Что заканчивали?

– Два курса Университета, физмат. Потом – Михайловское, ускоренный выпуск, с отличием. Выбрал Гвардию..

– Последнее звание в старой армии?

– Штабс-капитан.

– Не слишком ли Вы были молоды для четырех звездочек?

Я пожал плечами:

– Немцы помогли! Пришел на КОВ, [7]7
  Командир огневого взвода


[Закрыть]а как убили СоБа [8]8
  Старший офицер батареи


[Закрыть]– стал СоБом…(непонятные слова. Прим переводчика).

– Награды?

– Как у всех «Клюква» (Орден Св. Анны четвертой степени. Прим. Переводчика), Станислав третьей да Владимир четвертой, все с мечами…(Про золотое Георгиевское оружие я скромно промолчал, потому что – право слово! так и не понял, за что конкретно его мне дали. Батарейные остряки шутили – за то, что я очень хорошо и даже мило смотрелся в кинохронике Патэ.)

– Ну-ну…зайдем.

Мы вошли в комнату, похожую на монашескую келью. Стоящий посреди неё стол был завален какими-то чертежами, схемами, эскизами…

Вершинин решительно сдвинул в сторону весь этот хлам, вручил мне вытащенную из нагрудного кармана вечную ручку с золотым пером и сказал:

– Вот Вам задача…Координаты цели 47–12, 28–03, Оп -47–44, 28–12, ОН тридцать три – ноль, высота места цели 220, ОП-202, рассчитать ДЦТ, доворот от ОН…время пош…

– Одиннадцать двести, шесть – шесть-ноль! (Полная чушь. Как сообщил нам наш консультант, полковник артиллерии М. Суомолайнен, решить такую задачу в уме просто нереально. Прим. переводчика). [9]9
  В учебнике «Основы правил стрельбы и управления огнем наземной артиллерии», под ред. подполковника Венцель Елены Сергеевны, такую задачу курсантам рекомендуется решать в уме. Чисто для разминки.


[Закрыть]

Мой непрошенный экзаменатор взял лист бумаги, поскрипел перышком, хмыкнул:

– Ну-ну, лихо…Так. Цель – шоссе шириной десять метров, ВД – двадцать, плоскость стрельбы строго перпендикулярна фронту цели, получены наблюдения ЗР: три недолета и перелет. Определить вероятность попадания!

– Девять процентов…

– Э-э-э… это как?! Тут же шкалу рассеивания чертить надо…

– Зачем? У меня воображение есть… [10]10
  Все задачи взяты из «Сборника задач по Управлению Огнем наземной артиллерии», Коломна, лит. КВАКУ, 1977 год. Впрочем, так же как и ответы.


[Закрыть]

– А в голове у Вас что, арифмометр?

– Никак нет. Полено, к тому же дубовое…(Намёк на «Столик Поллена». Прим. Переводчика).

Вершинин внимательно посмотрел на Лациса:

– Посмотрим, посмотрим…но вроде ничего, нам похоже, пойдет. Вундеркинд…

6

– А вот у нас на хуторе хозяин, прежде чем нас, батраков, нанимать, сначала кормил, да и смотрел, как человек ест! – довольно потирая руки, ступил в разговор скромно до этого молчавший в уголке товарищ Лацис. – Мол, если он ест быстро и аккуратно, хлебушек зря не крошит, а в горсть крошки собирает и в рот сыплет, значит, так же аккуратно и пахать будет! Так что давайте-ка я Вас сейчас сначала покормлю!

Вспомнив тюремную баланду, я с омерзением передернул плечами:

– Спасибо! У меня все есть… – и показал чекисту авоську (Плетенная сетка, которую жители Совдепии постоянно носят с собой – авось что и удастся случайно купить! Прим. Переводчика) с тормозком (непонятное слово. Прим. Переводчика), которую мне наспех собрал добрый сосед. Помятуя о том, что запас карман не трет, а жулья в тюрьме больше, чем на Сенном, я ни на секунду не выпускал её из рук.

– Да Вы не беспокойтесь, у нас кухня своя, особая… – успокоил меня Лацис, – я и сам из их котла столуюсь!

(«Ну, ну – подумал я. – Знаем мы эти дела, плавали! Приходит на кухню ДПР пробу снимать, а баландер в белом колпаке уже выносит ему серебряную миску, в которой ложка стоит и свининки полфунта плавает…Тоже, из арестантского котла. Якобы…»)

Однако, местная столовая даже по внешнему виду произвела на меня самое отрадное впечатление. Столы были покрыты белейшими, хрустящими от крахмала скатертями, на столешнице сверкали нержавеющей сталью приборы, и даже со столовыми ножами! [11]11
  Запрещено в любой тюрьме


[Закрыть]

Очень милая официантка, в кружевном фартучке поверх серого тюремного халата, изрядно укороченного, так, чтобы продемонстрировать пару стройных ножек в тоненьких фильдеперсовых чулочках, с блокнотиком в руках, нежно прощебетала:

– Добренький вечерок! Чего изволите из салатиков? Есть бускетта с помидорами и базиликом, баклажан по-пармски с ветчиной, руколла с лисичками…

– А человеческой еды у вас нет? – осторожно спросил её я.

– Ольвье есть! – презрительно фыркнула носом подавальщица.

– Вот! Оливье и несите… – распорядился Лацис. – Побольше, сразу на троих.

– Так вам что, нести целый тазик? – уточнила ехидно официантка, насмешливо блеснув золотой фиксой. – А из горячего чего будете? Остались только телячья печень по-венециански, салтимбока с картофельным пюре, домашние котлетки…

– Хватит! – взмолился Лацис. – Вот, котлетки и несите! Побольше…

– Чего побольше? – уточнила девушка.

– Всего побольше. И чаю, прямо в чайнике. И хлеба?

– Вам какого хлеба – нашего фирменного, горячего фокачо?

– Нам бы черного…Нет, надо повара менять. – с уверенностью констатировал Лацис. – Повар, знаете, у нас здесь из бывших шпионов, он до ареста в итальянском генконсульстве работал. Там и набрался всяких безобразий…Хорошо хоть, эту самую, как её… пиццу, перестал печь! А то сварганит не пойми что – пирог, не пирог?… навалит туда все, что под руку попало, и как это можно было потом кушать? Или одними макаронами душил… Паста, говорит, паста!..А то я не знаю, что такое паста. Паста – она в тюбике…Ей зубы чистят!

Пока мы смотрели вслед ушедшей на кухню официантке (а зрелище того стоило! Как же некоторые барышни умеют интенсивно кормой вертеть! Влево-вправо, влево-вправо, раз-два, раз-два!) Вершинин, задумчиво вертевший в своих тонких, аристократических пальцах вилку, несколько смущенно спросил меня:

– Э-э… а все же, извините меня, старика…но как Вам удалось мою первую задачку решить? Без логарифмической линейки, в уме?

– Да, ерунда… – смущенно ответил я. – Тангенс угла отклонения я в уме вычислил, а таблицу десятичных логарифмов я наизусть знаю…Выучил.

– Но ЗАЧЕМ Вам это было надо? – изумился старый артиллерист.

(…Зачем… Когда человека, связав «салазками», так, что его пятки прижимаются к затылку, спускают по обледеневшей лестнице с Секирки (Секирная гора, она же Голгофа – крутая возвышенность на Анзерском острове Соловецкого архипелага. Прим Переводчика), это – лютая смерть…Хуже неё – только когда раздетого до исподнего зэка привязывают летом на болоте, «на комарика». Тогда смерть приближаться будет гораздо дольше…Мало кто на болоте умирал, не сойдя предварительно с ума.

Но уморить на Соловках могли и не прибегая к таким экзотическим способам.

Например, отправив в кандей. (Карцер. Прим. Переводчика).

Всего лишь на одну ночь! Чего уж там, всего-то не струганные нары, из одежды – солдатское бязевое белье…Только вот в окне, кроме решетки, ничего нет! Летом оно бы и ничего, только вот ледяная вода под ногами плещется. Зимой эта вода замерзает.

И ты замерзнешь, если присядешь хоть на минутку! Присел, значит уснул. Значит, утром твой мерзлый труп вытянут и сложат под башню, в штабель, до весны…

Вот я и ходил из угла в угол, босиком по льду, всю ночь. От стены, покрытый потеками желтого от мочи льда, до стены, покрытой искристо сверкающей даже под тусклым светом семисвечовой лампочки изморозью. А чтобы не уснуть, учил наизусть таблицу десятичных логарифмов, которую мне вертухай в кормушку подкинул – мол, образованные без чтения скучают…)

… – Да так! – грустно ответил я Вершинину. – От скуки выучил…

– И еще вопрос. – на этот раз Вершинин смотрел на меня тяжелым, немигающим взором. – Вы у красных… мн-э-э… воевали?

– Да, пришлось.

– Где?

– Восточный фронт.

– Значит, встречаться в бою нам с Вами не доводилось… И слава Богу! Я-то сам у Антона Ивановича (Деникин. Прим Переводчика) был, с самого начала и до самого Новороссийска… И что же, Вы и награды от красных имеете?

– Никак нет. Оказался недостоин. Да если бы и вручили – я всё одно считал бы невозможным носить знаки отличия за участие в братоубийственной Гражданской войне…

– Ну, ведь Добровольцы орден Св. Николая нашивали, и еще Кресты за Первый Поход…

– Постойте, постойте…, – очень удивился Лацис. – Как же это, Вы сказали, «оказался недостоин»? Вам же, Валерий Иванович, в двадцатом вручили Почетное революционное оружие, пистолет системы Браунинг номер семь, от лица РВС Республики?

– А я его потерял.

– Как же это Вы, батенька…, – довольно поцокал языком Вершинин. – А вдруг его дети бы нашли?

– Не нашли бы. Я его над омутом обронил…, – издевательски усмехнулся я.

Вершинин еще немного помолчал, пожевал сухими губами, потом спросил, чуть понизив сострадательно голос (видно было по всему, что он уже ко мне был душевно расположен):

– Вы ведь, штабс-капитан, верно, были насильно мобилизованы? М-нэ-э… Полагаю, у Вас комиссары семью в заложники взяли?

– Никак нет. Перешел к красным добровольно.

Вершинин выпрямился на стуле, сухо сказал, без всяких эмоций:

– Извольте объясниться.

– Господин…

– Подполковник.

– Слушаюсь. Господин подполковник, известен ли Вам чисто технический термин: «смазать рельсы»?

– Это что-то…железнодорожное?

– Так точно-с. Это берутся пленные красноармейцы, человек двести-триста, и приколачиваются к шпалам…

– Как это – приколачиваются? – не понял меня Вершинин.

– Гвоздями-с. Пробитыми сквозь руки и ноги. Так, чтобы тело лежало на рельсах. Лицом вверх. Потом в рубку паровоза поднимаются господа офицеры и пускают машину. Медленно так, медленно… Чтобы люди все видели, слушали ХРУСТ и крики, осознали, что с ними делают… Кто из красноармейцев сумеет с мясом и обрывками костей вырвать конечности и выскочить из-под колес, тех потом не убивают. Смеются – мол, это их Господь спас…(Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Редактора).

– Вы что же, ЭТО сами видели? – брезгливо спросил меня подполковник.

– Никак нет! Я хоронил ТО, ЧТО осталось…на протяжении трехсот метров.

– Ну-ну… красные ведь тоже не отличались евангельской кротостью. В «капусту» нас рубапи…(По словам нашего военного консультанта, кап. жандармерии Х. Ирмолайнена, «рубить в капусту» – это присущий только диким «rusci» зверский способ расправы. Означает он следующее. Казнимого привязывают под мышки и невысоко подвешивают над землей, так, что можно легко крутануть жертву. Русский «kazak» берет шашку и наносит жертве легкими секущими ударами сверху вниз по бокам, спине, животу увечья, так, что пласты мяса и кожи повисают, как капустные листья. Обрубаются нос и уши, пальцы рук и ног, из надрубленного живота медленно выползают кишки…Прим. Редактора [12]12
  Рубка «в капусту» на казачьем языке означает «баклановский удар», пересекающий тело врага от шеи наискосок к бедру. Смерть наступает быстрая и относительно безболезненная. Указанный же финном способ казни присущ исключительнофинским «мясникам» – lachtari


[Закрыть]).

– Добровольцы знали, на что шли, господин подполковник. А вот как расправлялись колчаковцы с русскими мужиками? С калеками Империалистической, стариками, детьми? Людям загоняли оглобли в задний проход, четвертовали, кастрировали, сдирали кожу…войдешь в село, а там …Вырванные глаза, обрезанные уши, обгорелые ноги, прибитые к бревну над костром (Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Редактора). Как казнили женщин, я уже умолчу…

– От чего же? – ледяным голосом спросил меня Лацис. – Расскажите. Господину подполковнику будет полезно послушать…

– Извольте. Просто изнасиловать, потом отрезать груди и гениталии – это было милой шалостью! Колчаковцы любили, пригвоздив мать к стене дома, у неё, еще живой, на коленях заживо распилить её детей…Еще любили, изнасиловав девушку, вырвать ей глаза, отрубить пальцы и запихнуть всё это в глотку её жениху…А особенно любили делать это с семейной парой! При этом самый цимес, если жена беременная. Тогда можно было, аккуратно вырезав плод, скормить его на глазах мужа собакам, а то, поджарив, запихать в рот отцу, клещами разомкнув ему зубы … [13]13
  Купцов А. Миф о красном терроре


[Закрыть](Грязная коммунистическая пропаганда. Прим. Переводчика и Редактора).

– Извините.

Побледневший Вершинин стремительно поднялся и вышел из-за стола.

Чё-то и мне котлет кушать расхотелось… – с сожалением произнес Лацис. – Но мотивы Вашего вступления в РККА мне теперь стали гораздо, гораздо понятнее!