Текст книги "Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага."

Автор книги: Валерий Белоусов

10

 
«Ой вы зори вешние,
Светлые края!
Милого нездешнего
Полюбила я!
Он пахал на тракторе
На полях у нас…
Из какого края ты?
Говорит – Эльзас!
Почему ж на родине,
Не схотел ты жить?
Говорит, что не к чему
Там руки приложить!
Светлому, хорошему
Руку протяну —
Дам ему в приданое
Целую страну!
Дам ему я Родину,
Новое житье —
Все, что есть под солнышком,
Все теперь – твое!
Пусть друзьям и недругам
Пишет в свой Эльзас!
До чего богатые
Девушки у нас!»
 

… Под эту задушевную песню, льющуюся из висящих на чугунных столбах уличных «колокольчиков»(Репродукторы. Используются для постоянной ежедневной и круглосуточной коммунистической пропаганды. Прим. Редактора)(Преувеличение. Вещание производится только с шести часов утра до двенадцати часов ночи. Прим. Переводчика) мы с расконвоированным зека Вершининым бок обок шли вдоль бесконечного красно-кирпичного забора, за которым вздымались острокрышие цеха когда-то Путиловского, а ныне и впредь Кировского завода.

И тоже, задушевно беседовали…

… – А вот скажите, Александр Игнатьевич! Я так понял, что Вы сумели эмигрировать, раз Вы где-то там воевали…

– И там воевал, и там тоже воевал… Я ведь, по совести, ничего другого и не умею! Так что после Гнилого Поля (лагерь Добровольческой Армии в Галлиполли. Прим. Переводчика) выбор-то у меня был не велик-с. Либо в грузчики, либо тапером в публичный дом, так как такси водить я не умел…А тут вдруг подвернулся случай…И оказался я сначала под Сайгоном, гоняя по джунглям аннамитов, а потом в алжирской пустыне… Тут уж нас рифы гоняли… Ох и вредный они народец! Не хуже наших махновцев, не к ночи будь помянуты…

– Это-то понятно! Да как Вы с Питере оказались?

– Не поверите, коллега! Помирать приехал! – с каким-то нервным смешком отвечал Вершинин.

– Так зачем же помирать? – изумился я.

– Не зачем, а отчего…, – наставительно поднял палец вверх подполковник.

– И все же, если не секрет?

– Да какой же, батенька, тут секрет…, – смущенно хихикнул мой собеседник. Почему-то настоящие мужчины, рассказывающие о своих проблемах, поневоле частенько впадают в ернический тон. – Так, вдруг стало меня по утрам тошнить-с, как беременную гимназистку… Аппетиту нет, голова кругом-с…Пришел я в Сан-Сюльпис, там один из наших, военврач Турбин, санитаром в морге подвизается…Он меня посмотрел, пощупал, постучал и говорит – да это все ерунда-с! Так, обыкновеннейший маленький рачок-с… Дал мне три месяца на сборы.

Н-ну, я подумал, подумал… Что толку тянуть? Можно, конечно, было просто выпить бутылку коньку-с, да и заглянуть в дуло… Да только меня вдруг со страшной силой домой потянуло! На Родину… Хоть бы одним глазком взглянуть на мой родной Питер перед смертью! Собрался я, отдал все долги, через РОВС (Российский Общевоинский Союз, организация русских офицеров в зарубежье. Прим. Переводчика) нашел концы в Финляндии…

Вот, представьте, пробираюсь я вместе с финном-проводником через кордон под Сестрорецком…Казалось бы – все тоже самое: ночь, мокрая трава, те же лягушки под той же луной истошно орут…Ан нет! Дома я!.. И так мне вдруг на душе стало светло и радостно, как не поверите, бывает только в Христово Воскресенье…

И тут из кустов вылезает какой-то карацупа с индусом (Карацупа – это знаменитый большевистский пограничник, можно сказать, имя нарицательное, а Индус – его собака, из политкорректности переименованная потом в Ингуса, Прим. Переводчика) и оба [26]26
  Как может собака орать нечеловеческим голосом? А каким же ей орать, человеческим, что ли?


[Закрыть]нечеловеческим голосом орут: «Стой! Кто идет?! Руки вверх!!»

Ох, как я им обрадовался! Не просто на Родине подохнуть, как собака под забором, а лечь костьми в неравном бою с комиссарами! Мечта-с. Да только не успел я свой маузер вытащить, как тут же получил рукояткой нагана от своего проводника…

– Чекист оказался?

– Да вроде того… как мне на допросе Лацис пояснил, они меня от самого Парижа вели!

– Ну, а дальше что было?

– Н-ну, что … на допросах я вел себя свободно и даже нагло: а чего мне бояться? Пули? Так эта свинцовая пилюля мне вроде лекарства…Ждал расстрела. И скажу честно – в камере смертников спал как младенец, впервые за восемнадцать лет! Потому что был дома…

– Извините, гражданин…Ваши документы! – затянутый широким желтым кожаным ремнем поверх синей шинели, в застегнутом наглухо буденновском шлеме, в трехпалых варежках милиционер обращался вовсе не к заключенному Вершинину, а ко мне, сотруднику зловещих Органов… И не мудрено! Серый тюремный ватник обтягивал стройную фигуру бывшего подполковника (впрочем, почему бывшего?) как вторая кожа, только лишний раз подчеркивая ширину отведенных назад плеч и осиную тонкость талии… И выглядел на Вершинине донельзя органично!

А выданное час назад в каптерке ТОН (тюрьма особого назначения. прим. переводчика) обмундирование (без знаков различия на темно-синих петлицах) сидело на мне колом, и топорщило где только возможно… А где не топорщило, там морщило. Новенькая. еще никем не ношенная шинель из полугрубого серого сукна, слегка (на пару размеров всего!) мне великоватая, была вся покрыта несокрушимыми складками от многолетнего хранения на пыльном стеллаже интендантского склада, а мои покрасневшие уши стыдливо прикрывала меньшая, чем нужно, на целых два номера буденновка с матерчатой красной звездой. Великолепный ансамбль завершала пара скрипучих яловых ботинок с обмотками (причем левая обмотка уже размоталась и висела, как сопля…) Кстати, ненадеванные ботинки не только вкусно, по арбузному хрустели, но еще жали и терли ногу.

Нет, есть все же разница между профессиональным военным и случайно одетым в военную форму типичным шпаком, коим, по совести, я и являюсь. Помню, в шестнадцатом году разорилась моя тетушка на единственного племянника, построила ему на заказ полную офицерскую форму… и что? Вот так же на мне и сидело. Как на корове седло.

Внимательно изучив моё новенькое удостоверение, милиционер с усмешкой вручил мне его обратно, ядовито присовокупив:

– Вольнонаемный, значит? Ну-ну… следуйте дальше, товарищ писарь! – Лихо отдав честь, милиционер неторопливо проследовал дальше, вдоль бывшего Петергофского шоссе.

– М-да… строг товарисЧ городовой! – одобрительно кивнул ему вслед Вершинин – Мигом он в Вас ряженого определил! Неужели в России порядок наконец-то налаживается, а? Да… о чем это я?

– Вы стали было рассказывать, как Вас допрашивали…

– А! Ну так чего там рассказывать. Допрашивали как обычно: адреса-пароли-явки, и кого именно из их вождей я собирался пристрелить?… Когда же я совершенно искренне говорил, что хотел бы перестрелять весь их жидо-большевистский синедрион, мне почему-то не верили. И так шло все ладком и мирком… Пока я на очередном допросе не выключился. Ну, тут меня осмотрел местный эскулап, сообразил, что я не придуриваюсь, и отправил меня «на крест»…

– В смысле, в больничку?

– Ага. На тихие брега речки Монастырки, с роскошным видом на Тихвинское кладбище…Областная больница имени Ф.П. Гааза. Того самого, который так любил восклицать: «Спешите делать добро!»

– Ну и как там? Сам-то я не был, но говорят…

– …что кур доят? Н-ну, больничка действительно, хорошая. Не скажу ничего дурного. Правда, отправляли нас туда (кого изломанного, кого с огнестрелом, кого с пробитой головой) в фургоне с характерной надписью «Мясо»… Как я фургончик увидал, сразу мне стало плохо. Предчувствия меня не обманули. Представьте, коллега, внутри – обитый скользким оцинкованным железом ящик… и более ничего! Ни лавок, ни окошек… Как помчались мы по ухабам по русским…Мне-то хорошо, я сразу отрубился…Но мало этого! Не доезжая Дегтярной, мотор приказал долго жить. Так наш Автомедон (Водитель повозки. Прим переводчика) ходячих зэков выпустил и заставил их автозак толкать…до самой больницы!

Ну ладно, приехали мы… Иду я этак по коридору, а в коридоре – цветы на окошках, чистота такая, что на полу хоть ешь… Иду и думаю – неужели сейчас в койку лягу? Накроюсь одеялом, усну в тепле и покое… Ага. Заводят нас в «хату» – там нары во весь прогон, и на них на правом боку лежат пятьдесят зэков…А дневальный им и говорит: Нале-во! И они на левый бок переворачиваются.

Но врачи действительно, оказались – чудо! Ведь вылечили меня, вот оно как! Стойкая ремиссия. И ни копейки за это не взяли… А как же? У нас ведь, в Союзе, расстрелять можно только здорового человека… Ха-ха. Однако, мы уж и пришли?

Действительно, пройдя под высоким виадуком, по которому, старательно шипя и выпуская белоснежные усы пара, задом наперед пятился черный, как смоль, маневровый паровоз-танк, который тащил за собою целую вереницу крытых брезентом платформ, мы приблизились к невысокому зданию, вся передняя часть которого состояла из распашных дверей. Под треугольным фронтоном сияла позолоченная надпись: «Проходная № 13».

– Запоминайте, куда будете заходить, – напутствовал меня Вершинин. Через другую проходную Вы на Завод не попадете! И зарубите себе на носу – Ваш номер четыре тысячи сто семь!

– Это как понимать?

– Сейчас увидите и сами все поймете…

Действительно, открыв тяжелую, заиндевелую дверь, мы вошли в просторный вестибюль, который перегораживала целая сеть кабин. В каждой кабине сидело по симпатичной, но очень строгой барышне в черной вохровской шинели. Над проходами между кабинами висели транспаранты: «0001–1000», «1001–2000«…ага, значит, нам в пятый проход.

Подойдя поближе к кабине, я увидел перед собой табло из черных клавиш в четыре ряда, на которых были начертаны белые цифры от нуля до девяти. Ага, вот оно тут как… Я нажал на первом ряду цифру 4, на остальных – последовательно цифры 1, 0 и, наконец, 7. За стеклянным окошком кабины раздался щелчок, и на алюминиевый лоток перед хмурой барышней вывалился прямоугольник плотного коричневого картона с наклеенной на нем моей фотографией…

Охранник внимательно сверила («Тракторист» Паша Ангелина, «летчик» Полина Осипенко… у Советов принято грубо нарушать гендерное равноправие! Прим. Редактора) фото на пропуске с моим перекошенным от изумления лицом, быстро посмотрела на висящие перед ней электрические часы дружественной Союзу ССР фирмы «Сименс», потом нажала последовательно несколько кнопок. Раздался новый щелчок, гораздо более громкий…

– Проходите, не задерживайтесь, через эту «вертушку» и главное – пропуск взять не забудьте! Выходить будете через эту же проходную, через другую Вас просто не выпустят. На выходе пропуск сунете вон в ту щель, и время Вашего выхода отметят автоматически… – продолжал наставлять меня Вершинин.

– Как это автоматически? – не понял я.

– А вот этого я и сам не знаю! Машина у них есть хитрая! Табулятор называется. Ведет учет рабочего времени… Поди, тоже колбасники придумали! [27]27
  Изготовления Ленинградского завода «Счетмаш».


[Закрыть]Впрочем, дайте-ка Ваш пропуск? Ага, у Вас, как и у меня, «вездеход». Значит, войти и выйти Вы можете в любое время…

– А остальные пролетарии, что – не могут? – изумился я.

– Разумеется, нет. Войти могут только к началу своей смены, и выйти только после её окончания…Или с разрешения мастера, письменного, само собой.

– Да, за что боролись? – фарисейски вздохнул я.

– Н-ну, это американская потогонная система, скопирована большевиками с заводов тамошнего фашиста Форда…

– А в других странах, что, не так? – поинтересовался я, поскольку за кордоном никогда не бывал.

– По-разному бывает … я вот на заводе Ситроена (который на самом деле, одесский жид Цитрон!) однажды подсобником работал. Так там у нас обеденный перерыв длился два часа. Возьмешь, бывало, в заводской кантине багет и литр сидра, сядешь в тенечке…хорошо-с! А на Путиловском только попробуй в рабочее время хоть глоток употреби – мигом вылетишь за ворота, и ни один профком за тебя не вступится!

Обсуждая насущные проблемы международного рабочего движения, мы вступили на закопченный заводской двор…Впрочем, слово «двор» здесь совершенно не годилось. Между огромными, вздымающимися под самые угрюмые снеговые тучи красно-кирпичными цехами пролегали не то что улицы, но настоящие шоссе и целые проспекты, над которыми тесно нависали изогнутые арки разноцветных трубопроводов, кабелей и целые покрытые шифером воздушные галереи, под которыми змеились уходящие вдаль железнодорожные рельсы и серел заметаемый снежком асфальт…

Рявкнув клаксоном, длинную колонну рычащих моторами, тяжело нагруженных, так что оси прогнулись, грузовиков обогнал сверкающий черным лаком лимузин, за занавешенным шелковой шторкой которого мелькнуло надменное лицо человека в полувоенной фуражке, из-под которой торчали оттопыренные петлястые уши.

– Зальцман поехал (Зальцман Исаак Моисеевич, большевистский лидер, С 1938 года – директор завода «Красный Путиловец». Прим. Переводчика) (Не точно. С 1934 года завод носит имя коммунистического лидера, главы Петрограда Кирова. Прим. Редактора), мой крестный отец …, – усмехнулся Вершинин.

– Как же он может быть крестным, коли он еврей и коммунист? – не поверил я.

– Да вот так…Как меня из онкологического отделения Гааза снова перевели в расстрельный корпус Крестов, однажды забрел ко мне на огонек товарищ Лацис. И, поскольку мне уже было все равно ничего никому не рассказать (с дыркою в башке не очень-то чужие секреты разгласишь!) – показал мне чертежи новой советской капонирной пушки, конструкции товарисЧа красного инженера Маханова. Мол, как Ваше просвещенное мнение? Н-ну, я и говорю: бронезащита шаровой установки кажется мне выше всяких похвал, а сама пушка – точно, редкостное дерьмо. Он удивился – как так? Да она только что прошла весь цикл испытаний, две тысячи снарядов отстреляла?! А я говорю: не надо две тысячи! Чтобы понять, что окорок тухлый, вовсе не нужно есть его целиком. Давайте, говорю, сделайте еще только три выстрела – два на самую большую дальность при возвышенном стволе, а потом еще один – с максимальным углом склонения… И посмотрите, что будет! Лацис усмехнулся. Говорит – если не будет ничего интересного, я тебя сам, сволочь белогвардейская, исполню!

Да, проходит день, другой…Никто не идет. Вдруг, заходят в мою кутузку незнакомые конвоиры, берут меня под белы руки – и как есть, босого, расхлестанного, сажают в роскошный лимузин и везут на Завод…Вот, представьте, в огромном кабинете под сияющей люстрой в сто свечей на кресле красного дерева сидит, как богдыхан, товарищ Зальцман, рядом с ним Лацис хитро улыбается, а на красном ковре стоит красный, как вареный рак, их этот самый красный инженеришка…

Вот меня Зальцман и спросил: Как я заранее все знал?! Они ведь, мне не поверив, последовательно три пушки в металлолом отправили … [28]28
  Воспоминания Грабина. Только Василий Гаврилович в тюрьме не сидел и на предложение Зальцмана перейти на Кировский завод ответил отказом.


[Закрыть]

Что тут удивительного? – отвечаю. Ведь ваш гениальный конструктор один к одному передрал чертежи французской капонирной пушки системы «Шнейдер», образца 1902 года, которая как раз и имеет такой вот неустранимый конструкторский дефект. Мы это дело еще в Академии изучали, в виде примера, как не надо пушки проектировать! Ведь умные на чужих ошибках учатся…. А зачем он хотя бы у Круппа чертежи не скопировал? Ведь Крупп нам всю отечественную артиллерию ставил, пока царский дядя, великий князь, не увлекся французскими певичками…

Тут Зальцман мне и говорит: Согласны у нас в Опытном цеху консультировать? Как же не согласен, отвечаю! Да только боюсь, долго я не поконсультирую, зане приговорен к ВМСЗ (эвфемизм, означающий у красных смертную казнь. Прим. Переводчика).

Ну, весело говорит Лацис, мы это дело мигом поправим! И перевели меня в хорошую, уютную тюрьму… А несчастного интеллектуального воришку – на моё место. В расстрельную камеру. (Вот она, зверская сущность большевистского режима! У нас в стране за кражу интеллектуальной собственности виновный получил бы наказание максимум в виде исправительных работ или даже штрафа. Прим. Редактора) (Русский инженер был виноват не в краже чужой интеллектуальной собственности как таковой, а в краже скверной интеллектуальной собственности. В противном случае он получил бы не расстрел, а премию. Прим. Переводчика) Н-ну вот, и стал я на Заводе консультантом…

– И что, Вам и «вышку» отменили? – безмерно удивился я.

– Как не так. Отсрочили только. Вроде как, временная ремиссия, ха-ха…Да я помилования от красных и не принял бы! Считаю, что я был тогда, в восемнадцатом, прав. И делал всегда только то, что было должно.

– Но…

– Отчего я тогда не убегаю? Н-ну, во-первых, я Лацису честное слово дал! (Ха-ха-ха! Честное слово русского! Прим. Редактора) (У нас в Финляндском полку г-да офицеры бывало, стрелялись, коли не могли сдержать честного слова. Прим. Переводчика) А во-вторых, проезжая через Финляндию… Вы, коллега, когда на Карельском в последний раз были?

– Да перед Войной! Мы как раз летнюю сессию сдали, и всей группой завалились в Куоккалу, на дачу к одной курсистке-бестужевке…

– Вот! Значит, Вы бы богоспасаемую дачную местность нынче и не узнали бы… Я ведь не просто строевик, я же «момент»! (Выпускник Николаевской Академии. Меня туда не взяли из-за моей национальности! Проклятые русские шовинисты! Прим. Переводчика) (В русскую Императорскую Военную Академию принимали только лучших офицеров. Прим. Редактора). И прекрасно поэтому могу отличить страну, готовящуюся к обороне своих границ, от отлично оборудованного ПЛАЦДАРМА… А поскольку сами финны могут только исподтишка гадить, то ясно – это готовят агрессию либо англичане, либо французы, либо немцы…(Гнусная русская пропаганда. Прим. Переводчика и Редактора). Конечно, с НАШИМИ я воевать бы не стал – пусть меня красные хоть трижды расстреливают! А с иноземными супостатами, отчего нет? Хоть с англичанами, хоть с готтентотами… Н-ну, вот и наш Опытный…Добро пожаловать!

Я открыл дверь в высоких, похожих на деповские, воротах, в которые уходил рельсовый путь, переступил высокий порог… И в свете шипящих дуговых фонарей увидел ЕЁ… Она была поистине ПРЕКРАСНА…

11

Царь-пушка и Царь-колокол! Как много это говорит русскому сердцу!

 
Вижу старую Москву
В молодом уборе.
Я смеюсь и я живу,
Солнце в каждом взоре.
От старинного Кремля
Звон плывет волною.
А во рвах живет земля
Молодой травою.
 

(К. Д. Бальмонт. Прим. Переводчика)

Никому не придет в голову усомниться, что «кремлевский дробовик», Царь-Пушка, есть изумительное чудо из чудес, сработанное русскими мастерами колокольного дела. Её потрясающие размеры, удивительная четкость и красота декора, высокие технические данные вызывают всеобщее восхищение. Создание таких произведений искусства явилось закономерным итогом длительного развития бронзолитейного мастерства – старейшей отрасли русского ремесла.

Русские литейщики – пушечных и колокольных дел мастера – Андрей Чохов, Проня Федоров, Микита Проворотов, Дружина Романов, Богдан Молчанов, Игнат Максимов и многие другие, не только были хорошо знакомы с технической стороной дела, но и уделяли много внимания красоте своих изделий. Почти каждый орудийный ствол имел свои, только ему присущие характерные особенности – его могли, например, внешне выполнить в виде свитка, или украсить его изображениями трав и цветов. Скобы для перетаскивания орудия делали в виде рыб или играющих дельфинов. Многие орудия, получившие, как тогда было принято, имена собственные, мастер снабжал литыми украшениями на винграде (выступ на казенной части ствола, выполнялся в виде декоративной виноградной кисти или шара. Прим. Переводчика) или на торели (задняя стенка ствола орудия, изготовлявшаяся в виде круглого, плоского диска с фигурным профилем по краю. Прим. Переводчика). Литье отличалось тщательной проработкой всех деталей, выполнялось с большим художественным мастерством. Украшения многих орудий соответствовали их названиям. Например, знаменитая своей мощью чоховская стенобитная пищаль «Лев» была украшена свирепой мордой разъяренного царя зверей. (Взятая у русских с бою под Нарвой, ныне она хранится в шведском замке Гринсгольд. Прим. Редактора).

Прошли столетия, и на смену красоте внешней отделки пришла иная красота – строгой функциональности. Если эти горестные записки когда-нибудь попадут в руки некоего рафинированного интеллигента, представляю, как он презрительно наморщит свой пудренный носик. (Отчего же пудренный? Среди моих знакомых Homoseksuaalit, кстати, всех до одного приличных рукопожатых журналистов, нет ни кого, кто пудрил бы нос! Да я и сам нос не пудрю! Прим. Редактора) (Вот педераст. То-то, я гляжу, он гонорар так надолго задерживает! Теперь мне все ясно. Прим. Переводчика) Разве может быть красивым орудие убийства?

Отвечу на это так: убивает не оружие! Убивает человек.

Разве не прекрасен тонкий изгиб японской катаны, строгая простота двуручного меча, изысканная витая позолота восточного булата? А ведь эти превосходные творения человеческого ума и умелых рук созданы не только для того, чтобы тешить взор своего обладателя…

А артиллерийское орудие – это ведь квинтэссенция самых современных достижений физики, химии, металлургии, венец долгих лет научных поисков и самое высшее достижение технологии… По тому, какие орудия может создавать промышленность, можно смело судить о том, какого уровня развития достигла индустрия государства…

Глядя на ЭТО сокровище, можно было поверить: Советская Россия достигла всех намеченных высот сталинской индустриализации, и ей теперь по плечу практически всё!

У великолепного, сияющего маслянистыми отблесками краски орудия, меж двух широких танковых гусениц, на которые опиралась станина, до хрипоты лаялся с типичным таким старым питерским пролетарием в потертой спецовке и очках в круглой стальной оправе взъерошенный молодой человек в испачканном масляными пятнами халате, из-под которого виднелась, тем не менее, белоснежная штучная сорочка с шелковым галстуком ручной работы.

– Знакомьтесь, это товарищ Згурский, – отрекомендовал молодого человека Вершинин. – Наша восходящая звезда, будущий лауреат …

– Саня., – буркнул молодой инженер и продолжил орать на пролетария с утроенной силой: – ПАЧЧЧИМУ САЛЬНИК ДАВЛЕНИЯ НЕ ДЕРЖИТ, В РОТ ЕМУ ПАРОХОД?!

– ДА КАК ЖЕ ЕМУ ДЕРЖАТЬ, ТЕТКА ТВОЯ ПОДКУРЯТИНА!! ЕЖЕЛИ ЭТО НЕ ДЮПОН, А ПОГАНЫЙ «КРАСНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК»!! – совершенно в тон ему отвечал пролетарий, надо полагать, страдающий излишним преклонением перед иностранной техникой.

– Что, опять? – грустно вступил в разговор мой спутник.

– Ага., – Совершенно спокойным голосом отвечал ему инженер Саня. – Опять на динамометре испытывали тормоз отката. И он ка-а-а-ак опять ёбнет. Я-то ничего, успел в сторонку отскочить… а бедолаге Петровичу шток цилиндра прямо по башке пришелся…теперь, наверно, так уж и будет…

– Что так и будет? – не понял его Вершинин.

– Косоглазие у Петровича.

– Так он жив? – обрадовался бывший подполковник.

– Я еще на ваших поминках салатиком похрущу, водочку им закусывая…, – раздался за нашими спинами хриплый басок.

Обернувшись, я увидел невысокого, худощавого рабочего со свежей чалмой марлевого бинта на седовласой голове… Сквозь белоснежные витки на виске и лбу уже проступали пятна алой крови.

– Петрович! – возмутился инженер Саня. – Ты зачем здесь? Я же велел тебя в заводскую поликлинику отвести?

– Жене своей будущей велеть будешь! – резонерским тоном отвечал ему пролетарий. – А я в этом цеху родился и уж верно не в нем и умру!

– Само собой…, – сварливо пробурчал первый рабочий, как видно, из цеховых мастеров. – Ты у нас, наверно, собственной блевотиной после очередной получки захлебнешься, возле пивного ларька.

Петрович в ответ ему весьма выразительно показал свой неожиданно могучий, покрытый рыжим волосом кулак с синей татуировкой адмиралтейского якоря и надписью «Варягъ» на запястье. Мастер весьма дипломатично его конглюального ответа не заметил.

– Петрович! Раз ты уже здесь, так хоть познакомься со своим командиром! – хлопнул его по плечу Вершинин. – А это, Владимир Иванович, будет Ваш наводчик…

– Иван Петрович! – солидно отрекомендовался первый в расчете после Господа Бога. – Очень приятно…

И, чуть задержав мою ладонь в своих натруженных, мозолистых руках, внимательно заглянул мне в глаза – что, мол, от тебя, командир, ожидать?

– Да, но что же делать с сальником? Черт, черт… – потер подбородок Вершинин. – Из-за какой-то копеечной, в сущности, прокладки, летит к чертям собачьим такая великолепная пушка! А давление в тормозе отката нам снижать никак нельзя, у нас и так откат двойной… Черт, черт…

– Вызывали? – со стороны цеховых ворот послышался голос Лациса. Вот, действительно, только помяни нечистого…