Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– За последние двадцать дней произошло дальнейшее серьёзное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии, – продолжал Левитан. – Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск.

– Ну, ясное дело! – раздался чей-то возбуждённый шёпот. – Куда им против Красной Армии!

– Точно! – поддержал другой голос. – Супротив нас немчура сроду не стояла!

– Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными, – с осуждением произнёс диктор.

– Вот же паскуды! – возмутилась Зина, которая стояла тут же, скрестив привычно руки под грудью. – Ничего святого во мразях, ёксель-моксель! Пьяных на верную смерть гонют – это ж до чего надо дойти!

Она говорила тихо, почти шёпотом, чтобы не мешать слушать затаившим дыхание соседям.

– Среди захваченных в плен фашистских солдат встречается много людей с серьёзными физическими недостатками, – продолжал Левитан, и в его голосе слышалось, кажется, искреннее омерзение. – Как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками.

– Всё, до ручки дошёл фашист! – возбуждённо зашептались раненые. – Хромых да убогих, косых-кривых на фронт шлёт! Видать по всему, здоровые-то у них уж кончились, раз такое пополнение приходит!

– Да были ли вообще здоровые там? Это ж додуматься надо – на Советский Союз сунуться! Полоумные, точно!

Вокруг меня стояли люди, у многих из которых тоже не было руки, ноги или глаза. Но собственные увечья их совершенно не заботили. Каждый знал, что здесь, в «четырёхсотом», советская медицина и «Николины чудеса» поставят на ноги, даже если их нет.

А сержант Калинин продолжал жить.

Расходились после завершения сводки нехотя, шумно и оживлённо обсуждая услышанное. В том, что всю фашистскую шваль, косых и корявых, пьяных и деморализованных, товарищ Сталин и его верные маршалы со дня на день погонят поганой метлой с родимой землицы, и уже весной вместо танков и бойцов в поля выйдут трактора и весёлые ребята, ни у кого не было ни малейших сомнений.

Слушать это осенью сорок первого года было невыносимо почти так же, как понимать то, что для Сергуни я сделать больше ничего не мог. И от этого на душе было погано. Поэтому, когда зашёл в свою камеру-келью и повернулся закрыть дверь, в чувствах пребывал не в самых лучших.

– Темно тут у тебя, однако, – раздалось из-за спины. И отреагировал я вполне ожидаемо для своего состояния.

– Ну, мамку-то, покойницу, не трогал бы, – хмыкнула темнота старым хрипловатым голосом.

– Андрей Ильич, простите, вырвалось, – буркнул я, осторожно, боком пробираясь к тумбочке и нашаривая в кармане коробок спичек.

– Бывает, – дипломатично отозвался мрак голосом старого волкодава.

Спичка вспыхнула с третьего или пятого раза. Я не удивился бы, пожалуй, увидев, как в трепещущем свете стоят вдоль стен ещё человека три из органов. Успел было порадоваться тому, что товарищ Дед посетил меня сольно, но, как водится, зря.

– Привет тебе из столицы, Ваня.

Стекло керосинки редким чудом не лопнуло у меня прямо в пальцах. Вот тебе и «с новосельицем»…

Глава 15
Кто кого озадачит?

Вот это номер. А так всё, вроде бы, ладненько складывалось…

Я не сел, а практически упал на койку. Та жалобно скрипнула. Видимо, была со мной полностью согласна – куда угодно, но вот только не в Москву октября сорок первого!

– Ну так чего, какие новости тут у вас? – спросил из темноты товарищ майор госбезопасности голосом доброго дедушки-пенсионера, будто интересовался у баловника-внука успехами в школе. – Замотали дела-то, видишь. Ну, кого ещё на чистую воду вывел? Где ещё отнял хлеб у моих товарищей?

Говорить мне по-прежнему не хотелось. Да и не моглось, пожалуй. После всего, что случилось за последние дни и даже часы, сил на разговоры с такими собеседниками не оставалось вовсе. И даже его шутки сейчас доходили с трудом. Наверное, потому что понимать их было нечем – та часть мозга, которая отвечала за юмор и дипломатию, временно отключилась за ненадобностью, уступив место другим, что отвечали за базовое функционирование организма: дышать, сидеть, удерживая равновесие. Я продолжал молча смотреть на изрезанное глубокими морщинами лицо Березина. В тусклом свете керосинки оно выглядело ещё старше, чем в прошлый раз. И на живое походило меньше.

– Ла-а-адно, выдыхай уже, – протянул он, поняв, что я не реагирую. – Подыши-подыши, я серьёзно говорю – помогает. Что-то про вентиляторы там было… – Березин наморщил лоб, и от этого лицо его стало похожим почему-то на старую свёклу.

– Гипервентиляция лёгких, – нейтрально произнесла какая-то часть доктора Николина. Видимо, та, что не была занята экспресс-стресс-анализом ситуации.

– Она, точно! – воодушевился Дед, но как-то неискренне. – Так чего в городе-то? Как служба?

– Да по-старому всё, – пожал я плечами. Движение вышло каким-то деревянным, неестественным. – Лечим себе потихоньку тех, кто помереть норовит.

– Да? И как, успешно? – он прищурился.

– Проверка вот давеча была, – способность говорить возвращалась как-то частями. Сперва вернулся голос, потом – способность строить фразы длиннее двух слов, а теперь вот даже что-то вроде иронии, которую наверняка строго осудила бы моя Окся. – Признали удовлетворительным.

– Ну, ты органам-то не ври, – Березин погрозил пальцем. – Не «удовлетворительным» и «отличным», а это, милый мой, сильно разные вещи. Как и то, кто именно оценку даёт тем вещам.

Старый чекист выговаривал мне за что-то? За то, что я пытался приуменьшить успехи? Или наоборот провоцировал? Или… Нет, в угадайку с такими людьми играть было глупо. И опасно.

– Ну да, результаты работы «четырёхсотого» признали отличными, – Привычные, казённые слова говорились куда легче, их не надо было обдумывать и взвешивать, и я перешёл на них полностью. – Сомнения в достоверности статистики по летальности сняли. Методики, касаемые чрескостного остеосинтеза и раннего протезирования…

– Ну ладно-ладно, опомнился, я гляжу, – Березин отмахнулся от моих слов, вроде бы с неудовольствием, но в глазах его мне померещилось что-то похожее на одобрение. – По моим что? Не подводят?

Странно было снова слышать слово «мои» от человека, который, вроде как, должен был мыслить исключительно категориями уровня Родины и партии, ну и безопасности их обеих. Но, видимо, даже у таких людей были личные привязанности. И, вероятно, личная ответственность за тех, кого они курировали, в своих, соседних или прочих ведомствах.

– Неоценимую поддержку оказывают! – я оживился и полез в тумбочку. Во-первых, потому что ухватился за первый выпавший шанс отвести глаза от его острого взгляда, а во-вторых, потому что и впрямь успел набросать между операциями бумагу, в которой отметил все до единой ситуации, когда родная госбезопасность помогла медицине в целом и отдельно взятому мне в частности. – Вот тут у меня докладная.

– Эва как, докла-а-адная… – пробурчал Дед и полез во внутренний карман, откуда извлёк вытертый кожаный футляр для очков. – Ну, давай свою докладную.

Он нацепил очки на нос и развернул листок. Я смотрел за тем, как его глаза привычно-цепко побежали по строчкам.

– Ох ты, как по-знакомому писано-то, – хмыкнул он. – «Понимая важность», «поражая скоростью реакции», «самоотверженным напряжением всех сил»… Ты в каком полку, говоришь, служил-то?

– Четыреста сорок девятый горно-стрелковый… – начал было я, машинально выпрямляясь.

– Да не тянись ты, не на плацу, – перебил Березин, не поднимая глаз от бумаги. – Риторический вопрос был. Хорошая бумага, грамотная. Я заберу?

Он уже начал складывать листок, но зачем-то уточнил.

– Конечно, – я пожал плечами. – Для вас же и писалось.

– Хорошо писалось, – кивнул он. И вдруг прищурился поверх очков. – А Сергеичу не ты ли, аспид, те же самые слова нашёптывал для отчёта?

– Я, – оставалось только сознаться. И повесить нос, как школьнику, которого поймали за списыванием. Хотя, справедливости ради, поймали-то не меня, а Покровского, и даже не поймали, а только заподозрили, но я был младше по званию.

– Молодцом, товарищи советские медики, молодцом! Правильно всё пишете, правильно оцениваете. А то война только началась, а со всех щелей уж попёрло…

– Андрей Ильич, – вдруг ляпнул я, сам не зная зачем. – Приглашаю вас на новоселье. Пользуясь, так сказать, случаем.

Он уставился на меня. Очки, которые он уже успел снять и держал в руке, замерли на полпути к футляру.

– Все б так пользовались, – брюзгливо отозвался он, но, кажется, просто по инерции.

– Как учили, – я развёл руками.

– Всех бы так учили, – буркнул Дед. Но тут же оборвал сам себя, будто спохватившись: – Так чего ты там про завтрева-то говорил?

– Так новоселье ж. Николины и Чарные на новую жилплощадь перебираются. Всем, кто помог, всем хорошим людям стол накроем, как полагается!

– Полагается ему, – проворчал Березин, но я уже видел, что он сдаётся. В таком возрасте и с таким опытом просто так перестать брюзжать было, наверное, непросто – привычка, выработанная десятилетиями службы.

– И ты что же, хочешь, чтобы на этом новоселье присутствовали сотрудники облуправления НКВД? – в его голосе мне послышалось что-то, похожее на удивление. – Ты вообще думаешь хоть иногда, что говоришь-то? Понимаешь, как это будет выглядеть?

– Понимаю, – я говорил чистую правду, ту, в которую верил, и это слышалось. – Именно поэтому и приглашаю. Чтобы все видели: мы все делаем общее дело – и те, кто воюет, и те, кто лечит, и те, кто обеспечивает порядок в тылу. А если кто-то думает иначе – пусть подумают ещё раз. Предпоследний раз, перед деятельным раскаянием.

Откуда что взялось? Наверное, это говорила во мне память Вани Николина, который когда-то выступал на партсобраниях и писал заметки в стенгазету. Но моя, пожалуй, сказала бы то же самое. Только ещё матом бы добавила.

– Ну да! – поднажал я, пока Дед не успел возразить. – И в целях дальнейшей дружбы родов войск, а ещё советских медицины, промышленности и госбезопасности!

Глаза мои в этот момент, наверное, сияли в тёмной келье звёздами, чистотой и искренностью, как у октябрёнка. Хотя, признаться, не имел ни малейшего представления, были ли уже тут октябрята. Пионеры точно были, и даже герои, это я помнил из старой детской книги, красной такой, где на обложке был Марат Казей с гранатой в руке. Мальчик, красный партизан-разведчик, Герой Советского Союза. Посмертно.

– Придём, ладно, – махнул он рукой. И вдруг, без всякого перехода, добавил: – К семнадцати часам общий сбор. Эшелон, что в одиннадцать придёт, как раз успеете отработать.

Вот так, значит. Не просто «придём», а уже и время известно, и оперативная обстановка учтена, как и все прогнозы по ней. Он знал, когда придёт эшелон, сколько времени нам понадобится на обработку раненых, и даже во сколько мы планировали начать новоселье, хотя я, честно говоря, сам ещё не знал времени точно. Хотя, чему, в самом деле, удивляться при разговоре с такими товарищами?

– Есть – успеть отработать! – гаркнул я явно громче необходимого.

– Ну вот и славно, – он поднялся с Колиной койки, которая скрипнула неуверенно и жалобно, будто благодаря за условно-досрочное освобождение. – А что ты там про кислородные трубки-то говорил?

Да, покой нам продолжал только сниться. Но с каждым днём уже всё реже.

Мы с Андреем Ильичом дошагали до кабинета Покровского в сопровождении Коли с Серёгой, обнаружившихся под дверью, ясное дело, совершенно случайно.

В кабинете главврача нас уже ожидали трое мужчин в штатском, но по их речи, по внешнему виду я как-то сразу понял: не врачи и не снабженцы. Инженеры, притом той самой, старой советской школы. Они задавали вопросы, мы с Николаем Сергеевичем отвечали, Березин слушал, изредка вставляя сугубо нейтральные реплики, от которых мужчины почему-то начинали ещё быстрее строчить карандашами, откидывая пятернями назад волосы с высоких лбов. Покровский рисовал на листе план госпиталя, отмечая крестиками те семь палат по северной стене, которые нужно было обеспечить кислородными магистралями.

Задачка оказалась сложнее, чем я предполагал. Кислород – штука опасная: баллоны высокого давления, редукторы, вентили – всё это требовало не только прокладки трубок-шлангов по стенам. Одна искра – и корпус взлетит на воздух. Инженеры исписали листов по семь каждый – какие-то расчёты, схемы разводки.

– Сделаем, – коротко резюмировал старший из них. – Трубы медные, арматура латунная, прокладки паронитовые. Найдутся? – он посмотрел на Березина.

– Найдутся, – кивнул Дед с видом человека, который с детства точно знал, что такое паронит, и где он находится в изобилии.

– Давай-ка, Сергеич, ныряй под стол, – велел он, едва за таинственными технарями закрылась дверь. – Знаю, у тебя армянский там есть. Ох, и уважаю я его!

Андрей Ильич сам разлил напиток по рюмкам. Себе – чуть больше, остальным – по капле, но так, чтобы и не обидеть.

– Ну, товарищи, – провозгласил он, поднимая рюмку, – за Победу! За нашу Победу!

Дед не метнул напиток в рот по-пролетарски, одним глотком, а выпил осторожно, смакуя, как пьют знающие толк люди. Мы ломаться тоже не стали.

– Так, ну что, время позднее, – он прихлопнул ладонью по столу, и рюмки, стоявшие кучкой, робко звякнули. – Завтра всем работать и праздновать. А точнее, уже сегодня. Расходимся.

– Вань, помнишь, да? Чуть что – трезвонь, не робей, во все колокола бей. Днём и ночью, – обернулся он перед самой дверью.

– Помню, – кивнул я.

– Николай Сергеич, спасибо за гостеприимство. Пора.

Дед положил ладонь на ручку двери.

– А как там Москва? – вырвалось у меня как-то даже неожиданно робко.

– А в Москве, Ваня, сейчас роза ветров плохая, – отозвался он не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, устало. – Вихри враждебные. Кста-а-ати, спасибо, что напомнил. Ни к чёрту память-то старая, мешок дырявый!

Он повернулся, шутливо хлопая себя по лбу. Но в глазах шуток не было и в помине – сплошная вечная собранная усталость человека, который будто бы и впрямь, как в той песне, никогда не спал и был всё время начеку.

– Пакет тебе. Там несколько писем, вроде бы, но ты уж сам разберёшься, не маленький, чай.

Прямоугольный конверт из плотной коричневой бумаги оказался у меня в руках самостоятельно, волшебным образом, потому что Березин, вроде бы, ни единого движения не сделал.

И товарищ майор госбезопасности неслышно вышел во тьму, аккуратно притворив за собой дверь, до щелчка.

– Чего думаешь? – спросил Покровский, выждав некоторое время, не сводя глаз с пакета.

– Отвыкаю, – буркнул я, покосившись на портрет Сталина. Вождь, как всегда, смотрел куда-то вдаль, на великие свершения и победы, и до мелких проблем какого-то там военврача третьего ранга ему не было никакого дела. Может, одно и с к лучшему. Только вот не факт, что так оно и было.

– Тоже верно, – Покровский понимающе кивнул. И протянул мне ножичек для вскрытия корреспонденции. Жестом ассистирующего хирурга или даже скорее медсестры, подающей вовремя нужный инструмент. И движение, и предмет были знакомыми – письма начальник госпиталя взреза́л родным до боли скальпелем.

В пакете обнаружилось четыре листа. В первом была благодарность от Валентины Валентиновны Гориневской, главного травматолога Красной Армии, за методику остеосинтеза. Ниже была приписка, сделанная явно другой рукой, с рекомендацией продумать защиту от инфекции конечностей с наложенными аппаратами, путём бинтования, наложения стерильных повязок или обёртывания стерильным же полотном. Я едва не плюнул – забыл про это совершенно. В больницах и клиниках моего времени с асептикой и антисептикой всё обстояло сильно по-другому. Как говорила одна сестра-хозяйка: «Да у меня тут с полу есть можно!» – кварцевание, мытьё поверхностей с дезсредствами делали помещения и впрямь почти стерильными. Но для сорок первого года и эвакуационных госпиталей это было за пределами возможного. Но сильнее всего поразила подпись внизу: «Благодарю за методику, взяли в работу, вижу перспективы применения. Н. Н. Приоров».

Я поднял глаза на Покровского.

– Николай Николаевич, главный хирург Главного управления эвакогоспиталей, – пояснил он, решив, что меня озадачила незнакомая фамилия.

Но озадачила не она. Да и фамилия, говоря откровенно, была знакомой. Кто же из врачей не знал академика Приорова, начальника ЦИТО⁈

– Он лечебно-протезный институт создал с Розановым, – продолжал ненужный ликбез Николай Сергеевич, – в прошлом году переименовали в центральный институт травматологии и ортопедии.

Я только кивал. Вот это да! Вот это мощь, живые корифеи, настоящие мастодонты, гиганты! Это тебе не на коленке или в цеху Тамбовского завода прототипы вытачивать, это же, получается, официальное признание, высочайший уровень! Это сколько же народу получится спасти, с такой-то поддержкой!

– Смотри-ка, второе письмо от него лично, – удивился главврач, сдвигая в сторону первый лист. Понимая, что я так и буду сидеть, тараща незрячие глаза на подпись легендарного доктора.

На втором листе были описаны рекомендации по улучшению конструкции. Часть из которых, как я знал, опробовал в своё время Гавриил Абрамович Илизаров, и признал неэффективными. Но у него были месяцы и годы практики для этого. Восхищало другое – сам Николай Николаевич Приоров писал мне! И это больше всего было похоже на начало переписки двух учёных, двух практиков, увлечённых своим делом профессионалов, я о таком только в учебниках читал. А теперь сам оказался одним из них. И это первое письмо было только началом, но невероятно многообещающим.

В третьем листе, на строгом бланке Наркомздрава, было предписание изложить подробно в письменной форме порядок действий первичной медико-санитарной помощи, в том числе то, что в ряде донесений фигурировало под абревиатурой «КУЛАК». И поделиться соображениями касательно организации работы военной хирургии в целом. Это на приглашение к началу дружеской переписки не походило вовсе, и на подпись я смотрел уже с неподдельным удивлением.

– Миловидов, Сергей Иванович, – пояснил уже гораздо более полезно Покровский. – заместитель самого Георгия Андреевича Митерёва, наркома здравоохранения, начальник Главного управления эвакогоспиталей. Ну и письма тебе пришли, Ваня…

Да уж, это ещё мягко сказано. Радовали из прочитанного пока две вещи. То, что я уже передал и ещё только передам в Главное управление, тщательно изучено и будет изучаться в дальнейшем, людьми, которые куда лучше меня понимали в местных военных советских реалиях и обладали полномочиями, о каких я и догадываться не мог. И не хотел, признаться. А ещё то, что дата требуемого предоставления изложенных в письменной форме мыслей указана не была. А то написали бы: «прислать завтра» – и привет всем плановым и экстренным операциям, держи, Николин, ручку, а не скальпель. Да ещё и не ручку, а пёрышко, и чернильницу не урони.

– Что-то я как-то опасаюсь последний листок смотреть, – неожиданно признался начальник госпиталя, убирая руки от бумаг. – После таких подписей там, пожалуй… любая может быть.

С этим я тоже был согласен, и смотреть четвёртый лист тоже не хотел. Но был обязан.

'Ваши методики, Иван Николаевич, уже нашли горячее одобрение у коллег. Прошу с пониманием отнестись к запросу товарища Миловидова, и с ответом по возможности не затягивать.

Также рекомендую немедленно подготовить и иметь в постоянной готовности военно-полевой хирургический набор, набор лекарского помощника, запас требуемых препаратов для оказания экстренной врачебной помощи, а также операционную бригаду.

В самое ближайшее время вполне возможна отправка самолётом в прифронтовую полосу.

С наилучшими пожеланиями, дивврач Данайтис В. О.'.

Но куда сильнее поразила краткая пометка фиолетовыми чернилами в верхнем правом углу:

«Согласовано. Л. Берия»

Глава 16
С новосельицем

На букву «Л», похожую на «П», я смотрел долго. На «Б», напоминавшую восьмёрку или знак бесконечности, вставший «на попа́», смотрел ещё дольше. Да, к бесконечности военврач третьего ранга вдруг оказался неожиданно близко. Этот вот росчерк фиолетовыми чернилами мог значить очень многое, от внезапного вызова в Москву до чего-то такого, о чём я даже думать не хотел, а Ваня Николин и не мог. Воображение, обычно довольно бойкое, сейчас как-то отказывалось работать. Будто споткнулось об эту самую букву «Б» и всю остальную фамилию генерального комиссара государственной безопасности, упало и теперь лежало без сознания.

Я вздрогнул от голоса Николая Сергеевича. Тот прозвучал глухо и сдавленно:

– Что думаешь делать? – спросил Покровский.

Я не ответил сразу. Сперва на самом деле подумал, серьёзно, обстоятельно, так, что даже сам удивился такой своей способности. Потому что та часть мозга, которая ещё секунду назад была парализована лицезрением подписи всесильного наркома, вдруг заработала с утроенной силой. А память Вани Николина и вовсе орала где-то в глубине сознания, дурным голосом, без слов, но предельно понятно: всё, шутки кончились. Совсем.

– Начну с подготовки «тревожного чемоданчика», – сказал я. Простые и будничные слова прозвучали в тишине кабинета как-то особенно зловеще. – Потом переговорю с Губерманом. И с Окс… с женой. А потом сяду за подготовку предложений для Миловидова.

Предложения не выходили, а будто выпадали изо рта. Одно за другим, сухие, лаконичные, как пункты оперативного плана или винтовочные выстрелы на снайперских стрельбах. Да уж, тут уже промахиваться было вообще ни к чему. Начальник госпиталя только кивал в такт, мрачнея с каждым следующим.

– Виноват, Николай Сергеевич. Не с того начал. Прошу вашего разрешения на то, чтобы немедленно приступить к выполнению озвученного плана.

Лицо главврача светлее и безоблачнее не стало. Оно и понятно: какой уж тут свет, когда твой лучший хирург вдруг сделался прозрачным, как привидение, потому что в любой миг теперь мог отбыть неизвестно куда, подчиняясь приказу и решению. И подпись, которая стоит под тем решением, обсуждению не подлежит.

– Разрешаю, – глухо проговорил он. Потом помолчал, будто взвешивая что-то в уме. – Может, зря Оксану Павловну-то?

– Если взять Ильину – «четырёхсотый» просядет по хирургии критично, – сказал я вслух то, что уже несколько раз прокрутил в голове. – Серафима – второй хирург, без неё не вытянуть поток. А Белова, Климова, Костакова – они хорошие сёстры, но самостоятельную работу не потянут. Опыт перелётов и работы на санавиации у Оксаны больше.

То, что больше он всего на пару полётов, говорить я не стал.

– Ладно, – он вздохнул тяжело, будто тоже только что постарел лет на двадцать. – Но давай завтра, хорошо? Сегодня – спать. Как это ни обидно, спать тоже нужно.

Я кивнул.

Да, ночь не задалась с самого начала. Вот с того самого мгновения, как прозвучал в моей холостяцкой норе, которую я завтра, а вернее уже сегодня, собирался без сожаления оставить, голос старого чекиста. Вот как чувствовал, что ждать ничего хорошего не стоило. Хотя, с другой стороны, плохого-то тоже особо ничего не произошло. Пока.

Наборы Оксана принесла без вопросов, и хирургический, и фельдшерский, и «лекарского помощника», тех вообще четыре штуки. Всё, что могло понадобиться для экстренной операции в полевых условиях. Инструктаж усечённой «группы быстрого реагирования» в составе молодой семьи Николиных и Ивана Израилевича Губермана прошёл тоже быстро. Лица у всех были примерно одинаковые. Стальная товарищ военфельдшер аж до скрипа стискивала зубы, чтоб не изложить своё видение ситуации. Ваня Губерман привычно молчал. Хмурыми были все трое. Такими же, как Зина, прознавшая откуда-то о том, что формируется какая-то странная группа, да аккурат в день новоселья. Как Покровский, что неожиданно жёстко затребовал в свой кабинет Чарного с Мальцевым и едва ли не час чего-то там им доносил в громкой форме. Как Козырев, который попался на глаза, выкатывая из палаты Сергуни каталку с Тимофеевым

Но сделать ничего не мог даже начальник госпиталя. Даже высшее партийное начальство города и области. Любого города и любой области. О том, чья резолюция стояла на записке Данайтиса, как и о ней самой, я, понятное дело, никому не рассказывал. Но никто и не спрашивал. Мы все были командирами Красной Армии, все прекрасно понимали значения понятий «приказ», «долг», «служба». С одной стороны, даже как-то странно: пал гнилой царский режим с его устаревшими понятиями вроде дворянских чести и долга. С другой – вокруг была война, у нас был общий враг и общее руководство. В одном лице председателя Ставки Верховного Главнокомандования, Совета Народных комиссаров, Государственного комитета обороны и ЦК ВКП(б), товарища Сталина. И в этом времени никто в здравом уме не называл его усатой сволочью, и не только из-за того, что свежа была память о чистках. Каждый, хоть мало-мальски умеющий думать, понимал, какая невообразимая ответственность лежала на одном этом человеке. И каждый в меру сил старался помочь ему, защищая Родину. Тоже на всех одну.

Эшелон отработали штатно. Он пришёл ровно в одиннадцать, как и обещал Березин. Потерь по пути от палаточного госпиталя возле путей до стационарного на Лесной улице не было.

Со мной спина к спине встал военврач, представившийся Славой Коркуновым. Он прибежал вместе с первыми носилками – крепкий мужик лет тридцати, с сединой на висках, руками и взглядом хирурга. Тут же, сходу, без раскачки включившись в работу, он показал себя хорошим, знающим хирургом. Я только успевал перекидываться с ним короткими репликами, а Слава кивал и работал – быстро, чисто, без суеты. Когда сортировка-приёмка закончилась, я ещё размыться не успел, как подошёл неслышно Серёга Мальцев.

– Передал, – выдохнул он мне на ухо.

Я только кивнул. Развёрнутые описания тактических протоколов и требуемые «соображения касательно военно-полевой хирургии в разрезе Главного управления эвакогоспиталей», всё самое основное, я успел изложить за три часа, заняв стол в кабинете Покровского. Сам Николай Сергеевич дремал там же, на кушетке. Ординаторская была занята спавшими коллегами, кто не дежурил. А у начальника госпиталя на столе было аж две лампы, включая ту, что «добыло-спасло» наше домовитое звено, нагнавшее ужаса на снабженцев. Бумаги я передал Мальцеву, командиру того звена, велев отдать Березину. А сам ушёл-таки спать в свою каморку. Сорок минут сна – это очень много для тех, кто понимает.

– Новости есть оттуда? – уточнил я.

– Нет, всё по плану: к семнадцати ждут. Обещали сюрприз, – помолчав, добавил он.

– Вот хоть бы денёк без них, хоть бы единый денёчек! – не выдержала Оксана. Она стояла рядом, вытирая руки полотенцем после мытья, и глаза её светились тревожно.

– Тише, Оксь, не шуми, – попробовал было унять её я, краем глаза заметив удивлённый взгляд Коркунова, что размывался рядом.

– А я не могу тише, товарищ военврач, муж дорогой! – едва ли не прорычала она. Щёки её раскраснелись. – У меня новоселье на носу, и свадьбу замылили! Это я про всякое прочее, как ты говоришь, «мещанство» молчу! А могла бы добавить пару слов, мать-то их! Про первую там, про брачную!..

– Отставить, жена! – рявкнул я. Вот уж где не ждал семейных сцен, да так быстро.

Её глаза блеснули, но не зло, а обиженно. И я добавил – уже мягче, тише:

– Признаю́! Вкралась досадная накладка. И не одна, – я покосился на Серёгу. Тот – небывалое дело – потупился. – Но это всё исключительно ввиду того, что мы с тобой брачующиеся начинающие, опыта никакого не имеем. И война вокруг, ни минуточку. Но я тебе торжественно и прилюдно обещаю: всё будет хорошо!

– Когда⁈ – перебила она. – Число, время?

– Точное время мне обещали довести чуть позже, – я развёл руками с максимально честным выражением лица, на какое только был способен. – Как только узнаю – сразу сообщу. У меня от жены секретов нет, ты же сама знаешь.

– Твою-то в гробину, ну вот как с тобой ругаться, Николин? – она вдруг улыбнулась. Устало, но искренне. – Ты же из любой ссоры шапито устроишь, а я потом сама же буду смеяться и злиться на себя за это.

– Не надо со мной ругаться, – я поднял палец. – Я полезный и хороший. А ещё неприхотлив в быту и скромен, как бог!

В тот раз удалось-таки разрядить обстановку, хоть и не велела мне моя стальная Оксана Пална шутить.

– Это чего? – выдохнула жена, сбавив шаг.

Она была в форменных шинели и берете, а я нацепил ушанку и, по её настойчивой рекомендации, пальто, одно из тех двадцати двух, которые привезли вместе с зеркалами. Я отпирался до последнего – серый цвет «мечта управдома» и покрой «на Моргунова в ранней молодости» были несказанно далеки даже от моих, крайне скудных, познаний о моде и стиле.

– Серёг, это чего? – я сделал вид, что переадресовал вопрос Мальцеву. Хотя на самом деле – тоже выдохнул удивлённо.

Перед нами, между нашим домом и Интернациональной улицей, стояли две палатки. Только это были не те палатки, к которым мы привыкли, – не санитарные, не операционные, не «барачного типа», в которых работали днём. Это были сооружения раза в два больше. Соединённые вместе по коротким сторонам, они образовывали единое пространство, над брезентовыми крышами которого клубился дымок. Изнутри доносились голоса – весёлые, громкие, явно праздничные.

– ПАХ! – добавил Серёга с таким видом, будто это всё объясняло.

– Кто пах? – уточнил я хмуро.

– Цеха для полевого автохлебозавода, – как дураку пояснил Мальцев. – Оборудования нету, столы-лавки внутри расставили. Вас одних ждут.

– Новоселье в автохлебозаводе. И свадьба, – медленно повторила Оксана. – Садись на лопату и полезай…

– Я на лопату не готов! – решительно заявил я. – Я картинки видал, которые Кондратий Степаныч показывал! И пока того сказочного шифоньера своими глазами не увижу – в печку ни ногой! И трюмо нам обещали!

Мы переглянулись, хмыкнули одинаково – и пошли к шатрам. Народу на улице почти не было, а те, кто был, скорее угадывались в сумерках, чем были видны. Но по тому, как они стояли, становилось понятно: эти тут не случайно.

– Ну, вас не дождёшься! Штрафную молодым! – зашумел Покровский, едва мы вошли под полог.

Внутри было светло и даже жарко. Тёплый свет от керосинок, висевших чуть ли не гроздьями, заливал длинные столы, сколоченные из свежих, ещё пахнущих смолой досок. Вдоль столов, на лавках, сидели люди. Много людей. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть.

– Окся! Ты, ёксель-моксель, на сносях два года будешь телиться, раз на свою же собственную свадьбу опаздываешь! – взревела румяная Плетнёва со стаканом в руке.

– Ну-ка не пугайте Николиных! Убегут – ищи их потом по всему городу! – пошутил Семён Трофимович Митряшов, сидевший рядом с нашей завпищеблоком. Начальник облуправления НКВД. Кажется, пошутил. Лучше бы, чтоб пошутил, честное слово.