Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Ну, уж и пошуметь малость нельзя, что ли? – заметно сбавив обороты, отозвался он.

– Почему нельзя? Можно. Но если швы разойдутся, и морда у тебя опять треснет – нам же лишняя работа, – с милой улыбкой пояснила жена. И невзначай поправила кокетливо петлицу.

– Ого! Поздравляю с присвоением звания, товарищ военврач третьего ранга! – разулыбался Мухин. Но тут же покосился на меня, улыбнувшись ещё шире. – И тебя, товарищ военврач второго ранга!

– Спасибо, Жень! Ну, чего тут и как? Ты-то наверняка знаешь? И как там Саня?

– Саня в порядке. Правда, выглядит – не приведи бог. Ему иголок во-о-от такенных в руку натыкали, снаружи их кольцами обтянули, ходит с рукой набекрень, а она, как колпак от Як-1, – начал он, видимо, с главного.

– А почему набекрень? – насторожился я.

– Там, Славка сказал, в двух местах там поломано было, под локтем и над ним, поэтому хреновин тех аж две пришлось на Саню извести. И их промеж собой стянули болтами, представляешь? – вытаращил глаза он.

Так, если аж два аппарата потратили на лётнаба, имея рядом целого командарма со сходной травмой, значит, нехватки в них нет. Это хорошо.

– А что за Славка? – уточнила Оксана.

– Славка-то? Да Коркунов, хирург из «четырёхсотого». Ты не знаешь его, что ли? – удивился Женя.

– Знаем-знаем, – успокоил я лётчика. Не став говорить, что познакомились с тем хирургом в аккурат за несколько часов до того, как и с самим товарищем Мухиным, когда принимали эшелон перед новосельем. С которого махнули в свадебное путешествие, под Вязьму…

– Он мировой мужик! – продолжал нахваливать его Женя. – От давления меня вылечил! Я пришёл было, думал, коньяку пропишет, или спирту по крайней мере. А он мне: «Не робей, лётчик! Вот комиссуют – спирту будет хоть залейся в техничке!». Как рукой сняло всё давление!

Мы сдержанно посмеялись, а я подумал, что шутки у Славы вполне себе хирургические. И не только. А ещё о том, что если такие звёзды зажигаются, значит, это кому-то нужно.

– Окся! Ёксель-моксель! Пришла – и стоит, как не родная, а⁈ Ну хоть заглянула бы, – выплыла из пристройки румяная и потная Зина, низко пригнувшись под притолокой. И напустилась на героического аса, – А ты чего ж не упредил⁈

– Не шуми, не шуми, Зинуша, – тот развёл руки и пошёл к ней, даже чуть присев, будто кур в курятник загоняя. – Вишь, разговор важный у меня с героями-врачами вышел. Как раз и собирался к тебе проводить!

Оксана спрятала лицо за моей спиной и фыркала там в кулак, видимо, опасаясь обидеть подругу. Лица на Ненашеве и Чарном как-то одновременно и закаменели, и натянулись – вот-вот лопнут.

– Привет, Зин! Мы в другой раз зайдём, извиняй – дел выше крыши, ещё вон рабочие места осматривать. Но после эшелона – железно! – я немыслимым усилием сдержал смех, глядя на то, как кривоногий в реглане пытался загнать обратно в подсобку нашу Зинаиду Ивановну.

– Да щас! После эшелона вас только к забору прислонить, чтоб спали стоя, – пробурчала Зина. Сдавая позиции! Отступая от Мухина! Ну, точно ас!..

– А чего это стоя-то? – не выдержав, вылезла из-за меня Оксана.

– А то вы лёжа не належались, ёксель-моксель! – фыркнула та.

– Ой, завидуй молча, говорю же! – отмахнулась жена.

– А ты заходи, поболтаем, подружка дорогая! Ещё посмотрим, кого завидки-то возьмут! – уже пропадая в дверях ударила последним козырем, интригой, Зина. Но Мухин при этих словах приосанился. Хотя в проём и зашёл не пригибаясь, покосившись на притолоку.

– Вижу же, не терпится. Давай так: осмотримся, если по твоим делам там всё в порядке – до прихода эшелона сбегаешь к ней? – предложил я жене, понимая, как тяжело было ей пребывать в такой недосказанности.

– Вот я же и говорю: лучший, самый лучший муж мне достался! – согласилась она, но так громко, что даже чекисты обернулись, а в кухне что-то с шумом упало. Не Мухин ли?

Внутри постройки были круче, чем снаружи.

Шесть линий с носилками, разделённые как и прежде: полостные отдельно, конечности отдельно. Над каждым из столов висели настоящие лампы! Да, пока не включенные, да, казавшиеся мне невозможно архаичными, но это был операционный свет! А на средних ещё видны были зеркальные лепестки, вроде тех, что ещё до нашего полёта придумали и сделали мастера Ненашева. Во как, «до полёта»… Будто не неделя неполная прошла, а две жизни. Хотя, событий было явно больше, чем на одну.

На полу были настелены трапики из брусков, решётки, по которым кровь стекала вниз, на бетонный, кажется, пол, уходящий с наклоном в одну сторону. Удобно, толково: снял решётки, помыл или там сжёг, прошёлся из брандспойта, потом хлорочкой – и снова всё стерильно. Ну, по меркам сорок первого.

Большие окна давали достаточно света, хоть и были от столов довольно далеко. Инструментальные столики стояли удобно. Каталки с кислородными баллонами! Даже это уже было! Вдоль стен стояли аптечные шкафы, крашеные белой краской, со стеклянными дверцами или просто стеллажи, и на них было полно препаратов и свёртков коричневой бумаги, в которых тут хранили такие же стерильные с поправкой на эпоху инструменты. И автоклавы, две штуки, больших! Вот это эволюция! Куда там старику Дарвину против народного комиссариата внутренних дел!

– Здоров, Вань. Что скажешь? – Саня Паньков подошёл неслышно.

– Привет, Саш. Великое дело сделали, вот что я скажу. Если надо кого-то конкретно в отчёте упомянуть – скажи. Спасибо вам огромное, – честно поблагодарил его я

– А конструктивно? – видно было, что ему приятно. Но профессиональная деформация, привычка никому не верить и добиваться правды у них была, как у лучших врачей, даже небритых и хромых с тростью, из сериалов будущего.

– Маск-сети, – толкнулась память.

– Чего? – уставился на меня лейтенант госбезопасности.

– Сетки, вроде авосек. Ячея мелкая, два на два сантиметра, ну, три на три – край. Лоскуты мешковины, ленточки, тряпки всякие поверх нашить. В рулон смотать, с краю положить. При опасности наружный край на шесты – и над зданием растянуть. Потом смотать, – я говорил отрывисто, продолжая изучать внутренности чудо-операционной.

– А откуда… – профдеформация чекиста из последних сил цеплялась за каждое слово.

– Само придумалось. Индивидуальные сетки же в двадцатых годах уже были? – неуёмная память подсунула какой-то старый ролик из интернета. Очень кстати. – А тут внутри тьма народу особо ценного, врачи, лекарства, на каждого-то не накинешь. Значит, надо прятать всех скопом, как мышей под веником!

– Под веником… – повторил ошарашенный Паньков.

– Ну, не под веником, неважно, где прятать! – даже рассердился я. – Ты смысл-то понял?

– Понял.

– Главное, чтоб, сверху когда смотришь, там прямых линий не было и углов. Пятна одни округлые. Я нарисую потом, – продолжала помогать память кадрами и фразами из того же ролика.

– Давай прям сейчас рисуй, – откуда он достал бумагу и карандаш, я не заметил, но примерно набросал рисунок «камуфляж», разной штриховкой обозначив разные цвета.

– Нам на медкомиссии похожие пятна показывали, – с недоверием поднял глаза от рисунка он.

– Бывает. Главное, что прямую линию издалека видно, а с таким пятном рядом стоять будешь – не заметишь. Ты у Тимофеева с Козыревым спроси, они в плане маскировки большие спецы, – кивнул я, проходя к столам.

– Я у товарища Мальцева спрошу, – пробурчал вслед Паньков.

Осмотром госпиталя я остался не то, что удовлетворён, а искренне обрадован. И, когда подошли Покровский, Ильина и Коркунов, поделился восторгом. Но, как часто бывает в жизни, вслед за одной полосой неминуемо приходит другая.

Вдали раздались пронзительные паровозные гудки.

– Готовность пятнадцать минут! По местам! Халат! – рявкнул я.

Глава 24
Звездопад

Разделённые ширмами, шесть линий-конвейеров летучих носилок были готовы к приёму раненых. К очередному массовому поступлению, когда они идут потоком, целыми вереницами, под отчаянные гудки паровозов и такие же хриплые крики санитаров. Я стоял у своего стола, проверяя, как разложены инструменты, и думал о том, что ещё неделю назад мы работали в брезентовых палатках, а теперь – в строении, которое и бараком-то называть было как-то неловко. Скорее уж полевым операционным комплексом. С отоплением, с нормальным светом, с настланными на пол решётками, системой отвода, так скажем, технических медицинских жидкостей. Преимущественно красного цвета. За моей спиной смотрел на свои инструменты Слава Коркунов, хирург знаменитой казанской школы, ученик Разумовского и Вишневского. Вкупе с моим персональным опытом всей советской медицины – отличный тыл. Это если не вспоминать о неоценимой помощи и поддержке товарищей чекистов, пусть и в обмен на что-то, чем меня обещали озаботить позже.

На сортировку убежали три молодых хирурга, пришедших с Николаем Сергеевичем и Серафимой. С ними мы познакомиться толком и не успели – Покровский отправил их к путям встречать эшелон сразу после того, как я опять опередил его с командой о готовности. Получилось это как-то само собой: я рявкнул «По местам!», а он только крякнул и махнул рукой, мол, «выполняйте, я не возражаю». Сам начальник госпиталя вместе с Ильиной уже мыл руки, готовясь занять место у стола для послеоперационной обработки.

– Толковые врачи, справятся, – только и сказал Покровский в ответ на мой пристальный взгляд вслед вылетевшей из оперблока троице.

– А там? – кивнул я поочерёдно в обе стороны, имея в виду соседние операционные зоны, отделённые от моей ширмами.

– Слева Гена Гранин и Толя, справа Валера и Паша, – отозвалась вместо него Серафима, не отрываясь от осмотра инвентаря на ближайшем к ней инструментальном столе. – Прибыли позавчера, с каждым по бригаде, инструмента навезли, лекарств. Фамилии я пока не у всех запомнила, но бумаги у них серьёзные.

– Бумаги – это хорошо, – кивнул я, давая понять, что сейчас будет точно не до них. Бумаги, мандаты, дипломы и прочие справки-направления – всё это имело значение только до того, как начинался приём раненых. Потому что потом играли только знания, навыки и скорость.

– Хорошие хирурги, очень хорошие. Николая Ниловича ученики, – добавила она.

Вот с этого и надо было начинать. Ученики Бурденко – не просто хирурги, это мастера, прошедшие одну из лучших школ страны на сегодняшний день. И то, что их прислали сюда, в Тамбов, в наш «четырёхсотый», говорило о многом. Думать про остальные линии конвейера я перестал. О том, с какой такой радости в Тамбов надуло четыре бригады очень хороших хирургов, даже не начинал. У нас тут нарисовался член Военсовета и аж целый командарм, а персонала – наперечёт. Явно озаботились ответственные товарищи. Как бы вот только Покровского не сняли, не перевели на оперирующего врача – обидно было бы. Хотя, какое им дело до нас до всех, как в том грустном фильме пелось…

Но совсем скоро стало не до размышлений об организации здравоохранения. Работы привалило даже не вагон – эшелон, о котором предупреждал Васин. И, судя по тому, какой именно шум поднимался с той стороны, лёгких раненых на этот раз не привезли.

Первым влетел Саша Паньков. И тут же вылетел обратно с криком:

– Сюда его, сюда! Тут Николин!

Оксана из-за левого стола посмотрела на меня с тревогой. Она уже была на месте, в маске, и в её серых глазах читались вопросы, не задаваемые больше вслух: «Кого привезли? Что там? Ты справишься?». Я прикрыл в ответ глаза, дескать, не бойся, всё будет хорошо. Судя по тому, как шевельнулась маска – жена в ответ послала мне воздушный поцелуй.

Первые носилки тянули Коля и Серёга Мальцев. И даже Серёга, всегда двигавшийся так, будто трёхжильный и усталости сроду не знал, сжимал челюсти. Закрепили моментально: щёлкнули карабины, натянулись тросы – и карусель завертелась. Раненый поплыл по воздуху к первому столу.

На площадку для первичной обработки лёг высокий мужчина. На окровавленных полевых петлицах я, прищурившись, разглядел три звёздочки. Общевойсковой генерал-лейтенант. Ну, начина-а-ается…

Но началось всё по-настоящему чуть позже, когда сдёрнули шинель, накрывавшую раненого, и сре́зали бинты с головы. Судя по шинам, у него были сломаны рука и нога. А судя по лицу – нижняя челюсть и, вероятно, скуловая кость. Вполне возможно, что и височная. И верхняя челюсть, возможно. Лица с левой стороны, в привычном понимании, на генерале практически не было – одно месиво, где между осколков костей виднелся в разорванной щеке язык. Я видел такое и раньше, и каждый раз удивлялся тому, что никак не привыкну к подобным зрелищам. Наверное, потому что лицо – это не просто анатомия, а то, что делает человека человеком, личностью. А когда вместо лица – кровавая каша, в которой не то, что индивидуальных черт, а даже привычных по атласам тканей не разобрать…

– Сразу на стол к Николину! – ворвавшиеся следом командиры, оба в крови, с руками на перевязях, орали так, что было понятно – за раненого они переживали очень. Один, капитан, с перекошенным от боли окровавленным лицом, хватал воздух ртом, будто ему самому остро недоставало дыхания. Второй, майор, с залитой кровью гимнастёркой, размахивал здоровой рукой, требуя миновать зону для ПХО, вопя что-то про «особую важность» и «личную ответственность».

– Вон из операционной, – я произнёс это, кажется, негромко. Но справа кашлянул Покровский, а слева звякнула зажимом о кювету Белова.

– Товарищи, попрошу на выход, – Мальцев возник рядом с ними, как всегда, бесшумно. Подхватив онемевших командиров под руки, он развернул их в сторону выхода – аккуратно, но так, что сопротивляться было глупо. И опасно. Коля шагнул так, чтобы оказаться вторым кордоном, если эти двое всё же рискнут прорваться через дзержинца.

– Одна-а-ако… – только и проговорил Николай Сергеевич, когда Серёга с Колей, старлей госбезопасности и простой санитарный сержант, буквально выперли на улицу капитана с майором.

Обработали генерала быстро. На мой стол он попал почти чистым и красивым. Правда, чистым – только в нужных местах, а красивым – вообще очень на любителя, конечно. Руку и ногу я оставил на потом, начав с головы.

Ранение было глубоким, проникающим, с переломами со смещением. Осколок вошёл у самой мочки уха, раздробив кость нижней челюсти на несколько фрагментов, часть из которых ушла вглубь, в мягкие ткани. Я работал быстро, но аккуратно: ревизия раневого канала, удаление инородных тел, остановка кровотечения из повреждённых ветвей наружной сонной артерии. Потом – репозиция отломков, наложение проволочных шин, ушивание разорванной щеки послойно. Язык, к счастью, не пострадал – я успел убедиться в этом, прежде чем начать ушивать слизистую. Значит, говорить генерал сможет. Не сразу, конечно, но сможет. А вот жевать придется только одной стороной, и то гораздо позже того, как получится начать говорить. Интересно, у высшего комсостава Красной Армии ДМС со стоматологией и протезированием? Тьфу ты, ну какой, к чёрту, ДМС в сорок первом⁈

Аппаратов Илизарова, которые тут теперь звали «ЧКО-41», «чрескостного остеосинтеза, модель сорок первого года», или просто «четырёхсотыми», в честь госпиталя, оказалось тоже с запасом. Наверное, Танюшин папа и его коллеги перешли на усиленный режим работы. Как, интересно, если и так в три смены пахали? Впрочем, это было не важно. Важно, что бедро и плечо раненого, унизанные спицами и окольцованные, больше опасения не внушали. Я затянул последнюю гайку, проверил натяжение спиц, удовлетворённо кивнул – и генерал взмыл над столом, улетая правее, к Покровскому.

– Ох и жаден же ты до работы, Ваня, – с усмешкой донеслось оттуда. – Только и оставил, что йодом помазать да повязки наложить.

– Служу Советскому Союзу, – отозвался я, разворачиваясь к следующему столу.

Ненужное напряжение, вызванное криками майора с капитаном, операционную покинуло. Осталось только нужное, привычное, рабочее. Ко мне на стол прилетел следующий.

И начался конвейер. Слепые пулевые ранения брюшной полости – четыре подряд, одно другим. Я вскрывал брюшины, извлекал пули, резецировал повреждённые петли кишечника, накладывал анастомозы, промывал полости физраствором, «пасуя» дальше. Потом – осколочное ранение коленного сустава с такой степенью разрушения, что о сохранении конечности не могло быть и речи: ампутация на уровне нижней трети бедра, с формированием опорной культи, с обработкой сосудов и нервов. Потом – газовая гангрена после пулевого ранения плечевой кости. Тут высокая ампутация, высокая, с иссечением всех поражённых тканей, с последующей обработкой раны. Сепсис ещё можно было остановить, если успеть. И я успевал.

Счёт раненым я давно потерял, как и времени. Сменялись картины на столе, сменялись наборы инструментов, отработанные уходили на мойку и кипячение или в автоклав. Работа шла своим чередом, как ни жутко это звучало. Но я давно привык, ещё в той жизни. Это просто работа, и всех никогда не спасти. Но от этого ничуть не легче было говорить:

– Снимаем. Следующий.

Этот счёт я помнил. Четверо. Четырём жизням я ничем не мог помочь. Трое – сразу, с ранениями, не совместимыми с жизнью. У четвёртого в ходе операции сместился осколок где-то возле сердца, прорвав аорту. Коллапс и смерть на столе, без вариантов – я даже торакотомию сделать не успел.

Когда всё закончилось, стояла глухая ночь. Эшелон ушёл ещё до того, как мы размылись и вышли из оперблока, – ушёл, увозя дальше в тыл тех, кто оставался на излечении в «четырёхсотом», и тех, кто теперь готов был ехать дальше, благодаря нам. И жить.

Возле входа обнаружились скамейки. Длинные, широкие, со спинками из реек, какие в парках и горсадах стоят. Говорю же, у этих людей со вниманием к деталям проблем нет, у них работа такая. На левую уселись врачи, на правую – сёстры и санитарки. Потянуло табаком – Покровский и Коркунов сразу прикурили, затягиваясь так жадно, будто не дымом дышали, а розы нюхали в оранжерее. Оксана сидела слева от меня, разминая мне левую ладонь – пальцы свело, и судорога никак не желала отпускать. Я смотрел на её руки – узкие, с длинными пальцами, которые совсем недавно подавали мне инструменты, а теперь осторожно, по одному, разгибали мои скрюченные пальцы. Из дверей, нашей и соседних, вытаскивали носилки. Там, под простынями и шинелями, ехали те, кому билетов ни на эшелон, ни в госпиталь не досталось. Вперёд ногами.

– Про генерала что скажешь, Ваня? – откуда взялся Березин – я не заметил. Стоявший за его плечом Васин приветственно кивнул.

– Хороший генерал. Большой, – брякнул я.

Фыркнула Оксана, закашлялись, подавившись дымом, Слава и Николай Сергеевич. А я даже не улыбнулся – сил не было.

– А по делу? – Андрею Ильичу было явно не до смеха. Вася сделал страшные глаза, качнув головой, мол, не зли его, даже не начинай.

– Состояние стабильно тяжёлое, прогноз благоприятный, – я постарался придать голосу максимально профессиональную интонацию, которой, по мнению многих, должен почему-то говорить настоящий увлечённый врач. Даже если он смертельно устал. – Нижняя челюсть шинирована, положено жидкое питание. Говорить сможет, наверное, дней через пять-семь. Но только сквозь зубы.

– Да он по-другому то сроду не умел, только если матом… – пробурчал неожиданно товарищ Дед. И качнул ладонью, прося подвинуться.

Мы с Оксаной придвинулись было ещё ближе, но Коркунов поднялся, уступая ему место.

– Спасибо, Слав. Набегался за день, – выдохнул Березин, усаживаясь и вытягивая ноги всё в тех же дурацких калошах, в которых заходил ко мне домой. – Ты ребят его прости, Вань, адъютантов-то. Они, кто при генералах состоит, малость… оторваны от момента.

Значит, Коля с Серёгой выпихнули на улицу генеральских адъютантов. Бывает. На войне, может, и не все равны, зато в госпитале – точно все, и никакие палочки-кубики-звёздочки на петлицах не дают права орать в операционной.

– О чём разговор, Андрей Ильич, я всё понимаю, – ответил я.

– Везёт тебе, – буркнул Дед. – Я вот мало что понимаю, а ты – прям аж всё. Может, расскажешь?

– Сроду не имел привычки утаивать от органов. Спрашивайте, отвечу, конечно, – пожал плечами я. Думая некстати о том, что кофейный аппарат, как в клинике, тут бы точно не помешал. Ну, или хотя бы самовар, если не отрываться от момента, как некоторые отдельные излишне шумные адъютанты.

– Вам, товарищи, потом бумажки на подпись принесут, – подумав, предупредил Березин. Все молча кивнули. А скамеечка с сёстрами и санитарками вмиг опустела – видимо, у младшего и среднего медперсонала очень кстати обнаружились срочные дела. Подальше от сотрудников государственной безопасности.

– Заместитель командующего Юго-Западным фронтом, – начал Дед, и голос его звучал глухо, – координируя действия войск Красной Армии на Елецком участке, в ходе поездки на передовую попал под авианалёт.

Я слушал без особого интереса, твёрдо помня, что для врача раненый – это просто раненый, хоть он командарм, хоть замкомфронта. Покровский тяжело вздохнул и потёр лицо руками. Коркунов выронил папиросу.

– Теперь в «четырёхсотом» на излечении пребывают член Военсовета двадцатой армии, её же командарм, бывший командарм двадцать шестой армии, а ныне – заместитель командующего Юго-Западным фронтом, – Березин говорил медленно, будто сам не до конца веря в то, что произносит. – Я, признаться, в замешательстве, Ваня. Кого ты следующего притянешь к себе? Тимошенко? Ворошилова? Шапошникова?..

В звенящей привокзальной тишине случилось неожиданное: поменялись ролями геройская Оксана Пална и начальник госпиталя. Она-то просто негромко ахнула, а вот он вполголоса помянул чью-то мать, от чего Березин покосился на него с удивлением.

– Так милости просим, – ляпнул я первое, что пришло на ум.

И тут же охнул, потому что острый локоть жены ударил прямо под рёбра.

– Вы его не слушайте, Андрей Ильич! – затараторила Оксана, не дав мне и рта раскрыть. – Это он после контузии, бывает, заговаривается. Вообще с башкой врозь, временами! Он совершенно точно не имел в виду, что желает ранения товарищам маршалам и товарищу начальнику Генштаба!

То, как она при этом на меня смотрела, даже не говорило, а просто кричало: ну ты же обещал даже не пробовать больше шутить!

– Да я не в претензии, Оксаночка, – улыбнулся Березин почти по-людски. – Даже, можно сказать, наоборот. Байками про Николины чудеса уже ни в тылу, ни в Москве никого не удивишь. Из последнего слышал, что товарищ Николин лично обещал товарищу Сталину к Новому Году обучить сотню хирургов своим фокусам.

Теперь на лавочке, кроме него, охнули все, и даже я. Коркунов уронил вторую папиросу, но поднимать уже не стал. Накурился, видимо.

– Так что нарисуй-ка ты мне, друг мой ситный, – повернулся ко мне товарищ Дед, – схемку или чертёжик какой, как ты себе представляешь аудиторию, в которой будешь молодым и не очень молодым специалистам свои антинаучные тайны передавать, которые некоторые несознательные бойцы по-старинке называют чудесами.

Мне показалось, что он шутил. Или мне очень, очень-очень хотелось, чтобы показалось…

– Это же шутка была, да, Андрей Ильич? Просто байки, слова?.. – с той же самой надеждой подняла на него серые глаза Окся.

– А у настоящих коммунистов и верных ленинцев, товарищ Николина, слова с делом не расходятся! – отчеканил Березин.

Теперь уже точно не шутя.