Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

И на пол опустилась, чуть скрипнув по паркету резиновой подушкой, вторая нога.

– Ну? Не жмёт? Не давит? – дед кружился вокруг, как закройщик в ателье.

– Н-н-нет, – неуверенно ответил он.

– Ну тогда давай иди, вон, к двери. Не робей, паря, держим мы тебя, держим. Давай, как когда махонький совсем был, одну подня-а-ал…

Я не смотрел по сторонам, но слышал, как тихо стало в палате.

– Во-о-от молодец, поста-а-авил. Втора-а-ая пошла, – подбадривал старик.

Мы подвели, придерживая под руки, бойца почти к самой двери, где на него во все глаза смотрели врачи, стоявшие в палате, и раненые, толпившиеся в коридоре. Молча. Не дыша.

– А теперь давай взад, на койку, – велел плотник.

Ашрапов повернулся неловко, но переступил вовремя, лишь чуть качнулся. И до кровати, с которой недавно встал, добрался уже без нашей помощи. Возле неё развернулся совсем уж хорошо. И мы увидели слёзы на его щеках.

– Иншалла… Спасибо! Спасибо, товарищи, дорогие!

Перед нами стоял молодой парень из Ташкента, которому, не случись тут меня, пришлось бы полгода дожидаться протеза, месяцами подгонять его, а потом ковылять на том, что подогнали. Стоял на двух ногах, твёрдо, уверенно. И сквозь слёзы благодарил то Всевышнего, то советскую власть, то советских врачей. И я был уверен, что с противотанковым ружьём он точно справится. И что вместо инвалида Красная Армия вскоре получит возвращённого в строй бойца, а фашисты – непримиримого врага, который будет бить их без пощады.

Глава 3
Взять в свои руки

– Иван, зайди ко мне! – голос Покровского пролетел по коридору и настиг меня, когда я уже было одну ногу в свою камеру-келью занёс.

Тенором-то он, может, и пел в юношестве, но годы, опыт и звания многих теноров не то, что в баритоны переводят, а то и в басы даже – во как врезал, только эхо вдоль стен полетело. Посмотрев с подозрением на свою «громкую» маленькую комнатушку, я притворил дверь и поспешил на вызов. Зная, что Николай Сергеевич редко повышал голос просто так, «по-генеральски», для порядку.

– Садись. Чаю будешь? – вроде, ничего сверхсрочного, а то не про чай бы речь зашла, и блюдечка этого с карамельками на столе не стояло бы. Ещё, вон, и плюшки какие-то… Или это пирожные? Когда он только всё успевает? Учиться и учиться нам у старшего поколения, прав был Владимир Ильич…

– С удовольствием, – ответил я, хотя в животе ещё тепло было от недавно выпитого у Зины на кухне. Она, правда, с чабрецом и ещё какими-то полезными, как уверяла, травками заваривала, а я любил просто чёрный, и лучше с лимоном, но, как говорится, во-первых, «в гостях воля не своя», а во-вторых, с лимонами на войне было хуже, чем с «лимонками».

Я ещё, помню, здорово удивился, когда увидел такие родные ребристые корпуса на бойцах здесь, вернее, там, в Перегоновке. А ещё когда узнал, что гранату эту тут называли не «эфкой», а «фенькой» или даже ласково – «фенюшей».

– Чего там твои плотники говорят? – спросил начальник госпиталя, придвинув мне стакан в подстаканнике.

– Спасибо, Николай Сергеевич. Списки от Костаковой получили, зеркальные камеры будут готовы уже к утру – они к работе сразу приступили. По мастерской Ненашев взял времени до утра подумать. С каждой меркой-то не набегаешься, хоть, вроде, и недалеко особо. Удобнее было бы где-нибудь тут им комнатёнку под станки выделить. Шум вот только…

Как извечно выходило в армии, инициатива всегда в первую очередь касалась инициатора. Иногда нежно, ласково, порой даже игриво помахивая деньгами. Редкой порой. Но чаще всего грубо и безразлично касалась работой. Да так, что и не увернуться.

Но я был к этому готов, поэтому, когда Покровский поручил организовать работу плотников, которых я же, выходит, в госпиталь и подманил, не расстроился и не удивился. Ненашев, что тоже было вполне ожидаемо, выступил с предложением сформировать артель, и даже за нескольких мастеров ручался. Не было сюрпризом и то, что фамилии почти у всех кандидатов были одинаковыми – глупо было бы ожидать, что в месте, где так густо пахнет госконтрактом, или как тут это называлось, в сорок первом, подрядчик будет тянуть чужих людей. Зато появилась вполне себе обозримая перспектива создания протезной мастерской, с токарями, слесарями и даже «кожемякой», как сказал по-старому Кондратий Степанович. Но кожа очень хорошей выделки, практически наппа, что выстилала ложе или гильзу у второй «ноги» Бахтияра, была великолепна.

– Шум, да… – задумчиво позвякивая ложечкой в своём стакане, проговорил Покровский.

– Разрешите сделать звонок? – спросил я, отставляя свой в сторону.

– Опять туда? – он вздрогнул и покосился сперва на портрет Сталина, а потом и на потолок. – Чтоб нам тут ответственные товарищи с улицы Энгельса через полчаса во дворе ДнепроГЭС поставили?

Да, предыдущий заказ был показательным, конечно. Я как-то вот совсем не рассчитывал на такую оперативность и на такие объёмы. Запас, разумеется, кармана не тянул, но к формированию запросов точно следовало подходить значительно осторожнее. Ещё десять кубов липовых чурок ни Ненашеву, ни нам были совершенно ни к чему. Их даже класть то было некуда…

– Думаю попросить изучить вопрос о выделении для нужд госпиталя части близлежащих строений. Там у нас в сторону станции и Елецкой улицы есть частные дома и пакгаузы какие-то. Над избами дымок не над всеми поутру – значит, часть пустует. И подворья, наверное, тоже бесхозные стоят, по военному-то времени. Ну не нам же с вами, в самом деле, по дворам стучаться ходить?

Риторические вопросы помогали очень часто. Вот как сейчас, когда по лицу главврача было предельно ясно – только вот по дворам он и не ходил.

– Возможно. Шустрый ты, Иван Николаевич, даже удивительно для твоих лет, – подумав, сообщил он. – Такими темпами не со мной по соседству домик снимешь, а на Кронштадтскую переедешь с молодой женой, в дом партактива.

Видно было, что шутит. А ещё видно было, что в каждой шутке той шутки – только доля. И, так скажем, процентное содержание юмора в словах одного и того человека постоянно варьировалось.

– Это в тот, откуда товарища Машкина доставили? – хмыкнул я. – Не, не поеду. Атмосфера там неблагоприятная… станет.

– Это с чего бы? – удивился Покровский, даже конфету забыв до рта донести.

– Там же что ни жилплощадь, говорят, то жёны «двоюродные». Некоторые тоже… бесхозные стоят по военному времени. А кое-какие из них, поговаривают, и в морально-волевых слабоваты. Могут за солью заглянуть, или ещё за каким-нибудь… интересом. Таким Оксана Пална наверняка травмы нанесёт, – грустно вздохнул я.

Главврач расхохотался, едва не разлив чай.

– Дело говоришь, товарищ Смирнова может! Тому политруку с переломом так по голени съездила, что я думал – придётся ему и на ногу гипс накладывать!

Мы посмеялись вместе, хотя новость о том, что тот товарищ в пенсне со старорежимной лексикой оказался политруком, меня и не обрадовала.

– Давай, звонарь, телефонируй. Разрешаю! – велел, наконец, он, пододвигая ближе ко мне аппарат.

– Не поздно? – я покосился на часы, развернув левое запястье. Половина одиннадцатого.

– Сами же говорили – в любое время дня и ночи, – успокоил Покровский. – У них служба почище нашей, не разбудишь, думаю. А и разбудишь – ничего страшного. Обещали бдить – вот пусть и бдят! И вообще, «эти люди никогда не спят!».

Строчку из песни он пропел красиво, торжественно. Да, в этом времени не было паскудного перестроечно-дисидентского бреда про «кровавую гэбню». Здесь было про «когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин», взвивались кострами синие ночи и близилась эра светлых годов…

– Васин у аппарата! – голос и впрямь был не сонный.

– Николин из «четырёхсотого», – уже привычно обозначился я. – Нужна помощь, но не срочно, не прямо сейчас.

– Слушаю.

Я обрисовал ситуацию кратко, но без спешки и, вроде бы, без сомнительных или двусмысленных мест. Практически презентовал план по формированию параклинических подразделений при госпитале, в числе которых – протезная мастерская. Первый этап – поиск помещения в шаговой доступности от главного корпуса и содействие в перемещении работников, оборудования и инвентаря.

Покровский только глазами хлопал, слушая, как изо рта молодого хирурга вылетали сухие и лаконичные формулировки. Ну да, по Ване Николину было не сильно заметно, что это не первая его война, особенно когда в одной руке у него телефонная трубка, а в другой – стакан чаю. Так, наверное, в этом времени с такими ведомствами не беседовали, но обувать встревоженное лицо было уже поздно. Да и с какой стати? Я же их приказ выполняю: «если что нужно – немедленно сообщить!». Вот и сообщаю, и немедленно, всё, как велено было.

– Принял, – лаконично ответил Васин на моё «на этом всё». – Товарищ Николин, личный вопрос разрешите?

Я удивился было, но потом вспомнил, что чисто технически военврач третьего ранга по званию старше, чем старший лейтенант. Хотя точно помнил по прошлой жизни, что некоторые капитаны и особенно майоры определённых служб отлично «строили» полковников других родов войск.

– Конечно, задавайте, – это прозвучало куда логичнее, чем «не разрешаю, товарищ старший лейтенант государственной безопасности».

– А вот правда, что говорят? Про красноармейца Ашрапова? Что ему отняли ногу три дня назад, а он сегодня снова… ходил?

Товарищ Сталин на портрете и бровью не повёл, глядя в сторону. Ну а чего я хотел? Работа такая у людей, служба – всё знать, всё видеть и всегда быть начеку. А как иначе будет родиться сочный виноград, а домны – давать больше стали?

– Правду говорят, ходил. Пока небыстро и недолго, но советская медицина в течение десяти недель вернёт его в строй, – тут у меня сомнений не было, прозвучало – увереннее некуда.

– Спасибо вам, товарищ Николин! – выдохнула трубка.

– Служу Советскому Союзу, – чуть удивлённо ответил я. И звонок завершился.

Утром в столовую, опасливо озираясь и косясь на перебинтованных и загипсованных, зашёл в наброшенном на плечи халате Кондратий Степанович.

– А в-о-она он, в углу, видишь? – указал ему на наш стол вытянутой под прямым углом к корпусу загипсованной рукой один из бойцов. И чуть не снёс ей всю посуду с подноса другого, когда поворачивался обратно.

– Слышь, пехота, ты следи за шлагбаумом-то своим! – беззлобно прикрикнул тот, с подносом. Который ему неудобно было нести, зажимая подмышкой костыль.

– Извиняй, браток, не приметил тебя, – ответил боец с «белой каменной рукой». – Ты, поди, из разведки? Ишь, крадёшься!

– Из кавалерии я. Одну коняшку убило, ногу оторвало к едрене матери, таперя вон на деревянной коняшке скакать учусь, – он качнул культёй правой ноги на костыль.

– Это, брат, дело поправимое! Не сегодня – завтра доктор Николин и тебе деревянную пришьёт, как парню из девятой палаты. Я вот тоже подумываю граблю свою на дубовую поменять, если выйдет. И как пойду гвоздить фашиста по кумполу!

Он угрожающе повёл рукой-шлагбаумом, но тут, видимо, вспомнил про плотника.

– Вона, правее иди, отец, там как раз сам Николин и есть!

– Спасибо, сынок, вижу. Дай Бог тебе здоровья! – кивнул ему старик, пробираясь между столами дальше, где в проходах то тут, то там торчали костыли или такие же белые ноги с ногтями, какие только болгаркой спиливать. И поглядывая на перебинтованные «обрубки» уже без прежнего страха.

– Хлеб да соль! – поклонился он, встав рядом.

– Милости просим, – ответил за всех Коля, пододвигая деду стул от соседнего столика. А подплывший крейсер «Зинаида» уже выставлял перед Ненашевым миску с кашей, ломоть хлеба с кубиком масла сверху и стакан компоту.

– Спасибо, дочка, спасибо, – улыбнулся он, кажется, смутив этим Плетнёву, которая тут же поплыла дальше.

– Ну как, всё в порядке? – спросил я, подождав, пока он быстро управится с кашей и начнёт, облизав ложку, размазывать ею масло по хлебу. Как раз и сам к этому времени закончил завтрак.

– Чего ж ты не упредил, что чекисты нагрянут-то? – с укором ответил вопросом дед.

– А чего стряслось? – я даже компот отставил.

– Да ничего, слава тебе, Господи, но шороху по всему кварталу навели, кованый топор! Как налетели «воронки»-то чёрные – страх, чего началось. Кто в погреб полез, кто – тикать огородами!

Я хмуро глянул на стакан с компотом. Это как, выходит, надо правильно запросы формировать? Совсем как для кретинов, что ли? Не срочно – значит, «исключительно в светлое время суток, предварительно предупредив, не создавая массовой паники»?

– Пока сообразили, пока разобрались… Но работают они – ух, – с уважением поджал губы дед. – Артель-то, почитай, готовая. Мужики дежурства заканчивают распределять.

– Какие? – с интересом спросила Оксана. И глянула на меня с такой гордостью, будто это лично я всю ночь станки таскал и мастеров по огородам выискивал.

– Так это… Посменно при госпитале дежурить, чтоб сразу слепки принимать, мерки эти с культяпок снимать, да передавать дальше. Заготовок уже наделали десятка два, до ума чуток довести – и обувай галоши, Маша, – пояснил дед.

Вот это темпы! Вчера был пилотный образец, ночью запрос о содействии – утром цех приступил к работе. Да, всё то, что я читал и слышал о том, что вся страна, как один, самоотверженно трудилась, что «всё для фронта, всё для Победы», оказывалось чистой правдой. И это невероятно воодушевляло.

– Ты, Кондратий Степаныч, вот что: как дежурства-то утрясут – пусть твои, все до единого, на двор придут. Я своих выстрою, товарищ Мальцев – своих, пусть поздоровкаются. Чтобы во избежание, – важно сообщил Коля, заслужив почти такой же взгляд от Лиды, каким на меня только что смотрела Оксана.

– Ясное дело, сынок, ясное, что ж мы – без понятия, что ли? Война ж вон, а тута – режимный объект, – не менее важно отозвался, кивая, дед.

– А по металлу у тебя есть ли мастера? – спросил я.

– Ну, чтоб сковать чего, найдутся, конечно. Но за тонкую работу не возьмутся, сразу говорю, – развёл он руками. – Мы, Ненашевы, по дереву, сынок. Скобы-гвозди там, петли в крайнем случае, это ещё куда ни шло, но вот те кривые хреновины, что ты давеча показывал – это уже не про нас.

Я кивнул. Значит, эскизы шарнирных суставов придётся передавать с Таниным папой на «Ревтруд». Кстати…

– А давай-ка, пока ты тут всё равно, до одной палаты дойдём. Коль, к Танюше дед с утра не приходил, не видел ты? – уточнил я у Чарного, поднимаясь.

– Не видел, но в списке на посту указано, что тут он, – Коля, тоже подскочив, в два глотка «добил» компот и вытряхнул в распахнутый рот последние изюмины.

– Вот и отлично. Пошли, Кондратий Степанович. Вдруг, знакомец твой? – дед посмотрел на меня с подозрением, но ни слова не сказал, шагая мелко следом.

– Кондрашка! – воскликнул Фёдор Пантелеевич, вскакивая со внучкиной койки так, что ту едва не подкинуло над матрасом.

– Федька, кованый топор! – ахнул плотник, шагнув ближе и поймав его за руку – проскользнула железка на паркете, пошла в сторону «деревянная нога», едва не рухнул.

– Здравствуй, дохтур! А с этим чего? Тоже захворал? Он же сроду не болел ничем? – озаботился отец начальника цеха.

– Да не ори ты! Вишь, детишков-то как всполошил! А вы не робейте, маленькие, не робейте, – с неожиданной лаской и теплом обратился к детям плотник. Только вот губы у него в бороде подрагивали, и глаза заблестели.

Десять кроватей в палате, тринадцать маленьких пациентов – на трёх лежали «валетом». Все перемазанные йодом, кто-то со швами на лице, и все – раненые, все пострадавшие от войны, от фашистских бомб. И четыре из них – ампутанты. На них старый ветеран старался не смотреть.

– Мы чего пришли-то, Фёдор Пантелеевич, – привлёк я внимание обоих дедов. – Тут у нас неподалёку силами сознательных товарищей протезный цех образовался. Но они по дереву мастера, а всякая слесарная работа не про них. Помощь твоя нужна. И сына твоего.

– Командуй! – одноногий снова вскочил было, не успев усесться на койку.

– Да не прыгай ты так-то, – остановил я его, положив руку на плечо. – Таню того и гляди укачает, ты ж ей вместо кровати не то гамак, не то батут устроил, ходуном вся ходит!

Дети весело засмеялись, увидев, как смутился Танин дедушка. Детям всегда проще, и про беды они забывают быстрее. Но и вспоминают тоже. Быстрее всех перестал смеяться мальчишка у окна, у которого не было правой руки ниже локтя. Судя по травмам, балка упала или перекрытие – из того, что осталось, я не мог сделать ни «жабьей лапки», когда вместо потерянных пальцев использовались пястные кости, ни даже «руки Крукенберга», когда рассекалось предплечье и из локтевой и лучевой костей формировалось подобие клешни. Смотрелось оно, конечно, страшно, но если выбирать между такой «рукой» и никакой…

– А ты, Кондратий Степанович, доставай метр, будем мерки снимать. Сначала с Пантелеича. Придумаем ему ногу, чтоб не скакал, как Галина Уланова в большом театре, а ходил чинно, как конь товарища Будённого. А потом с Серёжки вон, что у окошка лежит. Серёга, пяти пальцев, извини, не получится, но парочку обещаю. Зато железных!

Они смотрели на меня одинаково. Два старика и тринадцать детишек-дошколят распахнули рты и глаза, которых было на всех двадцать семь. Троим сохранить глазные яблоки не получилось, но на степень восхищённого изумления это никак не влияло.

Глава 4
Как два пальца

– Погоди-ка, погоди, дохтур… Какие ещё пальцы? – еле выговорил старший Сухоруков, первый нашедший в себе силы говорить и, кажется, дышать.

– Железные, говорю же, – легко ответил я, продолжая смотреть на мальчика. – У тебя сын-то на заводе служит же, на «Ревтруде»? Вот они там и выточат, наверное. Ну а чего им стоит? Станки есть, металла всякого завались, поди…

– А как же он… – неверяще затряс головой плотник, и редкая борода его заходила ходуном.

– А как же я стану брать чего ими? – подключился и сам Серёжа, глядя на забинтованную руку. Остаток руки.

Да, у детей психика гибче, пластичнее. Сказал доктор Николин, что будут два железных пальца – значит, будут. И вот мальчишка уже смотрел на меня не с тем щемящим отчаянием, какое я видел в его глазах всего минуту назад, а с жадным, почти требовательным любопытством. Боец растёт, и не будущий, а уже настоящий.

– Тренироваться надо будет, как настоящие красноармейцы, – поучительно, со строгим лицом ответил я, заметив, как он сразу подобрался, выпрямив спину, насколько позволяла повязка. – Дисциплина, порядок, ежедневные занятия. Понял?

– Вас понял, товарищ доктор! – звонко ответил он, и несколько ребятишек вокруг с уважением закивали.

– А всё-таки? – устал от неизвестности Ненашев, а Сухоруков часто закивал, глядя на меня почти с таким же нетерпением, как и сам Серёжа.

– Ну-ка, милая, подай тетрадку, – попросил я у девочки на соседней койке, что таращила на нас круглые голубые глаза.

Она тут же протянула требуемое. Я перелистнул страницу, закрыв кривоватые, но узнаваемые рисунки самолётов со звёздами на крыльях, очень схематичного солдата с винтовкой, под которым было написано печатными буквами: «Папа, бей немца!». И едва удержался от тяжёлого вздоха. Даже здесь, в больничной палате, эти дети продолжали жить войной, пусть и всего лишь нарисованной. Но вспомнил, что точно такие же самолёты и танки ещё десятилетия вперёд будут рисовать дети, боёв с фашистами, к счастью, никогда не видевшие. А потом перестанут. И снова увидят войну с фашистами…

– Глядите, отцы: вот культя, – начал я, отметив, что это страшное слово уже не пугало даже детей.

Кто мог – подошли ближе или поднялись на кроватях, держась за прутья спинок, как обезьянки в зоопарке. Серёжа смотрел внимательно, отмечая каждое движение карандаша, каждую чёрточку.

– Здесь делаем ложе, как на том ножном протезе недавно…

Плотник кивал, щурясь в листок, на котором под карандашом появлялся эскиз простейшего тягового протеза. Стандартного и архаичного для конца двадцатого века, но не для сороковых годов. Я рисовал быстро, схематично, но, кажется, понятно – культеприёмную гильзу, бандаж, механизм.

– Кожемяка твой, Кондратий Степаныч, изготовит вот такую сбрую-портупею, – показал я на ленты бандажа для крепления на плечах. – Здесь крепим хват вроде клешни – две половины, основание и пружина. Сюда тянем проволоку или тросик, как с мотоциклетного тормоза. Повёл плечом назад – разжал хват, подал вперёд – сжал.

Я показал это движение на себе – чуть отвёл левое плечо, одновременно разжимая пальцы, потом подал вперёд, сжимая их. Дети, как заворожённые, повторили за мной. Даже те, у кого было по две руки.

– Ох ты ж, кованый топор, – ахнул Ненашев, схватив себя за продолжавшую плясать бороду.

– Можно и топор брать, и нож, и перо, и карандаш, если приноровиться, – согласно кивнул я. – Ты, Серёжка, до войны кем быть хотел?

– Сапожником, как папка, – выдохнул тот, не сводя глаз с рисунка.

– Ну, шило-то с дратвой точно удержишь, – уверенно заявил я.

И опустил глаза обратно к листку. Потому что смотреть в его, наливавшиеся слезами счастья, не было сил. Точно так же на меня вчера смотрел взрослый боец, получивший возможность встать на ноги, но тогда от его слёз дыхание так не перехватывало. Взрослый мужик, красноармеец – это одно. А тут – пацан, который верит, что железные пальцы, обещанные доктором, будут работать так, как было показано. Я просто права не имел его подвести.

– А от меня-то чего надо? – откашлявшись, спросил Пантелеич.

Видно было, что старик тоже пребывал в расстроенных чувствах, но не хотел этого показывать. Он тёр переносицу, пряча глаза, и голос его звучал нарочито грубо.

– Ну, для начала мерку снимет Кондратий Степанович, чтоб нога, хм-м-м, по ноге пришлась. А потом мне бы человека толкового найти, который из моих слабо технических закорючек чертёж нормальный сделает, с каким на завод пойти не стыдно. А то застыдили уже некоторые, – повёл я плечами, вспоминая, как увидел свой эскиз в руках таинственного бригврача, и как он тогда улыбнулся. Хотя к качеству изображения у него, кажется, претензий и не было, но кто же их поймёт, насквозь загадочных?

– Ну, тут-то я и сам малость кумекаю, – склонился ближе к рисунку одноногий дед. – И стол чертёжный у нас дома имеется, и свободный он почти всегда, Стёпка-то в три смены на заводе… И это… Думаю, у нас, на «Комсомольце»-то, попроще будет сладить. Там нынче заправщики делают, эти, как их… стартёры к самолётам. На Стёпкином-то, почитай, совсем на одну стрелковку перешли, да на боеприпасы.

– Ну, тут я точно не советчик вам, отцы, – развёл я руки, рисунок из которых уже принял старший Сухоруков, вцепившись в него, как в партбилет. – Я в городе человек новый, да и вообще…

– Ты гляди-ка, а никак хамит нам доктор-то? – шутливо поднял бровь Ненашев. – Вообще он новый! Мы, вроде как, вообще старые тогда выходим?

– Ты Бога-то не гневи, Кондраша! Мы с тобой новыми были, поди, когда евонные мамка с папкой вот такими пострелятами бегали, – Пантелеич повёл рукой на притихших ребят, но вдруг замолчал, кашлянув смущённо.

Бегать тут могли не все. Я проследил за его взглядом – он упёрся в ту самую девчушку, что дала мне тетрадку. У неё не было левой ноги. И она, кажется, поняла, о чём подумал старый ветеран, потому что вдруг сказала звонко:

– А мне доктор Николин тоже ногу сделает! Правда, дядя доктор?

– Правда, – ответил я, очень стараясь, чтобы голос звучал обычно, просто, буднично. – И тебе, и всем, кому надо будет. Только делать буду не я, а вот, дедушка Кондратий Степанович, товарищ Ненашев. И не всем сразу, а строго по очереди. Но вы уж потерпите, бойцы.

– Потерпим! – хором ответили несколько голосов.

Я прокашлялся и снова взял тетрадку у старшего Сухорукова.

– О, забыл совсем! Про «бегать»-то, спасибо, что напомнил! Гляди, Степаныч: всё то же самое, только крепление на бедро, вот здесь. И портупея, так скажем, сильно пониже будет…

– Навроде как пояс для чулок, – плотник толкнул локтем Сухорукова и хихикнул.

Тот не среагировал, следя за грифелем. Он уже, кажется, мысленно был на каком-то «Комсомольце», прикидывая, как станет объяснять тамошним токарям, что конкретно от них требуется, и на подначку старого друга не повёлся.

– Да как угодно можно называть, – я пожал плечами. – Вот тут – шарнир: четыре пластины на одной оси. При сгибании протеза – в этом положении будет нога, при разгибании – вот в этом, в крайнем.

Схема «полицентрического колена» была довольно простой, сложнее, кажется, объяснять, чем сделать, и никаких трудностей, вроде сверхточного сверления или нанотехнологий, там не было и близко. Ось, шайбы и втулки, латунные или бронзовые. При выпрямлении протеза в колене он жёстко фиксировался, исключая падение при опоре на ногу, при переносе веса – становился короче, смещаясь вверх на пару сантиметров, и ногу не приходилось ни подволакивать, ни обводить кругом, и за землю она не зацеплялась носком.

Я рисовал и пояснял, и чем дальше, тем больше понимал, что старики не просто слушают – они уже видят эти детали, уже прикидывают, из какой стали точить, какую древесину брать. Два старых мастера склонились плечом к плечу над детской тетрадкой и молча слушали то, что я говорил. И в их глазах горел тот самый огонь, который я так часто замечал у коллег-хирургов, столкнувшихся с новым способом решения интересной задачи, ответом на которую была чья-то жизнь.

Теперь за бороды ухватились сразу оба старика.

– Это где ж такое видано? – первым выдохнул Пантелеич, а закивал уже Ненашев.

– Не поверите – во сне видал, – сделал я очень честное лицо. – Про Менделеева слыхали? Про Дмитрия Иваныча?

Они подняли на меня глаза, одинаково полные обиды, вероятно, собираясь опять попенять за хамство, и сообщить, что химию изучали ещё тогда, когда мои дед с бабкой ходили пешком под разные столы в разных городах. Но сказать я им ничего не дал.

– Вот и тут та же самая история! Только он, говорят, перед сном коньяку употребил лишку или портвейну, не помню точно, поэтому ему во сне рецепт водки и привиделся. А я-то на трезвую голову ложился, вот и приснилась нога… Кто на что учился, короче!

По лицам стариков было понятно, что они ждали какого-то другого объяснения, про периодическую таблицу, например. Но уж как смог. Дети захихикали, а Серёжа, кажется, даже рот открыл, чтобы спросить что-то про водку, но вовремя передумал. Умный парень, боец, разведчик.

– Ладно. Кондраша, пойдём-ка до Васьки Косого дойдём. Он-то башковитый, во всей этой технике сильно понимает, получше нашего, – засобирался старший Сухоруков.

– Получше, точно. Давай, Федюня, сходим, – помогая ему встать, согласился старый плотник. – Пока нам доктор не нарисовал тут, в запале, как вместо руки сразу пушку аль пулемёт присобачить, а вместо ног – гусеницы, как на «Сталинце»…

– А это мысль, – я сделал вид, что задумался. – Гусеницы, говоришь?..

– Да ну тебя к Богу! – отмахнулся Ненашев, улыбаясь в бороду. – Пойдём-пойдём, пока он тут нам, старым дурням, крылья Сталинских соколов не надумал на спину прибивать. А то у него вишь какая фантазия богатая, кованый топор?

Они вышли, оживлённо переговариваясь, и я услышал, как Пантелеич, хромая по коридору, говорил плотнику:

– Ты гляди, тетрадку-то надёжно прячь! Это ж какая подмога людя́м да Красной Армии выйдет, если руки-ноги оторванные на деревянные да железные менять выйдет⁈

– Чем дедов-то напугал? – спросил Коля, когда мы все снова встретились за обедом.

– Чего это я напугал-то опять? – удивился я, оторвавшись от чудесных наваристых щей товарища Плетнёвой. Вчера, кажется, были они же, и тоже волшебные, но сегодня вкус был ещё ярче – настоялись, наверное.

– Ускакали вприпрыжку, озираясь. Плотник-то одноногому всё на ухо шептал, что, дескать, вокруг госпиталя да их цеха чекистов – как пчёл возле улья, и велел какую-то тетрадку на ходу не вынимать, хотя тот всё рвался проверить там чего-то, – с видом заговорщика поведал Чарный.

– А у тебя у́хи-то, знать, как у осла могут вытягиваться? – заметила Оксана, хмыкнув. – Всё-то ты слышишь!

– Ну так служба такая, – задрал нос санитарный казак, но тут же дёрнулся, когда Лида мазнула ему по носу ложкой, измазанной в сметане.

– Ну чего ты, Лид, – обиженно протянул он, пробуя стереть сметану пальцем, но только размазав её по носу и по щеке.

– Обеденный перерыв потому что, Коль! Ты хоть на обеде-то забудь про службу. Когда пищу принимаешь – думать надо о том, как вкусная еда для здоровья полезна. А если думать за едой про работу – так можно и до язвы дообедаться, и даже тёти Зинины разносолы не помогут, – с удивительным для беременной спокойствием ответила она.

– Во! Золотые слова! А ещё: когда я ем – я глух и нем! – резюмировала товарищ Смирнова, и тоже было потянулась ко мне своей собственной сметанной ложкой, но со мной такой номер не прошёл. Я схватил ложку ртом, чудом не треснувшись зубами по алюминию, и выдернул из пальцев Оксаны, мотая головой и рыча.

– Мать честная! Ну всё, одичал мужик! Вот как есть одичал! – всплеснула руками проходившая мимо Плетнёва. – Ох, помяни моё слово, Окся: доведёшь ты его, так доведёшь, что потом два дня ходить не сможешь!

– Это почему? – удивлённо округлила глаза Лида, помогая Коле стирать сметану со щеки марлевой салфеткой.

– Это потому как ноги держать не будут! Ох, знаю я их, таких, у кого глаз волчий да острый, – взор завпищеблоком затуманился, видимо, от каких-то сугубо личных, но явно приятных воспоминаний.

– Да ну тебя к чёрту, хлеборезка! Иди уже к горшкам своим, нечего мне тут молодёжь плохому учить! – рассмеялась Оксана. И добавила уже тише, другим голосом, глядя прямо на меня. – Или хорошему…

И ждать воскресенья, новоселья Чарных, враз стало ещё нестерпимее.