Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8
Нашли героя

Мы продолжали смотреть на танцевавший огонёк керосинки.

Мне было, как ни странно, совершенно, вот просто абсолютно всё равно, что за позывной и что за код он только что называл. То, что моя «каморка папы Карло» отличалась, так скажем, повышенной слышимостью, делавшей доступной всё, сказанное здесь, не только папам Карло, но и прочим неизвестным Карабасам Барабасам, я прекрасно знал. В том, что по первому сигналу меня бросятся вязать даже Мальцевские – тоже ни капли сомневался. Тревожило только то, что аппарата Илизарова я пока так и не увидел. И перед Оксаной было неудобно.

– Вот оно как, – тихо проговорил я, не отрывая взгляда от пляшущего в колбе огонька.

– Так, Иван Николаевич, – ответил Данайтис, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства, ни сожаления. Одна только напряжённая усталость. – Я действительно хотел бы, чтобы моя задача в комиссии ограничивалась только проверкой вашей работы. Но вы сами понимаете: она, ваша работа, не может не вызывать вопросов.

Я кивнул, потому что понимал, отчётливо и твёрдо. Но перед Оксей всё равно будет неудобно…

В этот момент дверь открылась. Не нараспашку, а аккуратно, деликатно даже по позднему времени, чтоб не скрипнуть. На пороге оказались давешний товарищ Паньков, старший от НКВД на недавней экстренно-пожарно-обморочной стройплощадке, а за ним – привычно хмурый Коля. Только вот лицо его, которое я за эти месяцы, кажется, изучил вполне, было странным. Он не то сочувствовал мне, ожидая, что суматошного доктора Николина наконец-то вот-вот заберут и разъяснят… не то собирался вытащить Наган и отбить меня, возможно, ценой собственной жизни. И это было очень тревожно.

– Товарищ дивврач, – кашлянув, «обозначился» лейтенант госбезопасности.

– Да-да, – моргнул, отводя глаза от пламени, Данайтис. – Товарищ лейтенант, согласно полученным мною в штабе округа инструкциям и задачам, я подтверждаю, что навыки и умения доктора Николина не имеют связи с немецкой, английской, французской или иными, известными мне, европейскими школами хирургии. Связи их со школой Северо-Американских Соединённых Штатов я также не усматриваю. Версию о том, что Николин – советский хирург-самородок, подтверждаю полностью. Настаиваю на том, что его методики лечения и протезирования должны как можно скорее быть описаны и тщательнейшим образом изучены специалистами. Со своей стороны обеспечу всемерное содействие, лично подготовлю и предоставлю рекомендации для Главного военно-санитарного управления, чтобы изучение это состоялось как можно быстрее.

Лицо Чарного поменялось. Моё, надо полагать, тоже. Паньков смотрел, не моргая, на Данайтиса, наверняка запоминая каждое слово, включая сложные и неожиданные. То есть все подряд.

– Ну и что же это такое, товарищи? У Ивана Николаевича, как выясняется, женитьба на носу, а он в таких стеснённых условиях жить вынужден. Я понимаю, что военное время, что есть, конечно, задачи, не менее важные. Но коммунистическая партия и товарищ Сталин, опираясь на труды товарища Маркса, учат нас: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Способности его сомнений не вызывают ни у кого, и я лично их всецело подтверждаю. А потребностей-то только и всего, что крыша над головой, комната, где встать, разведя руки, можно не только по диагонали.

Теперь глаза на лоб полезли и у лейтенанта. То, как умело и ловко цитировал дивврач источники, и в самом деле восхищало. Бы. Только вот сил восхищаться я как-то в себе не находил – видимо, все ушли на удивление.

– Я категориччески настаиваю на скорейшем выделении товарищу Николину отдельной жилплощади, – сухо и по-балтийски протяжно резюмировал Данайтис.

Паньков странно передёрнул плечами, будто отгоняя тревожную невозможность ситуации: медицинский генерал в тёмной кладовке требовал от лейтенанта госбезопасности квартиру для военврача третьего ранга.

– И я буду ходатайствовать о представлении Ивана Николаевича к очередному званию и, вероятно, к Сталинской премии, после того, как каждая из его методик в хирургии, травматологии и протезировании будет детально описана и изучена, как и отчёты о динамике каждого конкретного случая их применения, – так же сухо добил Владислав Осипович. Всех в комнате добил.

Гулко, с каким-то аж подвывом, сглотнул за спиной лейтенанта Чарный, глаза которого были выпучены сверх всякой меры, как у больного Базедовой болезнью. Закашлялся я, подавившись воздухом, что стал в каморке как-то ощутимо гуще и плотнее – не вздохнуть. Задёргалось, сбрасывая чёрные ниточки копоти на стекло, пламя в керосинке.

– Товарищи Николин и Чарный, – каким-то деревянным голосом проговорил Паньков.

Коля умудрился будто обтечь его, просочившись в нашу с ним камеру-келью, хотя чекист стоял в дверях скалой, не шелохнувшись. Я поднялся с койки, даже не пытаясь понять, что же это такое тут творилось вокруг. Но успел заметить, как в очередном блике огонька лицо дивврача, кажется, тронула улыбка. Но гарантии не дал бы – самого меня слишком много, что тронуло за эти несколько секунд. Чуть весь целиком не тронулся.

– Согласно выписки из решения Тамбовского горисполкома, – дерево в голосе лейтенанта стало позвякивать металлом, будто бы торжественной звонкой медью. Человек-оркестр прямо, ты погляди-ка. – Нумер девятьсот семьдесят семь дробь двенадцать от двадцать третьего октября одна тысяча девятьсот сорок первого года…

Чарный сел на койку, потянув за собой и меня, как гиря на дно. Кровать под нашей тяжестью тяжело вздохнула. Мы же с Колей как-то и не дышали вообще.

– «О предоставлении служебной жилой площади товарищам Николину И. Н. и Чарному Н. С.» – продолжал монотонно, но торжественно Паньков, – вышеозначенным товарищам выделены из городского жилого фонда квартиры за нумерами девять и двенадцать в жилом доме по адресу: улица Интернациональная, дом сто шестнадцать.

Мы переглянулись с Колей. Вроде бы только шеи повернули, но он почему-то едва не сполз с койки весь – мне пришлось придержать друга за рукав.

– Прошу принять ордера, ключи и расписаться в получении.

Паньков с третьей попытки вытянул из-за спины сбившийся планшет, со второй открыл его и выдал нам бумаги и два ключа с номерными бирками на деревянных бобошках, как в старых гостиницах.

Мы синхронно приняли полученное, опустили глаза, и так же синхронно поменялись – мне достался ордер на двенадцатую, которая была выделена Коле, а ему на девятую, нашу с Оксей. И всё это —в полной тишине.

С Владиславом Осиповичем говорили на лавочке под клёном. Над Тамбовом висела мёрзлая тёмная осенняя ночь, светомаскировка города была, по крайней мере там, докуда мой глаз доставал, полной – ни лучика, ни блика. Ночью, кажется, даже печей не топили, чтоб искры не летели, хотя откуда-то чуть тянуло дымком, добавляя морозному воздуху едва уловимую малость уюта и тепла. Так бывает, когда идёшь по зимнему лесу, и замёрзший нос начинает чуять далёкие запахи жилья – это сразу прибавляет сил, вне зависимости от того, сколько ты уже месишь снежную целину. И ноги сами несут быстрее.

– Я не знаю, откуда эти ваши навыки, Иван, – продолжал Данайтис. – Но меня это и не волнует. Я вижу то, что должен видеть врач и патриот. Вы, если бы в эшелоне не было меня и моих, справились бы и один. Да, не всем помогли бы, медленнее бы шла работа. А под конец наверняка начали бы ошибки допускать от усталости. Есть предел человеческим возможностям. Не надо часто выходить за него. Вы, кажется, были контужены?

– Был, – кивнул я.

Дивврач говорил понятные и ожидаемые вещи. И, кажется, сам прекрасно понимал, что тут я послушаюсь вряд ли. Потому что и сам был таким же, сам работал до обмороков у операционного стола. И сам встал рядом со мной, хотя до этого почти шесть часов непрерывно оперировал в военно-санитарном поезде. Но как врач, он обязан был это сказать. Мне, которого ещё не поймёшь, что именно убило в прошлый раз – очередь в грудь и голову, или инфаркт, третий по счёту, полученный, как и первые два, за работой.

– Тем более. У вас светлая голова и золотые руки, коллега. Я понимаю, что вы вряд ли послушаете моего совета.

Я вздрогнул, поняв, что он только что озвучил мою же мысль. Видимо, никуда оно не девалось, то самое профессиональное и личное понимание двух хирургов, двух патриотов, двух русских мужчин.

– Я бы рекомендовал хотя бы треть рабочего времени отводить на лекции или показательные операции. Или совмещать одно с другим.

– А кому читать? – только и спросил я.

– О, в учениках недостатка не будет, – улыбнулся он, судя по голосу. – Сейчас готовятся ускоренные выпуски хирургов. Из Воронежа, из Рязани приедут в первую очередь. После – из Пензы и Саратова. И наверняка – из Москвы. Хотя, пожалуй, персонального вызова в столицу вам следует ждать быстрее.

Наверное, у меня на лице даже в темноте отразилось моё отношение к подобным вызовам, потому что он улыбнулся ещё шире, и пояснил:

– Вы же не думаете, что Николай Нилович или Ефим Иванович сами поедут к вам на лекции с тетрадками, на перекладных, под бомбами?

Я только головой покачал, давая понять, что вовсе не настаиваю на том, чтобы начальник Главного военно-санитарного управления, товарищ Смирнов, или уж тем более главный хирург Красной Армии товарищ Бурденко тряслись по дороге сюда, теряя время, которого им наверняка и так остро не хватало. Память подсказала, что в сентябре 1941 года Бурденко попал под бомбардировку где-то возле Ленинграда, был контужен, перенёс инсульт, спровоцированный контузией, и сейчас находился или в Куйбышеве, или в Омске. Судя по тому, как пропала улыбка с лица Данайтиса, он тоже думал об этом же.

– Я приложу все усилия, Владислав Осипович, – честно ответил я. От всей души порадовавшись тому, что это был не приказ старшего по званию, а лишь личная рекомендация от опытного коллеги.

– Не сомневаюсь в вас, Иван, – кивнул он. – Продолжайте работать, продолжайте учить и изобретать. Про ваш аппарат остеосинтеза в управлении уже ходят невероятные байки, но Валентина Валентиновна затребовала себе опытные образцы и копии всех ваших записей. Наверное, уже и опробовать довелось… Гориневская, главный травматолог, – пояснил он, когда заметил, как я повернул голову.

– Вот как? Здорово, – ну, этого стоило ожидать, конечно. Энтузиасты – энтузиастами, но сделать что-то между сменами на заводе Тамбова по просьбе странноватого военврача третьего ранга – это одно. А… а я даже думать не хотел, кто и кому ставил задачи по изготовлению того прототипа, который уже могла опробовать главный травматолог Красной Армии.

– Я ожидаю завтра-послезавтра свой образец. Если вы ещё будете в Тамбове – можно было бы провести показательную операцию, – предложил я.

– Завтра точно буду. А вот на новоселье остаться, увы, никак не смогу. Но непременно пришлю подарок на свадьбу, – я слышал, как он улыбается, и сам улыбнулся в ответ. В темноте, которая сейчас никакого значения для нас не имела.

– Вань! То есть товарищ Николин, – быстро исправился и сбавил громкость Коля, увидев рядом со мной Ванько и Данайтиса.

После полудня следующего дня, после обхода и осмотра процедур с «зеркальными камерами», мы сидели за нашим угловым столом в столовой, Зина только что отошла, оставив перед нами полные тарелки, отдать должное содержимому которых никто не постеснялся. Война, как говорится, войной…

– Товарищ дивврач, разрешите обратиться… – начал Чарный, подходя к нам строевым шагом.

– Разрешаю. Не тянитесь, сержант, тут все коллеги, все медики, – махнул рукой с зажатой в ней горбушкой Владислав Осипович.

– Товарищ… короче, там Танин папка прискакал на рысях, и у него чемодан целый железяк каких-то с собой. Глянешь? – выпалил Коля.

Я едва ли не с болью посмотрел на алый аж борщ, над которым клубился парок, на горбушку ржаного, которую только что натёр по глянцевой корочке долькой чеснока.

– На правах старшего, в том числе по званию, приказываю безжалостно уничтожить продовольствие, а уж потом приступать к работе. Работа никуда не денется, а бросать такой борщ – просто недопустимое хамство! – спас ситуацию Данайтис, показав наглядным примером, как следовало уничтожать первое, а за ним и второе. И компот.

Мы и упавший за наш стол по жесту дивврача Коля смета́ли всё за считанные минуты и быстрым шагом покинули царство Плетнёвой, составив подносы с пустой посудой на этажерки на колёсиках. Которых, кстати, ещё позавчера тут, вроде бы, не было. Видимо, изобретательство – крайне заразная штука.

– Товарищ Николин! Всё готово! – отчитался начальник цеха, с гордостью кивнув на фибровый чемодан вполне приличного размера.

– Отлично! Коллеги, это – товарищ Сухоруков, Степан Фёдорович, с завода «Ревтруд». Это Владислав Осипович Данайтис, дивизионный врач, и Иван Аркадьевич Ванько, военврач первого ранга, – представил я их друг другу.

Танин папа онемел, переводя глаза с одного на другого, пытаясь одновременно и встать по стойке «смирно», и оправить спецовку. И то, и другое получалось весьма посредственно.

Но на него никто особо уже и не смотрел – три врача уселись на корточки прямо в коридоре, глядя в распахнутый чемодан, как в раскрытую остросюжетную книгу. Как по мне – так в шедевр мировой литературы, по крайней мере медицинской – точно.

Здесь в специальных отделениях, заботливо и аккуратно вырезанных в плотно подогнанных досках, лежали спицы, штифты, кольца и дуги. И от тех, какие я видел в моём времени, кажется, почти ничем не отличались. В углублениях под крышечками обнаружились шайбы разных толщин и гайки, обычные и «барашки».

– Коль! Хватай всё это добро, срочно найди Оксану, пусть разберёт по биксам – и в автоклав! У нас же в пятой сложный перелом был? – мозг заработал быстро, но ему неожиданно помогли.

– Товарищ Николин, возможно, есть шанс помочь капитану Козыреву? – откуда за спиной взялась Окся, я не понял, и даже то, что она предлагала, дошло до меня не с первого раза. Но зато уж когда дошло…

– Точно! Товарищ Смирнова! Организовать стерилизацию инвентаря, подготовить третью операционную и ранбольного Козырева! – я аж выдохнул, улыбаясь, глядя в серые глаза героической и железной, но такой родной военфельдшера.

– Будет сделано! Тащи за мной этот гроб с гвоздями, Коль, мать-то его, – привычно отреагировала она, а Данайтис только хмыкнул.

Глава 9
Ноги в руки – и по домам

Операционная была освещена очень ярко для этого времени, но мне всё равно казалась полутёмной. Восемь керосинок, «летучих мышей», свисали с потолка на разной высоте, тени по стенам подрагивали, будто от нетерпения. На инструментальном столике, накрытые стерильной салфеткой, рядами лежали детали будущего аппарата: кольца разного диаметра, тонкие, как вязальные иглы, спицы, дуги, гайки-барашки, шайбы. Откинь марлю – и всё это богатство замерцает матовым блеском нержавеющей стали. Тамбовские мастера-умельцы не подвели, и руки у них совершенно точно были золотые.

Капитан Козырев, уже «загруженный» эфиром, спал на операционном столе. Его правая нога, со следами недавнего геройства, была уложена на специальную ортопедическую подушку. Оскольчатый перелом обеих берцовых, осложнённый смещением. Леонид Ильич Степанов, наш гениальный рентгенолог, расстарался и сделал две прекрасные проекции, по которым было видно, что кости сходиться никак не хотели, а сама нога стала заметно короче. Хотя это было видно и без снимков. Тот самый бросок с ножом во время ночной атаки фашистских диверсантов на госпиталь, стоил Митяю почти четырёх сантиметров длины правой ноги.

Вдоль стен собрались все: Серафима, Гена, Губерман и Николай Сергеевич. У стола были Оксана с Катей и, конечно, Данайтис с двумя своими ассистентами – хмурыми, коротко стрижеными мужчинами. Большой опыт прошлой жизни и маленький – этой в один голос говорили мне: эти двое не фтизиатры или гигиенисты, это совершенно точно травматологи, притом опытные, матёрые. Тишина в операционной царила такая, какая бывает, наверное, в театре перед важной премьерой. Или на рассвете перед боем.

Я взял в руки рентгеновские снимки, закрепил их обычными бельевыми прищепками прямо на створке окна, и провёл карандашом по линии перелома.

– Итак, коллеги, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и размеренно. – Перед нами классический случай для внеочагового остеосинтеза. Оскольчатый перелом обеих берцовых со смещением и формирующимся укорочением. Наша задача – восстановить длину конечности, сопоставить отломки и зафиксировать их таким образом, чтобы исключить вторичное смещение. При этом – сохранить подвижность в суставах и дать пациенту возможность ходить. Понемногу – сразу, полноценно – через пару недель.

Один из травматологов Данайтиса, тот, что был пониже ростом, но пошире в плечах, кашлянул и подал голос:

– Товарищ Николин, вы сказали «ходить через пару недель». При таком переломе даже гипсовая повязка требует не менее месяца. Вы в этом уверены?

– Совершенно, – я кивнул, беря в руки первое кольцо. – В этом и заключается принципиальное отличие метода. Традиционная гипсовая иммобилизация выключает конечность из работы, что ведёт к атрофии мышц, к потенциальной деформации суставов. Мы же создаём внешний каркас, который берёт на себя нагрузку. Смотрите.

Я поднёс кольцо к ноге Козырева, прикидывая диаметр.

– Вот здесь и здесь, – я указал карандашом на снимок, – мы проведём по две пары перекрещивающихся спиц: одну пару на уровне верхней трети голени, вторую – на уровне нижней. Спицы фиксируются в кольцах. Кольца соединяются между собой резьбовыми стержнями. Вращая гайки, мы можем постепенно изменять расстояние между кольцами, тем самым дозированно растягивая кость. Без больших разрезов, кровопотери, гипса и последующей атрофии. Пациент просто встаёт на ноги, на обе, и ходит, прямо в аппарате.

Травматологи переглянулись. Тот, что повыше, поднял одну бровь, но в его глазах не было сомнения, а один лишь голодный, жадный профессиональный интерес.

– Работаем, – скомандовал я.

Первая спица, тонкая и острая, как шило, вошла в кость с характерным хрустом. Я работал привычно быстро, но аккуратно, помня расположение сосудисто-нервных пучков в тканях, куда точно не следовало тыкать железками. За моими движениями следили все в операционной, оценивая и запоминая каждый жест, каждое слово. Оксана подавала инструменты молча, ориентируясь на мои краткие команды, и не ошибалась даже в незнакомых и непривычных блестящих деталях. Катя Белова ассистировала под другой рукой. Мы с Данайтисом лишь однажды пересеклись взглядами над операционным столом, и я, кажется, заметил в его глазах одобрение.

Операция длилась чуть больше часа. Пришлось отложить два штифта – на них почему-то оказалась нарезана резьба не под нужные мне гайки. Очень порадовало то, что все детали были предоставлены с запасом. Не радовало то, что теперь ни деталей, ни запаса не оставалось. И то, что одну из дуг пришлось прямо во время операции «догибать» руками – исходный угол оказался неверным, а выяснять, на каком этапе была допущена ошибка, в чертеже или при изготовлении, не было времени.

Когда последняя гайка встала на своё место затянутой, а конструкция из колец и спиц надёжно зафиксировала отломки, я отошёл от стола. Спину привычно потягивало от напряжения, мышцы над лопатками застыли в камень, но с удовлетворением от хорошо сделанной работы эти мелочи не шли ни в какое сравнение.

Козырев медленно приходил в себя. Он заморгал, фокусируя взгляд и тут же уставился на свою ногу, будто оплетённую блестящей металлической паутиной. Спицы уходили прямо в кожу, «в мясо», соединяясь с кольцами, и вид у всего этого был, прямо скажем, непривычный. А для сорок первого года – и вовсе инопланетный, фантастический.

– Это чего это, Вань? – спросил он хрипло, не в силах оторвать взгляд от своей голени.

– А это, Митяй, новая директива партии, – влезла Оксана, вытирая руки полотенцем и улыбаясь одними глазами. Я заметил, как дрогнули уголки губ у Владислава Осиповича. – Всем, кто на сломанных ногах скакать надумает – сперва на ногу такую городьбу наводить, а потом и на башку их дурную, да спицами внутрь, если там понимания важности текущего момента нету никакого!

– Не пугай героя, Оксь, – улыбнулся я, перехватывая инициативу. – Эта конструкция, – я слегка постучал карандашом по кольцу, отчего оно издало лёгкий глухой звон, – позволяет перенести нагрузку со сломанных костей на внешний каркас. Можно ходить, опираясь на ногу. Но без фанатизма, конечно. Видишь вот эти гайки? Поворачивая их, мы можем менять расстояние между кольцами. По мере того, как будет нарастать костная мозоль, будем постепенно, миллиметр за миллиметром, выравнивать длину конечности. Так что к весне будешь снова бегать, как новенький, на одинаковых ногах. А пока – ходить важно, по-генеральски. Медленно, зато без костылей.

– А есть предел? – вдруг спросил высокий травматолог, не отрываясь от своего блокнота. – Насколько можно увеличить длину конечности?

– Ну, наверное, пока не надоест, – пожал я плечами. – Можно и на полметра растянуть, если задаться целью. Но, как говорят хирурги, зачем? Тратить годы на то, чтобы отрастить человеку ходули? У этого метода другая задача: восстанавливать повреждённые конечности, исключая возможность инвалидизирующих укорочений. Ведь если одна нога на ладонь короче другой, да даже если на четыре-пять сантиметров – это уже приговор, «нестроевик», дорога в писари или складские учётчики.

Слово «писари» заставило Козырева вздрогнуть. Он посмотрел на свою ногу, на этот металлический каркас вокруг неё, уже без прежних страха и недоверия. Теперь во взгляде его читались лишь огромное облегчение и уважение. Было такое чувство, что он вот только что осознал вполне себе возможную перспективу сменить армейскую разведку на тыловые склады, и трезво содрогнулся.

Два врача Владислава Осиповича продолжали строчить карандашами в блокнотах. Кажется, уже во вторых по счёту – первые они исписали ещё при подготовке к операции. Не прекращали писать и в процессе, пока я сводил отломки, фискировал штифты. Думая о том, что следующим заказом Таниному папе или товарищам с Энгельса будут пластины и спицы, болты и шурупы, целый набор.

На то, как Козырев осторожно слез со стола и ушёл в свою палату, озираясь время от времени недоумённо, поддерживаемый Колей и Ваней Губерманом, Данайтис смотрел крайне задумчиво.

– Отличная работа, Иван Николаевич. Думаю, основные моменты мы поняли, дальше поможет только практика. Так ловко управляться с этими деталями сразу не выучиться.

Я постарался сохранить невозмутимое лицо, думая о том, что опять прокололся, как неумелый шпион, и что версия о придуманном мной чудо-аппарате, которым ещё только предстояло научиться пользоваться, полетела к чёртовой матери. Ну не разведчик я, не разведчик. Я – врач, который не мог себе позволить лишнюю задумчивость или театральность над «загруженным» наркозом пациентом. Потому и работал привычно, быстро.

– На десятый день сделаем контрольные снимки. Там будет соединительная ткань, её мы, конечно, не увидим, но если будет опасность вторичного смещения или образования ложного сустава – заметим и исправим, – да, «стрелки перевёл» я слишком уж «в лоб», но ничего умнее не придумалось. Травматологи застрочили в блокнотах ещё яростнее. – Через три недели начнётся обызвествление, и на рентгене костная мозоль станет видна. Формирование закончится через два-три месяца, полное сращение наступит в течение четырёх-шести месяцев… Наверное.

Последнее слово, будто брошенное вдогонку тезисам, известным по учебникам и практике прошлой жизни, прозвучало, как мне кажется, довольно странно, но коллеги внимания не обратили. Или сделали вид, что не обратили.

– Блестяще. Я повторюсь, это отличная работа. И широкая перспектива применения. Думаю, в ближайшие дни мы досконально изучим этот метод, сравним выводы и результаты с теми, что получат коллеги в Москве и Новосибирске. Но в его пользе и эффективности я и так не имею никаких сомнений.

На этом «Николинские фокусы», как говорил хмурый Покровский, или «чудеса доктора Николина», как втихаря говорили все остальные, не закончились.

Старики, Степаныч с Пантелеичем, а с ними ещё один, незнакомый мне, с бельмом на глазу, толпились у «инвалидного» поста, требуя пропустить их или позвать меня. Мы как раз спускались по лестнице, и толпа в белых халатах замерла на ступеньках, с интересом глядя за тем, как я ускорился вниз.

– Здоро́во, отцы! Чего за шум? – спросил я.

– Товарищ Николин! Двоих знаю, у третьего доку́мента нет, – пожаловался на них сержант Джураев, опять оказавшийся на переднем краю.

– Да он вечный раззява, Васька-то Косой, кованый топор! – горячился плотник. – Ну вот кто ж на режимный объект без бумаги суётся?

Сам он, как опытный и практически родной в «четырёхсотом», кажется, уже забыл о том, как совсем недавно робел и отворачивался при виде перебинтованных и загипсованных.

– Мы мальчонке руку-то, руку сладили, товарищ дохтур! – не отставал от друга старший Сухоруков. Пока стоявший, едва ли не пританцовывая от нетерпения на костылях и той же самой старой деревяшке.

– Товарищ Джураев, пропусти, пожалуйста, э́кспертную группу протезного цеха, – важно, с серьёзным лицом, обратился я к сержанту. – Под мою ответственность.

Тот кивнул не менее ответственно, обратившись к старику с бельмом:

– Фамилия, имя, отчество?

– Миронов я, сынок, Василий Алексеевич, – с готовностью выдал дед.

Постовой внёс данные со временем посещения в журнал и лишь после этого убрал с прохода костыль.

– Так, ну-ка не крутись, кованый топор! – прикрикнул Ненашев на Серёжку.

Все дети в палате с разинутыми ртами смотрели на толпу незнакомых врачей, что пришла вместе со знакомыми. Они замерли на койках, как суслики у нор, и только время от времени перешёптывались еле слышно те, кто занимал одну кровать вдвоём. Таня смотрела на дедушку и его друзей с гордостью, а Серёжа, тот, которому были обещаны два железных пальца, явно не мог усидеть на месте – так ему хотелось пощупать обновку. Новую руку. Но строгий голос плотника и моё не менее строгое лицо чуть помогли ему успокоиться.

Бандаж закрепили, застегнув маленькие латунные пряжечки, как на сандаликах, какие были у меня в раннем дошкольном детстве. Трос, пропущенный через кольцо в районе локтя на гильзе протеза, затянули в каком-то подобии крошечных тисочков или струбцины.

– Ну-ка, малыш, давай, пробовай! – выдохнул дед с бельмом. Остальные только кивнули отрывисто, тряхнув бородами.

Серёжа, вспоминая виденное в прошлый раз, когда я объяснял принцип действия тягового протеза, закусил губу. От напряжения и волнения у него аж пот на висках выступил. Мальчик отвёл плечо назад. И ничего не произошло.

– Спокойно, – ужас, что полыхнул в его глазах, заставлял говорить и действовать твёрдо, решительно. Подвести мальчишку я точно не мог, не простил бы себе такого. – Дай-ка ключ.

В ладонь сам собой, как скальпель или зажим, впрыгнул рожковый ключ на десять. Пантелеич наверняка впервые ассистировал врачу, но вышло у него так, будто годами тренировался.

– Длинноват чуть тросик. Подтянем. Кусачки!

Они тоже появились в руке самостоятельно, сменив ключ. От звука, с каким я перекусил витую струну, Серёжа вздрогнул всем телом. Ну так под самым ухом, считай, щёлкнуло-хрустнуло.

– Давай ещё раз, – велел я.

Он снова потянул плечо назад, медленно. Блестящая клешня, больше похожая на лапки пассатижей, раскрылась. Он дёрнулся от неожиданности, вытаращившись на неё – и она с негромким щелчком сложилась обратно.

– Полагаю, коллеги, это вполне можно считать первыми аплодисментами, – раздался в тишине спокойный, протяжный голос Данайтиса. – Советская медицина и техника сотворили очередное чудо. Пока маленькое, и пока одно. Но это только пока.

И палату наполнили звуки хлопков и криков, взрослых и детских. Но я их будто и не слышал, глядя на то, какими глазами смотрел на новую «руку» Серёжа. Мальчик, хотевший стать сапожником, как его отец, ушедший на войну.

Комиссию провожали всем госпиталем, кажется. Попутно отметив, что возле палаток, которые, наверное, решено было оставить тут на постоянной основе, стояли часовые, а рядом появился навес для дров и автоцистерны с водой.

Товарищ генерал-майор обнял Данайтиса и Покровского, пожал руку мне и остальным хирургам, говоря какие-то сугубо протокольные фразы о смы́чке армии и медицины, о нелёгком труде военных врачей. Мы понимающе кивали. Рассказами про труд тут удивлять было некого. Первая партия комиссии отбыла в сторону Воронежа одним эшелоном.

Вторая, бо́льшая часть, где были исключительно врачи, хотя в этом, наверное, и нельзя было быть уверенным полностью, отбывала в противоположном направлении, вместе с эвакуирующимися дальше в тыл ранеными. Многие из которых позавчера прибыли сюда и прошли-пролетели через вот эти самые палатки.

Владислав Осипович говорил гораздо меньше Андрея Игоревича, но куда живее, человечнее. Он поблагодарил весь личный состав «четырёхсотого», отметил высочайшую квалификацию каждого, отдельно порадовался, как нам всем повезло с товарищем Покровским, «отцом родным». Николай Сергеевич, кажется, даже растрогался.

И уже перед тем, как подняться по лесенке в вагон вслед за своими, он обнял Оксану, а следом за ней – и меня.

– Ну что, товарищи? Может, и свидимся ещё? Продолжайте в том же духе, отлично у вас получается. Ну и… совет да любовь!

Мы махали вслед вагону, уносившему на север ещё одного хорошего человека, с каким довелось познакомиться на этой войне. И в том, что мы ещё свидимся, у меня почему-то не было ни малейшего сомнений. Этот «Вяз-одиннадцать» наверняка ещё не раз передаст кому-нибудь какой-нибудь код…

– Ну, пошли, что ли, Вань? – стальная Оксана Пална как-то совсем по-детски нерешительно потянула меня за рукав.

Площадь почти опустела, наши госпитальные, перешагивая рельсы, спешили обратно, огибая товарную станцию.

– Пойдём. Только не туда. – и я шагнул в противоположную сторону, к зданию вокзала.

– А куда? – удивилась Смирнова.

– Сейчас покажу, – сделал я загадочное лицо. – Знаешь такую поговорку: «сопливых вовремя целуют»?

– Ты к чему это, Вань? – она насторожилась и на всякий случай утёрла нос левой рукой. Правая, тёплая, маленькая, лежала в моей.

– Погоди минутку, всё расскажу, – тянул я интригу.

Мы обошли здание вокзала, миновали Вокзальную площадь, прошли мимо дома культуры, на фасаде которого гордо значилось: «Знамя труда». И свернули во дворик, к трёхэтажному дому с одним подъездом посередине и табличкой «116».

– Я кричать начну, – как-то неуверенно сообщила она, подходя ко входной двери.