Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Товарищ военврач IV

Глава 1
Разоблачение магии

– Шо, опять⁈ – вырвалось у меня само собой.

Предыдущая встреча с товарищем Данайтисом запомнилась так, что лучше б не запоминалась. Тот, правда, оказался фальшивым – под его именем действовал диверсант с группой, но эмоции, если говорить откровенно, были ещё вполне свежи. Как он убил одного бойца НКВД и нейтрализовал двух других, как искалечил военврача и ранил нашу Катю Белову – всё это промелькнуло перед глазами в один миг. Я даже не заметил, как сжал кулаки.

– Как думаешь, зачем едут? – шёпотом спросила Оксана, всё ещё стоя в кольце моих рук.

– А для чего с ревизиями ездят? – пожал я плечами, не разжимая объятий. – Походят по коридорам и кабинетам с умными лицами, донесут линию партии, найдут крайнего, треснут спирту и уедут.

– Какого крайнего? – она вскинула тревожно блестевшие глаза.

– Любого, – спокойно до равнодушия ответил я. – Это армия и это война. Тут сценарий постановки один, если это не награждение особо отличившихся. Приехать, поводить носами, поморщиться, наказать кого-нибудь – и ехать дальше.

– А за что наказывать-то?

– Ну ты, мать, как первый раз… это… о другом я, – да, в контексте будущей свадьбы поговорка про «не первый раз замужем» была не идеальной, признаю́. – Кто подвернётся, ну, или кого местное руководство нарочно подвернёт – того и накажут образцово-показательно. За нехватку чего-нибудь или, наоборот, пересортицу, за недостаточное или избыточное рвение. Обычные дела.

Если считать этот невозможный и фантастический перенос в сорок первый командировкой, то она у меня была далеко не первой. И про то, как всё устроено в армии, я определённое представление имел.

– Тебе опять как будто за полста, Вань, – тихо сказала Оксана.

– И чего? Раздумала замуж? – хмыкнул я.

– Хотя нет, тот же дурак, что и был! – фыркнула она и попробовала было вырваться из моих рук. Но я своих не бросал. Наоборот – бывало.

– Это что тут за обжимания⁈ – возмущённый голос Покровского заставил её дёрнуться сильнее, но всё равно без результата. Я поднял глаза на начальника госпиталя. – А, это вы, молодожёны… Ну всё равно, это… Не на людях бы…

Николай Сергеевич заметно смутился.

– Обсуждаем грядущую ревизию, готовим план мероприятий и показательную порку, – отчитался я чётко, по-военному, продолжая прижимать к груди свою женщину, которая пыталась принять строевую стойку, пусть и располагаясь к командованию не той стороной.

– Да? Похвально, – кисло пробормотал начальник госпиталя.

А потом вдруг вздрогнул, будто придумал что-то нужное и важное. Он стоял в дверях, в рамке неровного света керосинки, что горела всю ночь на посту, где круглосуточно бдил кто-то из Колиных или Серёгиных.

– Утром ко мне на доклад! Рассмотрим ваш план мероприятий. И, возможно, скорректируем.

– Непременно, Николай Сергеевич! После обхода всё будет у вас на столе! – заверил я.

– Шли бы в тепло, дует тут, – уже уходя, негромко добавил он. Совсем не по-начальничьи, а по-человечески.

– Хороший мужик. Повезло, – вздохнула Оксана.

Я чуть ослабил хватку, но она не отошла, а только развернулась в кольце моих рук, прижавшись спиной.

– Хороший мужик – большая удача, и не говори, – согласно кивнул я, касаясь подбородком её волос.

– Это точно. Одной мне только дурак достался, – вот же язва! Но её характер вполне можно было понять, а к этой её вечной маске я, кажется, тоже уже давно привык.

После обхода, как и обещал, зашёл к начальнику госпиталя. На командное «Войдите!» открыл дверь и увидел, как он строчил что-то на листе бумаги, прижимая ухом к плечу телефонную трубку. Мне только глазами указал на стул, не выпуская карандаша.

– Принял военврач второго ранга Покровский, – отчитался он. И положил трубку на рычаги, разминая шею. Долго, наверное, говорили – вон, весь листок кругом исписан.

– Ну что, Иван Николаевич? Какие будут соображения? – хмуро спросил он. И положил на лист бумаги какую-то папку. Видимо, что-то секретное или совершенно секретное. Но мне хватало своих загадок и тайн, в чужие соваться у меня сроду привычки не было, поэтому я просто достал из кармана халата двойной тетрадный листок и стал читать.

Опыт прохождения всевозможных проверок и встречи очень разных комиссий у меня был такой, о котором Ване Николину догадаться было неоткуда, да и незачем. Не все, конечно, методы подходили для реалий сорок первого года, но часть была вполне применима. Потому что порядок и характер ревизионных визитов, что в армии в целом, что в военно-полевых госпиталях, с этого времени поменялся не сильно.

Мы решили сперва провести пару операций, чтобы перестроить комиссию с дорожного лада на рабочий. В идеале – даже если удастся кого-то привлечь хотя бы ассистировать. Профессиональная солидарность как-то хуже позволяет орать на того, с кем вместе резал людей. Правда, в составе наверняка будут не только хирурги, но и, как потом будут говорить, менеджеры от здравоохранения. С ними такой номер не пройдёт. А ещё там будут крупные чины из Санупра Орловского военного округа. С ними никакие номера не проходят, они со своими выступать ездят, из раза в раз одинаковыми.

Но для них у нас была подготовлена статистика. Катя со Светой, сразу после того, как озадачили меня вчера зеркалами, засели за подготовку, и теперь нам было что предъявить проверяльщикам. Да ещё так, что аж глаз радовался: листы разлинованы, поля идеальные, буковка к буковке, циферка к циферке. Но помимо формы отчёта, радовало и его содержание, в частности те самые показатели по летальности. Там даже график был для тех, кто «любит побыстрее и глазами»: можно было понять и не специалисту, что за последние недели смертность в госпитале резко сократилась. Красная черта на графике шла вниз под серьёзным углом, хотя синяя – число поступлений – под таким же углом тянулась вверх.

– Думаю, у меня сегодня к вечеру будет ещё новость, – добавил я.

– На предмет? – насторожился Покровский.

– Немедленное или раннее протезирование, – пояснил я. – Если наложить протез прямо на столе, он ускорит созревание культи, атрофия будет менее выражена, сгибательных контрактур не будет. Но главное – боец не лежит на спине, дожидаясь пневмонии или тромбоза, не жалеет себя, не дожидается приступов фантомных болей, а начинает вставать и ходить на третий день после операции. Ну, на пятый так совершенно точно.

– Вы шутите? – вытаращился на меня начальник госпиталя, забыв даже, что мы давно на «ты».

– Нет, Николай Сергеевич, я говорю как есть, – уверенно ответил молодой хирург, который вчера, по слухам, купировал приступ ампутанту не то гипнозом, не то вовсе колдовством.

– А эта твоя штука с кошкой и ящиком – это из той же оперы? – уточнил он.

– Ну, если опера у нас «Мы в строй вернём как можно больше», – я напел на мотив арии князя Игоря, где были слова «О, дайте, дайте мне свободу!».

– «Ни сна, ни отдыха измученной душе», – неожиданно подхватил Покровский. Ну да, он же говорил про самодеятельного тенора. Красиво вышло.

Мы одновременно улыбнулись друг другу, как бывает у людей, радующихся тому, что делают одно дело и говорят на одном языке. И даже думают.

– Расскажешь поподробнее? А то по госпиталю такие слухи ходят, что хоть закрывай ворота перед комиссией. Сплошь чертовщина, – вернулся к теме он.

– Конечно, расскажу. А ещё покажу и нарисую, и, наверное, надо через день-другой будет донесение отправить товарищу бригврачу, – подумал я вслух.

Начальник госпиталя при воспоминании о загадочном Владимире Николаевиче посмурнел.

– Девчата шептались, что ты чего-то приговаривал тогда бойцу, пассы руками какие-то делал. Кошка ещё эта… Чистой воды оккультизм, – вполголоса поведал он.

– Да, в таком ключе мы далеко не уедем, – удивился я. – Хотя, скорее, наоборот. Уедем далеко и надолго. Моя промашка, Николай Сергеевич. Разрешите исправить немедленно? А то по городу слухи поползут, такие же дурацкие…

– А как исправить-то? – грустно посмотрел он на меня.

– Пойдёмте вместе, – я поднялся и пригласил его следовать за мной.

– Оксь, кто сейчас из ампутантов от боли мучается? – то, что в паре шагов от кабинета главврача совершенно случайно оказались Смирнова и Чарный, меня не удивило. Удивил ответ, такой, будто она только этого вопроса и дожидалась:

– В седьмой боец, левая нога от нижней трети бедра.

– Коль, организуй туда ящик с зеркалом, который вчера в девятой палате сложили, – велел я сержанту, пусть и смотрел по-прежнему в серые глаза военфельдшера.

– Морфейку нести? – только и уточнил он.

– Не надо, – покачал я головой. – Тут, вишь ты, несознательные элементы уверены, что мы при помощи кошек и заклинаний лечим. Того и гляди в ведьмы запишут, – сделал я озабоченное лицо. – Оксь, ты метлу взяла?

– Забыла сегодня, Вань, пришлось пешком идти, – разочарованно вздохнула она, «поймав волну» мгновенно.

Уходящий по коридору санитарный казак и товарищ военврач второго ранга прыснули со смеху совершенно одинаково.

У раненого, оставшегося без левой ноги, приступ, видимо, был менее выражен. Но то, что боль в ампутированной конечности мучала и его, было видно.

– Николай Сергеевич, разрешите приступать? – уточнил я у Покровского.

– Приступайте, Иван Николаевич, – важно кивнул он.

– Товарищ Костакова! – повысил я голос.

– Здесь! – пискнула откуда-то из-за спины Света.

– Установите зеркальную камеру у койки раненого, так, чтобы верхний край попадал в отражение, – велел я. Ни шагу не сделав.

Глаза у всех стали удивлёнными. Во-первых, не кошачий ящик, а аж целая зеркальная камера. Во-вторых – где котята? И в-третьих, это что же получается, Николин своим чудесам вообще кого угодно обучить может, даже тощую Костакову⁈

– Отлично. Помоги бойцу подняться и свесить ноги, – продолжил я. – Культя в зеркале отражаться не должна.

Света ответственно трижды проверяла отражение, наклоняясь к самой койке, к бёдрам раненого, который явно был удивлён и напуган сильнее остальных, но при начальстве виду не подавал.

– А теперь командуй, – я показал ладонью движения стопы и пальцев ног.

– Товарищ боец! Пошевелите пальцами на ноге! Смотрите на отражение. Поднимите ступню на носок. Так, теперь поставьте на пятку. Поверните влево. И вправо, – звонкий голос военфельдшера Костаковой отражался от голых стен палаты. А в глазах раненого появлялся какой-то восторженный испуг.

– Напоминаю, что терапия проводится по пять-десять минут. Думаю, в ближайшее время мы решим вопрос с зеркалами и сможем обеспечить госпиталь нужным числом зеркальных камер, не так ли, Николай Сергеевич? – уточнил я у Покровского.

Который на вопрос не среагировал, зато подошёл к бойцу, послушал пульс, заглянул сперва в глаза, а потом – в ящик.

– Это как же это, а? – растерянно прошептал раненый, ощупывая бинт на культе. – Прошло же ведь! Само прошло!

– Левую ногу не трогай, пока смотришь в зеркале на правую и работаешь ей, – предупредил я, и он отдёрнул руку, уставившись, как и было сказано, в ящик.

– Ладно, товарищи, возвращаемся к работе. Больные – к выздоровлению, мы – к посильной помощи им в этом важном деле, – с до крайности заинтересованным начальником госпиталя беседовать явно было без толку, по крайней мере сейчас и здесь, в палате. Надо было спасать энтузиаста. – Николай Сергеевич, командуйте!

– Да, коллеги, действительно, давайте по местам. Процедуру может проводить одна сестра, а нас тут – целый консилиум! – опомнился тот.

В палате и в коридоре и впрямь собралось много народу – Ильина поглядывала с интересом, Губерман склонился, изучая корявый ящик, Гена Гранин смотрел на раненого, взяв его за запястье сразу после того, как убрал руку Покровский. Но по команде старшего по званию все дисциплинированно покинули помещение. Ну да, это хоть и госпиталь, но военный госпиталь.

– А что нужно для зеркальных камер? – это название явно нравилось главврачу больше, чем несерьёзное «ящик» или загадочное «ящик Николина».

Мы сидели в его кабинете вдвоём, он угощал чаем.

– И какова применимость этого… метода?

– Ну, руки-ноги отрастать не начнут, к сожалению, – ответил я, ставя чашку рядом с блюдечком, на котором лежали засахаренные конфеты. Он вытянул его из ящика тумбочки, решив, видимо, что мы уже достаточно близки, чтобы не скрывать от меня свою небольшую слабость к сладкому.

– А если серьёзно? – от человека с карамелькой за щекой это звучало забавно.

– Методика позволяет… должна позволять, нужно набрать побольше материала, – поправился я, – купировать приступы фантомной боли без обезболивающих инъекций. Вероятно, при продолжительном применении сможет снизить частоту приступов и их интенсивность. Но применима только для тех, у кого утрачены не обе верхние или нижние конечности, кому есть что в зеркало показать.

– Я обратил внимание, что нога больного в зеркале помещалась не вся, а сдвигать ящик… то есть камеру назад не было возможности, – заметил он.

– Верно, если в отражении будет видна культя, то эффекта не будет – мозг будет фокусироваться именно на ней, – кивнул я. – Поэтому для процедур лучше выбрать место поудобнее. Те, у кого ампутированы руки от локтевого сустава и ниже, могут проводить прямо в палатах, с ногами придётся и зеркала побольше искать, и камеры делать с глубокими стенками.

Ну да, чтобы были похожи на те, настоящие, из конца девяностых, а не на ящик без донышка, которое я выбил. Кстати, насчёт «выбил»…

– Разрешите позвонить, Николай Сергеевич? Пора воспользоваться щедрым предложением товарищей. Сами мы быстро зеркал не добудем, мне кажется.

– Разумеется, звоните, конечно, – он придвинул ближе ко мне телефон.

– Васин у аппарата! – важно прохрипела трубка.

– Это Иван Николин из «четырёхсотого», – представился я.

– Слушаю, товарищ Николин, – мне показалось, что старший лейтенант госбезопасности если не встал, то совершенно точно напрягся.

– Для нужд раненых требуются четыре зеркала размерами сорок на восемьдесят сантиметров и пять зеркал пятьдесят на полтора, – выдал я. И не удержался, – А ещё липовая древесина для изготовления протезов.

– Как срочно? – уточнил Васин.

Я перевёл глаза на Покровского – он тоже слышал. Главврач свёл брови и неслышно пристукнул по столу кулаком.

– Срочно! – перевёл-озвучил я его пантомиму.

– Принял. Ожидайте. Отбой связи.

На трубку в моей руке, откуда что-то потрескивало, мы оба смотрели с удивлением. Как говорили в моём времени: «а что, так можно было?».

– Одна-а-ако, – протянул начальник госпиталя, запихивая в рот следующую конфету.

– Ну, посмотрим. Пойду я, Николай Сергеевич?

– Иди-иди, Иван Николаевич. Работай. А за план мероприятий по встрече комиссии – спасибо. Да вообще – спасибо, – чуть шепелявя, ответил он, перекатив за одну щёку обе карамельки.

– Служу Советскому Союзу, – ответил я.

– Да как же это? – не верил мне Бахтияр.

– Да вот так, – я уже начинал сердиться. Никогда не любил повторять одно и то же по нескольку раз.

Это ему вчера «снимали мерки» мы со старым плотником. И это ему я обещал, что завтра или послезавтра он встанет на ноги. На обе, хотя одну под самым коленом пришлось ампутировать два дня назад.

– Э-э-эй, пачиму шутишь, доктор? Плохо так шутить!

Молодой коренастый узбек был родом из Ташкента. Бахтияра Ашрапова ранило под Таганрогом, куда в начале октября прорвалась от Запорожья первая танковая группа Вермахта. А ногу, чтобы избежать гангрены, отрезали в Тамбове.

– Да какие шутки⁈ Сегодня мастер принесёт ногу. Полежишь, примеришься, посмотришь. А как валяться надоест – встанешь и пойдёшь.

– Куда пойдёшь? – округлил узкие глаза Бахтияр.

– Коля, не вздумай, – еле успел я оборвать почти оформившийся у Чарного маршрут для узбекского товарища. – Сперва по палате, потом по коридору. Как попривыкнешь – до военкомата и на фронт. Там дадут противотанковое ружьё, найдёшь ту падлу в железной коробке с крестиком, которая тебя ранила – и убьёшь.

Судя по смуглому лицу и глазам, не желавшим принимать положенную ожидаемую узкую форму, Ашрапов верить очень хотел, но очень сомневался. Восток – дело тонкое, советский кинематограф не врал.

– Мастер – золотые руки, почтенный человек, аксакал, – предупредил я Бахтияра, стараясь использовать знакомые и привычные ему слова. – С уважением слушай старшего, понял?

– Понял, – кивнул он. И в чёрных глазах, кажется, сомнение впервые уступило место надежде.

Глава 2
Поставить на ноги

– Где тут такой Николин И. Нэ? – требовательный голос донёсся от крыльца, от нашего «инвалидного» поста.

– А вы, товарищ, по какому вопросу? – важно и неспешно уточнил сидевший там боец с ногой в гипсе от бедра до кончиков пальцев. Белая «каменная» нога лежала вдоль лавки, нацеленная в сторону дверей, как дуло пушки.

– Предписание НКВД! – весомо пояснил стоявший при входе красноармеец, глядя на гипс. – Куда разгружать дрова?

– Какие дрова? – удивился «постовой».

– Липовые, как заказывали, – ответил тот.

– Я Николин. Здравствуйте, товарищ! – я как раз спустился с лестницы, со второго этажа, закончив плановую операцию. И увидел, как за спиной прибывшего по предписанию появился Чарный, глядя на меня вытаращенными глазами. – Пойдёмте, посмотрим.

Машин с липовыми чурками было две. И не полуторок, а ЗИС-5, трёхтонных. Заваленных пиломатериалом для будущих протезов «с горкой» над бортами. Чурки, плашки, доски и даже целые брёвна кое-где – всё было аккуратно уложено и перетянуто верёвками.

– Тут, что ли, прямо на двор ссыпа́ть? – уточнил водитель.

– Не надо на двор, – отозвался я, видя, как вытягивается лицо вышедшего из-за угла госпиталя Покровского. С момента звонка Васину прошло часа полтора от силы. – Пойдёмте, я вас чаем напою. Зовите второго.

– Сашка! Сашка, ходи сюды скорейча! – крикнул он водителю второго грузовика. – На чай зовут!

Тот прибежал гораздо быстрее, чем принято у водителей машин доставки. Те на моей прошлой памяти ходили важнее, чем генералы.

– Коль, дуй к Ненашеву, узнай, куда ему всё это богатство разместить, – велел я, и Чарный улетел со двора ещё быстрее.

– Зина! Зинаида Ивановна! Прими участие в товарищах – намёрзлись, чаю хотят! – на мой голос в коридор выглянула Плетнёва, вытирая руки полотенцем. – Вон, идите, там напоят. А мы пока разберёмся, куда выгружать. Вот тот самый сержант, что убежал, вернётся и покажет.

Бойцы степенно поблагодарили и направились в сторону столовой.

– Убирай машины! Как на разгрузку встать⁈ Кто тут Николин⁈ – крики с улицы перемежались резкими, истеричными какими-то, сигналами клаксона.

– Прекратить шум! Здесь раненые! Я Николин, в чём дело? – выскочив обратно, спросил я у тощего красноармейца, что болтался и орал с подножки полуторки, которая не могла заехать на территорию из-за одного из ЗИСов в воротах, суматошно колотя по рулю.

– А у меня приказ! – скандально заорал он в ответ.

– А у меня триста твоих раненых соратников! Прекрати дудеть и рот закрой! – оборвал его я. Решив, что этот чаю, наверное, вряд ли заслужил.

– Груз хрупкий, нужна разгрузка особая, бережная, – уже потише продолжил он, спрыгивая с подножки.

– Что за груз? Баб, что ли, привёз? – появившаяся рядом товарищ Смирнова была в своём репертуаре.

– Хрупких баб всех поплавило в горниле революции, остались только верные ленинки! – он подтянулся и расплылся в такой улыбке, что все мои интеллигентские сомнения о том, угощать ли его чаем, снял разом.

– Что за груз? – переспросил я, подойдя ближе, и таким тоном, что его сальная улыбка мгновенно приподугасла.

– Стёклы! Нет, зе́ркалы! Перело́жеты одеялами и по́льтами, их тоже велено отдать, – ответил бойкий и громкий, ставший сразу потише и поспокойнее.

– Серёг, помогут твои? Там должно быть девять зеркал, четыре поменьше и пяток побольше, – спросил я у вышедшего на шум Мальцева.

Тот молча кивнул и свистнул, да так, что водитель дёрнулся. А потом ещё аж присел, когда сразу вслед за свистом откинулся будто сам собой борт его машины, и четверо бойцов стали осторожно выгружать зеркала. Откуда эта четвёрка взялась, я не заметил, зато точно заметил, что зеркал внутри было больше, чем требовалось.

– Теперь мы тут и дамский магазин открыть сможем, – удивлённо проговорила Оксана, когда мимо неё пролетело зеркало высотой никак не меньше двух метров.

– Видать, с запасом прислали, на случай, если в ямку колесо попадёт да поколется что-то? – предположил я.

– Там матрасов-одеял навалено столько, что в какую ямку не попади – ничего не случится, как на облаке, не шелохнется, – покачала она головой.

– Тебе где расписаться? – повернулся я к крутившему головой водителю. Понимая, что грузы с таким отправителем, как облуправление НКВД, вряд ли уходили без сопроводительных документов. Тот сглотнул и полез за пазуху, доставая накладные.

– Вот туточки и здеся, – вполне вежливо ткнул он чёрным от масла пальцем в нужные графы.

Приняв бумаги, отметив неожиданно, что для нужд госпиталя было доставлено «зеркал разного размера – двадцать штук, матрацев волосяных односпальных – десять штук, одеял полушерстяных – тридцать штук и пальто демисезонных из габардина – двадцать две штуки».

– Откуда богатство такое? – спросил я, пробегаясь по неожиданному списку.

– Со складов Центрального Универмага, на Коммунальной, – махнул тот рукой, видимо, в ту сторону, откуда приехал.

Я достал из кармана карандаш, но послюнявить и расписаться не успел – руку на полпути ко рту остановила кисть Мальцева.

– Погоди. Где ещё два пальто? – Первая фраза была адресована мне и сказана нормально, а вторая – водителю, и голос стал другим.

– А ты кто такой есть, чтоб я перед тобой… – начал с ходу орать тот.

Но замолчал, хватая ртом холодный воздух, когда Серёга что-то показал ему, шагнув ближе. Судя по белому лицу хамоватого водилы, там могло быть всё, что угодно, от какого-нибудь страшного мандата до Нагана.

– Это… Сколь загрузили… – замямлил было он, но так, что дурак бы понял – врёт, притом бездарно.

– Я повторяю вопрос в последний раз, – раздельный голос Мальцева был даже для позднего октября ощутимо холодноват. – Где ещё два пальто?

– Завалились, наверное, товарищ, – по водителю было ясно, что он с огромной радостью убежал бы, бросив даже грузовик. Но вместо этого пришлось лезть в кабину и оттуда вынимать два перевязанных шпагатом свёртка обёрточной бумаги.

Откуда у Мальцева в руке появился нож, я тоже не заметил, но то, что два разреза он произвёл блестяще, не зацепив и даже не коснувшись габардина внутри, только вспоров бумагу, отметил едва ли не с профессиональной завистью.

– Расписывайся, Вань, и отпускай дурака, – равнодушно сказал он, передавая свёртки кому-то из своих.

– Нет, ну ты смотри, а⁈ Вот же гад какой! – негодовала Смирнова. – Ни стыда, ни совести!

– Да откуда? Дурень набитый, – согласно кивал Коля.

Он прибежал под самый занавес и перешёл с бега на шаг только тогда, когда увидел стоявшего передо мной Серёгу с ножом.

– Вот чем надо думать, чтоб покрасть два пальта́, которые по приказу НКВД везут в больницу? Да по накладным ещё? – удивлялся он.

– Нечем ему, ребята, думать, – вздохнул я. – Такие всегда были и всегда будут. Они потом ещё на советский суд жалуются, когда вопят, что за отрез дешёвой ткани получили десять лет лагерей.

– Не говори-ка. Ему, морде, думать нечем – а страна его должна десять лет кормить за здорово живёшь? – Оксана злилась не на шутку. – Война кругом, люди гибнут, а эта гнида только и смотрит, где что плохо лежит! Я бы таких к стенке сразу ставила. Он же и на фронте у своих воровать станет!

Я ничего не ответил. Мне нечего было сказать ей, девочке из хорошей семьи, которой выпала такая трудная жизнь. Я был уверен, что люди бывают разные, и что самый отпетый жулик может удивить вполне человеческими поступками, а обычный служащий – оказаться такой тварью, что и в голове не укладывается. А ещё я был уверен в том, что подлинный, настоящий характер проявляется только в сложных условиях, и чем сложнее – тем быстрее. И, пожалуй, был согласен с ней, как и продолжавший кивать Коля: некоторым не было смысла давать шансов на исправление, потому что они использовали их, как шансы для рецидива. А мы, врачи, рецидивов не любили.

Ненашева привёз к воротам госпиталя и даже помог спуститься тот самый Саня, водитель второго ЗИСа. Как я и предполагал, плотник как-то справился с задачей по организации разгрузки и хранения сырья для будущих ног, притом довольно быстро. И, судя по довольному, хоть и немного удивлённому лицу, всё было в порядке.

– Кондратий Степанычу! – поприветствовал я его по-старому, как подсказала Ванина память.

– Здоро́во живём, Ваня, здоро́во живём! – он удивил, не просто пожав мне руку, а обняв и расцеловав троекратно, потянув сперва за рукав халата – был ниже головы на полторы. – Ну чего, где он, тот, кому обновку-то сладили?

– А сладили? – уточнил я на всякий случай.

Уходил он, прижимая к груди слепок культи и вату с марлей, а сейчас в руках ничего не было.

– Обижаешь! Степаныч сказал – Степаныч сделал, кованый топор! – протянул он, и дёрнул плечом, сбрасывая вещмешок. В котором уже по очертаниям угадывалась чья-то нога.

– Прости, товарищ Ненашев, привычка такая по службе, всё по три раза проверять, – развёл я руками.

– Дык ясное дело, – понимающе покивал он. – А ну как у болящего внутре чего не проверишь, а он возьми да помри?

– И не говори, – кивнул я с печальным видом. – Никакого сладу с ними, негодяями, только и думают о том, чтоб дуба врезать! А другие вон, симулянты, без ног ходить да плясать отказываются. Но на этих мы с тобой, я чувствую, управу найдём!

Дед меленько захихикал, одной рукой толкая меня в плечо, а другой – подталкивая в сторону крыльца. Видимо, и самому не терпелось примерить обновку, пусть и на другого человека.

В палату с Ашраповым опять набилось народу, как на консилиум. После истории с «зеркальными камерами» от меня явно ожидали чего угодно. Но я привёл и поставил в центре, рядом с койкой Бахтияра, заметно оробевшего старика в халате.

– Я тебе обещал аксакала? Вот тебе аксакал. А сейчас и нога будет. Давай, садись пока, належался уже, – я помог моргавшему и оробевшему парню усесться на койке. – Первый на весь Тамбов мастер, рукодельник… Теперь вот и ногодельник, выходит.

– Ассалому алайкум, – прошептал он, глядя на старика.

– И тебе не хворать, – буркнул товарищ Ненашев, смущённый явно не меньше бойца. И извлёк из мешка ноги. Две.

– Ну всё, конец войне, – ахнула Оксана. Я глянул мельком, увидел знакомые ямочки на щеках.

– С чего это? – негромко спросила Серафима.

– Ну как же? Как пойдут на фронт с «четырёхсотого» бойцы на трёх аж ногах, как начнут фашисту под задницу пинать, деревянными-то, так до самого Берлина и покатится железная их машина, насквозь ржавая, – уверенно ответила товарищ Смирнова. Раздались первые смешки.

– Давай-ка ногу-то сюда, сынок, – присел на подставленную мной табуретку плотник. – Сюда гляди да запоминай крепко, кованый топор. Вот энта – первая.

Для тех, кто был слаб памятью, на светлом дереве жирно была нарисована цифра «1».

– Энта вот – вторая, – комментировал он очевидное, и цифре «2» никто не удивился.

– В чём отличие? – негромко спросил Николай Сергеевич.

– Гляди, сынок… то есть товарищ, – смутился было дед, но взял себя в руки. – Как Ваня-то говорил, покуда не подживёт путём нога, там чуток посвободнее должно место это быть… Забыл название…

Он поднял глаза на меня.

– Культеприёмная гильза, потому что формой на гильзу похожа, – пояснил я.

– Ну да, она. Или ложем ещё можно называть, как раньше говорили… это, о чём бишь я? А! Вот, а как подживёт-то – вторую обувать можно ногу, она в самый раз будет. На первой учиться ходить заново, а на второй-то уж хоть пляши!

Он заметно волновался, и из-за обилия докторов, и из-за новой работы, которую делал по новой методике впервые. Но держался молодом.

– Поэтому первая – самая простая, с мягким наполнением гильзы или ложа, чтобы избежать травмы, – подключился я. – Вторая уже полноценная. Обратите внимание на подошву.

Я повернул липовую ногу ступнёй к зрителям.

– На носке и ступне твёрдая резина от покрышки. На пятке – от камеры, мягкая, несколько слоёв, прошита и проклеена. Шарнира нет, ломаться нечему. Формой напоминает киль, видите? Это для обеспечения плавного переноса веса и нормальной походки. Вот так.

Я показал на полу, как должна была «ходить» новая нога.

– На протез обуваются сапоги или валенки – внешне от здоровой не отличить.

– Ох и лихо, – присвистнул увлёкшийся Гена. И тут же смутился, – Извините, товарищи.

– Первая, как верно сказал Кондратий Степанович, тренировочная. Протез крепится в первые дни после ампутации, позволяет сохранить тонус мышц и связок, практически исключая контрактуру. И даёт возможность перемещаться без помощи костылей на пятые сутки после операции.

Шёпоток по палате зазвучал гуще.

– Это… тута вот я сердечник берёзовый поставил, чтоб липу-то, значит, не мять, – влез с ремаркой плотник, но его, кажется, уже не слушали. Хотя ему это и не требовалось, он говорил мне и Бахтияру. – Мягкое-то дерево сверху, к ноге, твёрдое понизу, к земле. Так ходче́е будет.

Узбек хлопал совсем не по-узбекски круглыми глазами. Дед заливал любимую песню про свойства древесины. Шум в палате нарастал.

– Так, ладно. Технические моменты мы опишем позже. Давай, обувай первую!

Боец вздрогнул и поморщился, когда Ненашев чуть туже необходимого затянул крепления. Гильза, состоявшая из двух половин, соединённых наружными петлями, заканчивалась гнездом для стойки, тоже подбитой снизу резиной.

– Тута я на резьбу посадил, – пояснил плотник, удивив. – Не, не из дерева, болт тама, кованый топор. Ежели с высокой подмёткой ботинок на другую ногу обует – раза три повернуть, и будет одинаковая высота. Ну-ка, вытяни ноги-то, сынок.

В сторону деда выпрямились две ноги, обычная, смуглая и худая, и деревянная палка. Гладкая и ровная, сделанная явно не кованым топором за печкой. Кондратий Степаныч резво передвинулся, наклонившись, чтоб видеть их сбоку. Подкрутил чуть, глядя на длину, прищурив один глаз. И кивнул удовлетворённо.

– Ну всё, вставай! – велел он.

– Как? – шёпотом отозвался Бахтияр.

– Стоя, кованый топор! – возмутился дурацкому вопросу мастер. – Ты красноармеец или кто? А ну, смирррна!

Рявкнуть у Ненашева вышло отлично, выпрямились все. Но на некоторых геройских военфельдшеров смотреть было особенно приятно.

Боец осторожно поставил ноги на пол. Встал, ухватившись за мою руку так, будто уже падал, да не с высоты собственного роста, а с крыши. Я услышал тихий вздох «Машаллах».

– Э, паря, ну-ка не филонить мне тут! – негодующе сказал плотник. – Я не для того ночь не спал, чтоб ты мою работу на весу́ держал, под себя поджимая!