Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13
Есть только миг

Оксана вернулась в сопровождении Мальцева и Коли уже затемно. Я стоял на крыльце, дыша холодным воздухом после очередной операции. Признаться, ожидая их триумфального, вне всяких сомнений, возвращения, я планировал увидеть что-то вроде прибытия индийского махараджи или, на худой конец, бедуинского каравана, когда умирающие от изнеможения верблюды или слоны тащат такую немыслимую тяжесть, что и представить себе невозможно. Но вышло куда проще.

Они вошли в ворота неторопливо, и первым, кого я увидел, был Серёга. Он имел вид человека, только что вернувшегося из глубокой разведки по вражеским тылам: лицо осунувшееся, глаза тусклые, а в движениях плавность, какая бывает у смертельно уставших людей, которые всё ещё держатся на ногах исключительно благодаря тренированной железной воле. За ним шёл Коля, тоже выглядевший неожиданно измождённым. Замыкала процессию стальная Оксана Пална, и глаза её будто бы светились в темноте, как у кошки. У очень довольной кошки. И шла она так, будто не её сопровождали двое вооружённых мужчин, а она сама, лично, конвоировала их обоих.

Но самым поразительным было другое. Все трое вернулись налегке. Ни тюков, ни свёртков, ни коробок. Только у Коли под мышкой торчал какой-то небольшой, и, судя по тому, как он его прижимал, не тяжёлый пакет в серой обёрточной бумаге.

– А где?.. – только и смог спросить я, переводя взгляд с одного на другую и обратно.

– Кто? – с готовностью уточнил Чарный. И даже головой завертел, внимательно оглядывая сперва Мальцева, потом Оксану, потом, на всякий случай, самого себя.

– Ну… это вот всё, – я неопределённо повёл руками, пытаясь хотя бы примерно обрисовать то, что ожидал увидеть.

– А-а-а. Ну нет, кто ж сюда-то всё это попрёт, – отмахнулся Коля. И подозрительно тяжело вздохнул.

– Совсем худо? – понимающе спросил я. Никогда не любил ходить с женщинами по магазинам, даже в мирное время.

– Ну, это как посмотреть, – зловеще, как мне показалось, протянул Серёга. Глаза его на долю секунды потеряли свою обычную колючесть и стали почти что страдальческими. – Для остальных гражданок – наверняка.

– Оксан, – я понял, что от разведки деталей не допросишься. – Как сходила?

– Хорошо, Вань, – поразила она меня неожиданной лаконичностью и прямо-таки непривычно покладистым тоном. Хотя заметно усталые глаза горели. Видимо, опять какие-то дамские «секретики», о которых мне знать пока не полагалось. Или не полагалось вовсе.

– Товарищ военфельдшер! – я решил зайти с другой стороны и добавил в голос строгости. – Доложить по форме!

– Товарищ военврач третьего ранга! – голос её зазвенел. – В ходе рейда по тылам и закромам советских магазинов мною были обнаружены дефицитные товары народного потребления, включая деликатесные продукты, предметы верхней одежды, текстиль и нижнее бельё! Разрешите предъявить?

Вот же язва. Но глаза смеялись ещё сильнее, и это было удивительно: вроде бы, устала – вон, как тени под глазами залегли. Мальцев с Чарным, стоявшие за её спиной, переглянулись с неприкрытой му́кой и явным опасением.

Сама же героическая военфельдшер, начав доклад, сделала положенный строевой шаг вперёд и расправила плечи. И я опять, уже в который раз, сбился с мысли, потому что фокус моего внимания, так скажем, закономерно сместился. Она это заметила и была, кажется, произведённым эффектом довольна выше крыши.

– Не надо, – я решительным жестом рубанул воздух, изо всех сил стараясь не выходить из образа строгого командира. – Во-первых, холодно. Во-вторых, темно, и нет обзору никакого. В-третьих, может перейти в танец. А до свадьбы не положено!

Старый еврейский анекдот, где раввин рассказывал о своеобразных правилах и исключениях, всплыл в памяти сам собой. Мальцев – вот уж от кого не ожидал! – фыркнул и отвернулся, наглядно показав, что с этим примером устного народного творчества отлично знаком. Бровь Оксаны тем временем приняла неожиданный изгиб, который с равной вероятностью можно было бы назвать и гневным, и заинтригованным, и даже многообещающим. Вероятно, не сильно приличный анекдот был известен и ей.

– Да! – не удержалась она, и голос её сорвался с «военного» тона на почти девчоночий. – Осветительные приборы тоже обнаружила и добыла! Люстры, Вань, представляешь? И такие настенные, «бра» называется, тебе понравятся! Они как свечки, только лампочки!

– Хвалю! – прервал я доклад, улыбаясь. – Всем участникам операции объявляю благодарность!

– Служу Советскому Союзу! – вытянулись все трое, да так слаженно, будто полдня не склады Тамбовские дербанили, а исключительно одну эту фразу и репетировали.

А следом донеслись звуки двигателей, и в ворота заехали обе госпитальных полуторки. Одна развернулась, треща и перегазовывая, подавая кузов к левому крылу. Вторая с такими же душераздирающими звуками стала объезжать корпус, к складам.

– А это чего? – удивился я, заметив, как машут и улыбаются водители нашей троице добытчиков.

– Как чего? – вскинула тонкие брови Оксана. – Ты думал, я, как полёвка, набила нам квартиру дефицитным барахлом – и всё? Что за мещанство, Николин⁈

– И всё-таки? – понимания по-прежнему не было.

– Продукты, одеяла, бязь, миткаль на перевязочный материал. И ламп настольных охапку добыла – девки на постах все глаза себе попортили с керосинками этими. Керосину, кстати, тоже две бочки!

Она сияла, светилась, как бы не ярче тех самых настольных ламп. И я улыбался, глядя на неё, на мою Оксю.

Ночевали мы с Колей в нашей каморке под лестницей предпоследний раз. Завтра – переезд, от которого меня ненавязчиво освободили, напомнив мою же поговорку про «кто на что учился». А послезавтра – новоселье, и наше, и Чарных, невероятный для «четырёхсотого» праздник.

Санитарный казак в кои-то веки заснул не сразу, едва коснувшись головой подушки. Сперва долго ворочался на своей скрипучей койке, а потом, видимо решив, что я тоже не сплю, заговорил. Шёпотом, будто чтобы не разбудить тех, кого не было видно, но кому нас совершенно точно было слышно.

Он подробно объяснял, где именно они побывали, убив на этот «рейд» полдня. География вырисовывалась обширная: склад Центрального Универмага, базы ОРСа, спецраспределитель на Советской, ещё какой-то «закрытый» склад, куда их пустили только после того, как Мальцев предъявил какие-то особые бумаги, и даже – вот уж чего я совсем не ожидал – промтоварный магазин на Коммунальной, где «по записи» отоваривались семьи номенклатуры. Там, по словам Коли, и началось самое интересное.

– Ты вот знал, что можно торговаться, даже когда что-то бесплатно получаешь, по брони от НКВД? – возмущался он, и я буквально слышал, как он хмурит брови в темноте. – Вот и я не знал! А она как-то ухитрялась, представляешь? Чудеса какие-то в решете, высшая математика! Ей говорят: у вас карточка на два комплекта постельного белья – получите. А она в ответ: меняю эту и ещё ту, что на чулочно-носочные изделия, на во-о-он то покрывало, два одеяла и три наволочки! Вот как так можно⁈

– Бабы, – понимающе кивнул я. В темноте этого видно, конечно, не было, но Коля понял и не глядя.

– И вот такая канитель – всю дорогу! – продолжил он с тем же возмущением. – Она когда со склада выходила, и мы следом, все мешками увешанные, за ней кладовщики и завбазы только что не на коленках выползали. Провожали со слезами. Один, помню, говорит другому: «Вот же ушлая баба!». А тот ему тихо так, думал, не услышим: «Слава богу, что она не с ревизией к нам. Вот же глаз-алмаз, ватерпас… У такой четвертак лагерей не выпросишь, враз к стеночке определит. Дзержинский в юбке, а не баба!».

Я молча улыбался в темноту.

– Один только, что на ОРСе продскладами ведает, вежливо себя повёл, – продолжал Коля, и шёпот его сменился с возмущённого на задумчивый. – Интеллигентный гражданин, видно по нему. При галстуке, в очках. Сразу чаю нам, плюшек каких-то, да свежих, Вань, представляешь? Коньяку предлагал, но мы решительно отмели. Вот он сразу всё, чего она ни попросит – извольте! И в бумажку завернуть, и бантиком эдак красиво. И «заходите в любое время, милости просим!». И «супругу вашему поклон».

А вот это уже было интересно. Про то, что визиты нечистой силы – а к таковой мою невесту, судя по всему, уже причисляли многие в городе – с честью или хотя бы без потерь переживают только умные и наблюдательные, я помнил из классики, от Булгакова. Но то, что привет от одного из таких наблюдательных был адресован лично мне, настораживало. Видимо, не только товарищ Дед и Толя Франт знали о моей эпизодической роли в том, что довольно крупная сеть чёрного рынка медпрепаратов Тамбова в одночасье прекратила своё существование.

– Короче, повезло тебе с невестой, Вань. Каток, локомотив, а не женщина! – резюмировал Коля уже засыпая.

Обход на следующее утро я начал с Сергуни. После вчерашнего разговора с Козыревым мне было важно увидеть, как он. Точнее, не столько «как он», сколько «какими глазами он смотрит на то, что от него осталось».

Сержант не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, но когда я вошёл, тут же повернул голову.

– Здравствуйте, товарищ военврач! – голос у него был ещё слабый, но интонация – вполне строевая, почти бодрая.

– Здорово, сержант. Как самочувствие?

– Хорошо, доктор. Очень даже хорошо! – он даже попытался приподняться на локтях, но я остановил его жестом.

И тут заметил Козырева. Капитан сидел на табурете у окна, вытянув в проход знаменитую на весь «четырёхсотый» ногу в блестящих кольцах, и смотрел на своего бойца с выражением молодого отца, наблюдающего за первыми шагами крохи-сына.

– А когда мне ноги приделают? – спросил Сергуня, и глаза его загорелись ещё ярче.

Ох ты, как здорово! Я даже на секунду замер с историей в руках. Об этом и мечтать-то было сложно, чтоб у безногого молодого парня, который только вчера перенёс реампутацию обеих конечностей, глаза горели так же, как у того его тёзки, сына сапожника, который через две палаты налево уже пробовал рисовать, держа карандаш в двух железных пальцах. Надо будет не забыть у капитана поподробнее выспросить, какими такими словами он победил постампутационную депрессию. Глядишь, и пригодится – таких пациентов, как сержант Калинин, у нас, чуяло моё сердце, будет ещё много.

– Через пару дней, как швы получше станут, – сказал я, присаживаясь на край его койки. – Сперва, как тебе, наверное, уже говорили, пробные ноги будут, вроде игрушечных. Чтоб научиться стоять и ходить заново, как в детстве. А через месячишко уже и на нормальные поставим. Побегаешь ещё, точно тебе говорю.

– Побегаю, – эхом отозвался он. Не спросил, не съязвил злобно – просто подтвердил.

– Спасибо, товарищ Николин! – он вдруг вытянулся, насколько позволяли бинты и швы, и даже голову приподнял. – Спасибо вам!

– Меня благодарить рано, – покачал я головой. – Вот когда встанешь и пойдёшь – тогда и скажешь.

Дежурный плотник, молодой парень из Ненашевской артели – кажется, племянник Кондратия Степановича, – уже ждал рядом с потёртым ящиком инструментов. Мы быстро, уже не раз и не десять раз отработанными движениями сняли мерки, наложили гипсовые повязки для получения слепков. Сергуня терпел все манипуляции молча, только иногда переводил взгляд на Козырева, и тот каждый раз чуть заметно кивал, прикрывая глаза. Как отец – маленькому сыну на приёме у врача: «Это доктор хороший, не бойся ничего и не мешай ему».

Вот скажи мне кто раньше, что при госпиталях была штатная единица дежурного плотника – нипочём не поверил бы. Ну, или с профессиональным рациональным цинизмом предположил бы, что в задачу той единицы входило исключительно изготовление гробов. А вот гляди ж ты – работают, из «четырёхсотого» в свой цех туда-сюда бегают, и у раненых в большом уважении. Потому как, во-первых, на ноги их ставят в прямом смысле слова, а во-вторых, по плотницкой части советы дают, если кто интересуется. Так, глядишь, из числа рукастых комиссованных и артель свою расширят. Война-то не завтра кончится, и не послезавтра…

Видимо, эта мысль тоже на лице как-то проявилась, потому что Тимофеев, когда я добрался со своим обходом и до него, спросил:

– Чего смурной такой, Вань? Беда какая? Ты только намекни, – он проговорил это негромко, но так, что бойцы на соседних койках разом притихли. О том, что мы с Гаврилой Ильичом выходили из окружения, знал уже весь госпиталь. Как и то, что его спасение было одним из тех самых «Николиных чудес».

– Не бери в голову, – отмахнулся я, осматривая его шов, розовый, чистый, без признаков воспаления. – Лезет, бывает, ерунда всякая.

– Бывает, – согласился он легко, но глаз опытного разведчика при этом менее внимательным не стал. – Ты бы не ерундой башку-то занимал, а путным чем.

– Например? – без особой охоты уточнил я.

– Например, у кого-то свадьба, говорят, на носу, – он прищурился, и прищур этот был хитрым и мудрым, почти как у Ленина на картинках. – Кольцо-то купил, лапоть? Или так, травинкой перевяжешь, как на Ивана Купалу раньше? Так не сезон, вроде.

– А ведь прав… Прав ты, Гаврила Ильич, – я поднял брови.

Вот же чёрт. Война-то, конечно, войной, но что же это такое получается? Жена молодая спецраспределители на уши ставит при поддержке ответственных товарищей с улицы Энгельса, а я, выходит, на всё готовое въеду, как бедный родственник? Нет уж, так дело не пойдёт!

– Прав, конечно, – довольно кивнул старшина. – Мне, чай, и годов поболе. Кто ж тебе ещё, помимо меня, правду-то скажет, не побоясь от работы отвлечь? – он усмехнулся в усы. – А за товарища Смирнову я переживаю, как за родную.

– Николину, – на автомате поправил я.

– Ой ли? – улыбка Тимофеева стала ещё хитрее. Поймал, старый лис. То есть, медведь.

– Это дело поправимое, – я встал с его койки, едва не опрокинув табурет. – Товарищ Покровский! Николай Сергеич! На два слова!

С этим криком молодой врач вылетел из палаты, так и не увидев, как Катя Белова показала хохотавшему Гавриле Ильичу большой палец. И как сама она улыбалась при этом – счастливо, открыто, по-детски.

Свадьба, в моём понимании, была действом масштабным и грандиозным, и в мирное ли время, в военное ли – особо без разницы. Но в этот раз вышло как-то удивительно лаконично.

Покровский, имея вид торжественно-загадочный, вызвал в свой кабинет сперва нас с Оксаной. Я явился в халате поверх формы, а она – в новом платье, которое, как выяснилось, было одним из «трофеев» вчерашнего рейда. Тёмно-синее, строгое, с белым воротничком, оно сидело на ней так, что у меня на пару секунд перехватило дыхание. А потом даже как-то неожиданно совестно стало за собственный внешний вид. Вот уж поистине красавица и чудовище.

Следом в кабинет вошли Чарный с Плетнёвой. Зинаида Ивановна выглядела, как всегда, монументально. Только в честь праздника, видимо, надела какую-то большую аляповатую красную заколку, которая делала её похожей на праздничный столб на Масленицу. Коля рядом с нею смотрелся медвежонком при медведице: маленький, взъерошенный, переминавшийся с ноги на ногу.

– Товарищи! – начал Николай Сергеевич, и голос его зазвучал с особой, почти дикторской торжественностью. – Сегодня у нас знаменательное событие! Решили сочетаться законным браком военврач третьего ранга Николин Иван Николаевич и военфельдшер Смирнова Оксана Павловна!

Зинаида Ивановна при этих словах вытянулась ещё сильнее. Коля, кажется, икнул – тихо, в кулак, но в наступившей тишине это прозвучало почти как выстрел.

– Я, в соответствии с законом и в силу данных мне полномочий, принимаю их совместное заявление, – продолжил начальник госпиталя.

Он взял со стола лист бумаги, тот самый, который мы с Оксаной заполнили под его диктовку полчаса назад, и, макнув перо в чернильницу, вывел в углу размашистое «Разрешить!». Потом, подумав, добавил дату и подпись.

– Прошу мужа и жену Николиных принять временные свидетельства о регистрации брака. Постоянные вы получите в органах записи актов гражданского состояния, как только позволит обстановка.

Суховато-торжественный тон его момента не портил ничуть. Сверкали глаза Оксаны, Зина утирала слёзы платочком, Коля смущённо покашливал, выглядя растерянно, будто это он сам только что женился.

– Как там дальше? Совет да любовь! – завершил было процедуру главврач. И вздрогнул, заметив, как свидетельница со стороны невесты, скульптурной красоты и грации товарищ Плетнёва, вдруг сложила губы, как для поцелуя, и вытаращила глаза, глядя прямо на него.

– Ах да! – Жених! Можете поцеловать невесту! – выдохнул он с облегчение. И украдкой вытер пот со лба.

Кто не видел, как сияют после таких слов женские глаза – тому нет смысла и рассказывать. Тем, кто видел – и подавно. Уже не важно, кто и что говорил чуть раньше, какие флаги и портреты висели на стенах, какие слова и какая музыка звучали. В этот миг весь мир исчез, потерялся за полыхавшим в серых озёрах счастьем. И я поцеловал мою невесту. Мою Оксю.

Зина выдохнула так, что портьеры качнулись, хоть и висели на порядочном расстоянии, а на столе начальника госпиталя судорожно дёрнулись какие-то бумаги. Коля шмыгал носом, как будто в кино смотрел «Детство Горького» или «Подруги». Это Ванина память подсказала названия современных кинолент, на просмотре которых он и сам едва не рыдал.

– Поздравляю, товарищи! – почти что выкрикнул Покровский и тут же начал аплодировать, как все начальники на всех собраниях в старых фильмах.

Захлопали все, и от этого на загорелых щеках моего личного теперь геройского военфельдшера проступил румянец. А потом резко спал, когда к аплодисментам неожиданно подключился телефонный аппарат, едва не запрыгав по столу.

– Покровский слушает! – напряжённо проговорил в трубку Николай Сергеевич. И поднял удивлённые глаза на меня. – Да, здесь. Сейчас приглашу.

И тут треснула о стену дверь, распахнутая рывком, от которого на столе перед начальником госпиталя опять тревожно взмахнули крыльями листы бумаги.

– Вань, там Серёжка козыревский помирает! – выпалил Мальцев.

Глава 14
Верить и ждать

Зина разинула рот. Коля нахмурился. Покровский выронил трубку.

– Окся – в палату бегом, я догоню! – крикнул я, одним движением разворачивая товарища… товарища жену, выходит, и подхватывая падающую трубку у самой столешницы

– Николин! – рявкнул я в трубку.

– Васин на проводе, – раздался знакомый, чуть суховатый голос. – У вас там что-то срочное?

– Да, товарищ Васин, – я чудом не развил матом мысль о том, что это военный госпиталь, а не богадельня, и тут всегда что-то срочное. О том, что умирает безногий мальчишка, который только-только поверил, что будет жить, и что мне ну вот совершенно не до болтовни.

– Перезвоните, как освободитесь! Успехов! – и в трубке что-то защёлкало.

Я всучил трубку Покровскому и рванул за Оксаной.

В палату влетел через считанные секунды после неё, сразу увидев то, чего точно не хотел. Но был готов. Сергуня лежал на койке, выгнувшись, будто пытался вдохнуть и не мог. Лицо его из просто бледного, каким оно было после операции, стало синюшным, губы вообще почти чёрные.

– Одышка, посинел, кровью харкал, – как из пулемёта отстрелялась Оксана, едва я переступил порог.

Кому другому такой краткий анамнез ничего не сообщил бы. Мне хватило за глаза.

– Давление? – на ходу снимая с Серафимы, стоявшей тут же, фонендоскоп, спросил я.

– Девяносто на шестьдесят, падает, – выпалила Маруся, стоявшая у изголовья с другой стороны. Руки её лежали под обе стороны шеи сержанта, она считала пульс и контролировала наполнение. Молодец, девочка. Растёт. – Пульс семьдесят, нитевидный!

– Руки, – мотнул головой я, прикладывая мембрану фонендоскопа к левой стороне груди.

Маруся отдёрнула пальцы. Да, именно этого я и ожидал, но до последнего надеялся не увидеть. Шейные вены набухли, выглядя в точности как на слайдах по патофизиологии, где иллюстрировали острую правожелудочковую недостаточность. Сердце не справляется, кровь застаивается, давление в малом круге растёт.

Ну, если сейчас ещё и…

– Что с ним? – не ко времени спросил кто-то, но я только палец поднял, требуя полной тишины, передвигая мембрану фонендоскопа чуть выше.

Ну да, так и есть: над лёгочной артерией, во втором межреберье, второй сердечный тон звучал громче, чем справа. Тромбоэмболия лёгочной артерии, та самая ТЭЛА, которая в моём времени лечилась тромболитиками и антикоагулянтами, а здесь, в сорок первом, не лечилась, кажется, ничем, никем и никогда. А ведь я только сегодня обещал ему, что он будет бегать. Так, это всё потом!

– Пиявок! – выкрикнул я, и слово это, кажется, удивило меня самого не меньше, чем всех остальных. – В третью операционную их И его туда же!

Остальные удивлялись уже кто на бегу, кто – помогая переносить раненого, и на меня поглядывали куда тревожнее обычного. Оно и понятно: после кошек и заклинаний, после зеркальных камер и летающих носилок – теперь ещё и пиявки.

Я быстро мыл руки, мысли неслись ещё быстрее. Откуда эмболия? Скорее всего, тромбоз глубоких вен культи. Первые ампутации были, если верить карточке, двое суток назад, ткани травмированы, кровоток замедлен – идеальные условия для образования тромба. Который теперь забил лёгочную артерию.

– Что будешь делать? – спросила Оксана.

Стоявшая чуть позади неё Ильина кивнула, молча подтверждая вопрос. Но только у Серафимы интерес был, наверное, больше академический, а у Окси – сугубо практический: ей надо было знать, какие инструменты готовить в первую очередь.

– Резать и шить! – огрызнулся я, хотя прекрасно понимал, что она тут совершенно точно ни при чём. Просто злость пополам с адреналином уже кипятила кровь. На фашистов, которые оставили парня без ног, на безмозглый сгусток венозной крови, который решил, что может вот так взять и убить моего Калинина.

Пиявок принесли бегом. Болотного цвета извивающиеся твари в стеклянной банке, которую держала в вытянутых руках перепуганная санитарка, смотрелись мерзко, конечно – с детства их не любил.

– Раствор с глюкозой струйно, – велел я. – Строфантин.

Надо было повысить хоть как-то давление, понизить свёртываемость крови и быстро поднять частоту сердечных сокращений. Раствор чуть наполнит кровоток, сердечный гликозид заставит сердце биться чаще и сильнее. Тоже, конечно, не идеальный вариант, но других у меня по-прежнему не было.

– Пиявки – на область печени и на проекцию бедренных вен, – я кивнул Марусе, которая уже стояла с банкой наготове. – Вот сюда, и вот сюда. Окся, новокаин. Скальпель.

Девчата засуетились, раскладывая зеленоватые шевелящиеся кляксы по телу Сергуни, предварительно капая на кожу сахарный сироп – так кровососы охотнее вгрызались в живого человека. Я обколол и вскрыл паховый канал на правой ноге – там, где культя была более отёчной. Так, вену выделить. Наложить лигатуру выше места впадения глубокой вены бедра. Нарушение венозного оттока от конечности – это отёк, боль, риск ишемии мягких тканей, но гарантия того, что новые тромбы не забьют лёгочную ещё хуже.

– Коля! – позвал я, не оборачиваясь. – Там мастера у ворот варили что-то утром. Мне нужен баллон с кислородом, голубой такой.

– Понял!

– А как же он с перевязанной веной… – начала было Ильина. Она стояла за моим плечом и смотрела на операционное поле.

– Это тромбоэмболия… закупорка лёгочной артерии, – сквозь зубы отозвался я, продолжая подшивать многострадальную Сергунину ногу. То, что от неё осталось. – Если туда набьётся больше тромбов – то никак. Если удастся помочь – снимем лигатуру после.

– Гепарин! – вдруг воскликнула она, и я дёрнулся в её сторону так, что чуть иглодержатель не выронил.

– Что⁈ – о том, был ли он в сорок первом, ни одна из памятей ничего мне не говорила.

– Гепарин! – повторила Ильина, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Нам же на курсах при академии рассказывали! В Ленинграде, ещё до войны, группа профессора Кудряшова вела разработки, я была на их лекциях. У меня есть один пузырёк, экспериментальный, тогда подарили на память! Он в сейфе, в ординаторской!

– Быстрее! – Говорить было не о чем. Я думал, что он появился в клинической практике только после войны, в конце сороковых, но, видимо, что-то перепутал. Да какая разница! Был бы гепарин – я бы с этой скользкой, противной шевелящейся дрянью вообще бы не возился.

Пузырёк оказался без маркировки, но в пенальчике, откуда его доставала запыхавшаяся Серафима, обнаружилась бумажка с едва читаемым описанием препарата. Концентрация, способ применения, дозировка – всё, как полагается. Не было только даты выпуска и номера серии, ноу меня тут не складская ревизия, мне не до придирок. Да, это был не промышленный выпуск, действительно на памятный сувенир походило гораздо больше, чем на заводскую фасовку или запайку по ампулам.

– Один кубик болюсно сразу, – велел я, пробежав глазами по строчкам, поняв, что в одном миллилитре как раз будет требуемое количество единиц действия. – Ещё два – в систему с раствором.

На глаз в ёмкости было не меньше двадцати миллилитров. Должно было хватить, наверное. Если у него всё в порядке с остальными сосудами, то может даже и помочь. Но если, к примеру, язва откроется, или что-то из подшитого и перевязанного вчера закровит – то уже не свернётся. И тогда снайпер Калинин не только обезножит, но и отстреляется окончательно. Так, ну-ка отставить, Николин!

– Куда его? – раздался сдавленный голос Коли. Они с одним из Мальцевских втаскивали в операционную похожий на авиабомбу баллон с кислородом.

– В головах ставь, – велел я. – Надо потом будет какую-нибудь каталку для них придумать, чтоб сёстры могли из палаты в палату возить. А пока – маску вон приладь к нему.

Мне с ними всеми очень и очень повезло, всё-таки. Сёстры освободили место, бойцы установили баллон, маска Эсмарха со шлангом вообще будто сами собой нашлись. И Сергуне повезло куда больше – кислород пошёл, и я увидел, как начал пропадать цианоз верхней части туловища. Синева отступала сперва от ключиц, потом сходила с шеи, потом от губ. Кровь насыщалась кислородом. Лёгкие, хоть и с трудом, но начинали справляться. Тут и без пульсоксиметра было видно, что оксигенацию удалось хоть немного поднять.

– Гепарин – по кубику каждые четыре часа, – сказал я Кате. – Контроль свёртываемости по Бюркеру каждые два часа. Чуть что не так – звать меня.

Белова кивнула и прилежно записала всё в тетрадочку на подоконнике. Там у неё, кажется, вообще всё, что произошло за эти несколько минут в палате, было зафиксировано, даже, вроде бы, рисунки какие-то. Золотая голова, чудо, а не медсестра.

– Следим за пульсом, – проговорил я, выслушивая сердце Сергуни. Оно билось – слабо, неровно, но билось. – Смотрим за состоянием слизистой и кожных покровов. Через пару-тройку часов будет ясно.

– Что будет ясно? – шёпотом переспросила Маруся.

– Да всё, – вздохнул я, вынимая неудобные ушные наконечники фонендоскопа. – У нас с ним одна надежда – на спонтанный тромболизис… то есть рассасывание тромба. Организм сам должен растворить тромбы, которые уже в артерии. Всё, что можно было сделать, мы сделали. Теперь остаётся только ждать.

Да, в нашей работе, как и в работе авиамехаников, самым тяжёлым было не пилить кости, не сшивать нервы, а ждать.

Николай Сергеевич, когда я вошёл, сидел за столом и перебирал бумаги. Вид у него был усталый, но когда он поднял на меня глаза, в них читался всё тот же немой вопрос, который я видел у всех в операционной: «Ну что? Как?». Я коротко доложил о проделанной работе. Тромбоэмболия, перевязка вены, гепарин, кислород. Сделали всё, что смогли.

Покровский только головой покачал и пододвинул мне телефон.

– Васин у аппарата.

– Николин, «четырёхсотый».

– Товарищ Николин, – начал он, – поручено повторно осведомиться о том, какие потребности есть у госпиталя и у вас лично.

– У госпиталя есть потребность в монтаже магистралей для подачи кислорода из баллонов к койкам с тяжелоранеными, – сообщил я, вызвав ещё большее удивление Покровского. – Нужны препараты: гепарин, строфантин, любые глюкокортикостероиды. Полный список готов предоставить завтра утром, как и возможную схему разводки трубок-магистралей по кислороду.

– Принял, – отозвался Васин. И, помолчав, спросил: – А… вам лично?

Вот тут я на секунду замялся, потому что то, что нужно было мне лично, к медицине и снабжению никакого касательства не имело. Хотя, это как посмотреть…

– А мне лично остро необходимо пригласить на новоселье товарищей Митряшова, Березина, Матросова и вас, товарищ Васин.

Трубка замолчала. Я слышал, как на том конце провода что-то едва слышно зашуршало – кажется, старший лейтенант прикрыл микрофон ладонью и обернулся к кому-то, кто был рядом. Потом шуршание прекратилось, и голос Васина, как мне показалось, с едва уловимой ноткой удивления, произнёс:

– Принял. Передам. Спасибо. Отбой связи.

Госпиталь жил своей обычной, давно заведённой жизнью. Шли плановые операции, отправлялись на станцию стабилизированные раненые – те, кого можно было эвакуировать дальше в тыл, освобождая места для новых, в которых, как я совершенно точно знал, ещё несколько лет недостатка не будет. Ездили машины и телеги, ходили и бегали врачи и медсёстры. Шёл к концу октябрь страшного 1941 года, на фронтах каждую минуту гибли красноармейцы и командиры.

А Сергей Калинин жил.

– Говорит Москва! – раздался вдруг крик из коридора.

Я поднялся с табурета и, ещё раз проверив пульс Сергуни, вышел в коридор. Раненые, кто мог ходить, ковыляли в сторону столовой, поддерживая друг друга. Из палат неслось: «слухай там шибче, браток, расскажешь слово в слово потом, чего товарищ Левитан сказал!».

В столовую набилось народу столько, сколько на приём пищи не приходило – у Плетнёвой с первого дня были графики, какая палата во сколько питается, работа в пищеблоке была налажена строго и сразу. У стены стоял чёрный радиоприёмник – большой, тяжёлый, с матерчатым динамиком, из которого звуча знакомый голос. Я невольно вспомнил, как удивился, узнав, что ещё летом сорок первого у населения изъяли все приёмники, чтобы избежать фашистской пропаганды. Но у руководства «четырёхсотого» было специальное разрешение, и в кабинете Покровского лежала регистрационная карточка со сведениями о «владельце радиоустановки» и всеми положенными печатями. Бланк был Наркомсвязи СССР. Печати были от другого Наркомата.

– Наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Харьковском и Таганрогском направлениях, – разносился над притихшими людьми голос Левитана.

Я слушал и вспоминал Первую Советскую города Харькова. Тамошних врачей и сестёр, с которыми довелось работать. Помощь и содействие сотрудников госбезопасности. Стараясь не думать о том, кто из них сейчас оставался в живых. Харьков сдали в конце октября – это я помнил из школьного курса истории. Значит, те, кто не успел эвакуироваться, сейчас или в оккупации, или в плену, или погибли. Думать об этом не хотелось совершенно, но не думать не получалось.