Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он стянул в прихожей неожиданные калоши, оставив их в калошной стойке, которую я, откровенно говоря, и не приметил раньше, и прошёл в комнату уверенно, так, будто это я был у него в гостях, а не наоборот.

– Стишатами балуешься? – кивнул он на стол с листами бумаги и чернильницей, усаживаясь на диван, под портретом товарища Сталина.

Я за это время успел зайти на кухню и прихватить кружку и чайник, ещё горячий. Заварочник тоже стоял на столе, рядом с бумагами, как и моя чашка. Если уж выдался шанс готовить документы под чай, а не под звуки обстрела, госпитальную суету и стоны раненых – грех не воспользоваться.

– Упаси бог, – покачал я головой, ставя посуду на журнальный столик у дивана. Запоздало подумав, что не самую лучшую фразу выбрал для разговора с НКВД. – По заданию зам наркомздрава, товарища Миловидова, делюсь соображениями касательно организации военной хирургии в Красной Армии.

– Это хорошо, – непонятно, что или кого именно похвалил Дед – не то меня, не то чай, отхлебнув которого, прикрыл глаза, не то Сергея Ивановича, за то, что тот так прозорливо велел мне поделиться мыслями с народным комиссариатом здравоохранения.

Я не ответил. Развернул стул от стола и сел на него, глядя на гостя с ожиданием. Понимая, что за таким визитом могло следовать что угодно, от возвращения в госпиталь, до отправки в Москву в опломбированном вагоне. Или очередного полёта с Мухиным. На каком-нибудь шестом по счёту разведчике.

Березин не спешил. Глаза под седыми бровями смотрели на меня пристально, как в тот раз, когда в кабинете Митряшова он считывал мельчайшие движения мимических мышц, контролировал размер зрачков, ещё по каким-то, одному ему ведомым условиям оценивал состояние собеседника. Или допрашиваемого. Но вопросов пока не было.

Зато потом пошли ответы.

Глава 22
Камень с души

– Ты, Ваня, парень молодой. Но человек военный. Поэтому, думаю, поймёшь меня правильно.

Андрей Ильич вздохнул и с сожалением поставил чашку на блюдце. Так, что ни звука не прозвучало, будто донышко и не коснулось тарелочки. Чистые руки чекиста не дрожали.

– Но для начала хочу от тебя соображения выслушать. Про то, как всё прошло. Своими словами.

Ну да, вот и допрос. Вернее, беседа, конечно же. Задушевнее не придумаешь. Но к ней я был готов – ещё в самолёте начал готовиться. И когда мы неслись в Эмке по ночному Тамбову. И потом ещё раз – когда стояли на Лесной, глядя на разбитый самолёт Мухина. А самые первые мысли на этот счёт появились уже тогда, когда услышал вопрос Деда про прыжки с парашютом.

– Матом можно? – только и уточнил я, подумав, что Окся бы тоже такую шутку не одобрила. Хотя я и не шутил вовсе.

– Нужно, – кивнул Дед.

Мысли о собственной исключительности и о том, что меня за все имевшиеся и будущие заслуги стоило бы холить, лелеять, беречь и стеречь, пропали ещё по пути «туда». Когда глубоко подышишь, перестанешь излишне ярко эмоционировать, пусть и исключительно внутри, сохраняя привычную хмурую морду снаружи, многое становится яснее. Под гул винта, ощущая слева тепло Оксаниного тела, аромат ландыша, непонятным образом одолевавший бензиновую вонь, удалось это и мне. И с точки зрения рациональности я чекистов вполне понял.

Допустим, поступил сигнал: где-то в окружении находится раненый генерал или другой высокий чин. Может, вообще самого́ Сталина сын – кто его знает? Я вот, к примеру, не знал ничего про них, помнил только, что сыновей было двое, и один из них, кажется, служил в авиации. Ответственные товарищи из НКВД, знающие куда больше меня, решают, как можно эвакуировать фигуранта, который, вероятно, к тому же ещё и какой-нибудь там секретоноситель. Наверняка прорабатывая параллельно варианты того, как накрыть квадрат огнём своей же артиллерии или бомбами, если эвакуация сорвётся.

Выясняют попутно, что в Тамбове на аэродроме совершенно случайно или, наоборот, нарочно находится самолёт-разведчик с высококлассным экипажем. И что в том же Тамбове есть врач, обладающий подтверждённым опытом проведения операций в воздухе, пусть и вызывающий массу вопросов. Но зато точно умеющий работать, умеющий спасать, с высокой долей вероятности и низкой – летальности. И если бы те ответственные товарищи спрашивали мнения у врачей, у Гориневской или Приорова, например, те, наверное, костьми бы легли, но меня прикрыли бы как-нибудь. Да только кто бы их спрашивал.

И мы с Оксей и Ваней полетели на поющем пятом санитарном. И сделали то, что должны были сделать. И вернулись. Хоть и не все.

В общем, удалось почти без мата. Я описал детально действия Мухина и Акуленко, подчеркнув, что такого пилотирования – высокого класса, помноженного на невероятное везение, – и представить себе не мог. Рассказал, как мы прорывались через зенитный огонь, как садились на лесной просёлок, как бойцы Борзунова разворачивали самолёт. Дословно передал разговор с самим капитаном. Подумав, рассказал даже анекдот про Чапаева, над которым Березин тоже похихикал, но, кажется, исключительно из вежливости.

Про обратный путь рассказывал подробнее. Про то, как Мухин орал на меня, требуя бросить одного из раненых, и как я отказался. Про то, как Губерман подал мне записку с просьбой оставить его. Про то, как Оксана закрывала дыры в обшивке собственным сапогом. Вот тут-то и чуть позже пара крепких выражений и проскочила. Но Дед не поморщился, только слушать стал ещё внимательнее, подавшись вперёд.

В финале я ещё раз отметил высокий уровень подготовки Сталинских соколов, не забыв и про Мальцевских бойцов, что так грамотно оцепили периметр вокруг самолёта. Который, кстати, не загорелся только потому, что бензин весь, до последней капли, сжёг гораздо раньше. И про чёткую работу персонала «четырёхсотого», конечно, упомянул.

– Военврач третьего ранга Николин доклад закончил.

Андрей Ильич молча налил себе ещё чаю. Движения его были медленными, будто сонными. Он поднял чашку, отпил, прикрыл глаза. Поставил чашку на блюдце – опять без единого звука. Вздохнул.

– Второго.

– Что «второго»? – не понял я. Сегодня же, вроде, третье? Или уже четвёртое?

– Второго ранга, – так же тяжело вздохнул Березин, повернув голову и глянув искоса на портрет на стене. – Приказ уже есть. Поздравляю, товарищ военврач второго ранга. И на-ка вот…

Он наклонился и открыл потёртый портфель, сиротливо лежавший у ножки дивана. Я в который раз поразился многогранности товарища Деда. Такого на улице встретишь – нипочём не подумаешь, что волкодав. Старичок обычный, благообразный вполне, при пальто и калошах, в шапке «пирожком», как у Керенского на старых фото. Портфель ещё этот сиротский. Инженер на пенсии, учитель или счетовод из жилконторы. Пока в глаза ему не глянешь.

– Указом Президиума Верховного Совета СССР, – произнёс он, – военврач второго ранга Николин Иван Николаевич и военврач третьего ранга Николина Оксана Павловна награждаются медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу».

Березин говорил вполне по-Левитановски: торжественно, размеренно, чётко. Но смысл до меня доходил медленно.

Я завороженно смотрел на то, как покрытые морщинами, шрамами и пигментными пятнами руки поочерёдно извлекали из дурацкого вытертого портфеля награды, петлицы, удостоверения к медалям. Вот «За боевые заслуги», серебристая, на красной колодке. Вот – «За отвагу», которую носили с гордостью даже генералы. Вот – петлицы с двумя прямоугольниками-«шпалами», новенькие.

– Я «Красную звезду» тебе просил, – глухо проговорил Березин, и в его голосе мне послышалась досада. – Там сказали: позже.

– Это… Служу Советскому Союзу, – едва выговорил я.

– Ещё как, Ваня, ещё как, – кивнул он. Положил, видя, что я рук за медалями не протягиваю, всё на стол – аккуратно, рядком, как инструменты перед операцией. Сел обратно на диван и продолжил уже совсем другим тоном, будничным, каким не репродукторы со столбов, а живые люди между собой разговаривают.

– Мы с Ершаковым, с Филиппом Афанасьевичем, с восемнадцатого года знакомы. В двадцатом на Латвийском фронте вместе были. Он командир очень хороший, Ваня. Не каждому после того, как одну армию потерял, Родина другую доверяет. Ему вот доверила.

Я молчал. То, что сероглазый оказался командармом, уложить в голове отчаялся ещё там, на Лесной, у разбитого самолёта. Решив, что для меня, как для врача, он всё равно был просто раненым, которого надо было спасти.

– С Семено́вским Федей… Фёдором Алексеевичем – поправился он, – в двадцать пятом мы познакомились, в Средней Азии. Жарко там было. Бухара, Хива…

Он вряд ли говорил о погоде в тех годах и в тех краях. Известные в моём времени дынями, пловом, бухарскими евреями и трудолюбивыми узбеками, в начале века они были местами, где горнило революции превращалось в адово пекло. Басмачи, английские шпионы, белые отряды, недобитые эмиры – всё кипело под белым солнцем Туркестана.

– Это сейчас он член Военного совета, корпусной комиссар, а тогда-то – батальонным политруком был.

Кем был тогда, в ту пору и в тех краях, сам товарищ майор госбезопасности, я как-то спрашивать не стал. То, что вместо одного генерала мы выдернули из-под носа у фашистов сразу двоих, тоже в голову не лезло. Там и один-то никак улечься не мог.

– Про «Красное звезду»-то я не просто так сказал, – помолчав, продолжил он. – Есть мнение, что опыт твой передовой неоценимую помощь и поддержку Красной Армии окажет, да и всему советскому народу.

Я напрягся. В фильмах и книгах, особенно поздних, конца двадцатого-начала двадцать первого веков, после таких посулов всегда шло что-нибудь, с реальностью совместимое слабо. Да и с жизнью, порой. Хотя, у ранних классиков тоже встречалось. «Привези-ка ты мне, батюшка, цветочек аленький…».

– Начинают формироваться группы, отбор строгий, как у лётчиков, – о как, у нас бы сказали: «как в космонавты». – Партия и правительство пока не определились с местом и прочими деталями. Но ты на всякий случай тут это… не обрастал бы…

По лицу Деда было непонятно, на самом деле ему было неприятно говорить мне это, или он снова играл роль «доброго друга» из НКВД. Но если и играл – то виртуозно. Я так не умел точно, и не пробовал даже никогда. И моё отношение к тому, что всё это придётся оставить, наверняка читалось крупными буквами. Супружеское ложе, светильники, верблюжьи одеяла… Даже чёртов четвероногий гроб Харьковского тракторного завода вдруг сделался мил и дорог, как родной. Как всё-таки быстро человек привыкает к хорошему…

– Открой форточку, что ли? – вдруг попросил Березин. – Душно.

Житейская просьба волкодава, сказанная мирным, почти стариковским голосом, дошла до меня тоже не с первого раза. Хорошо, что до окна удалось с первого дойти на деревянных ногах. Повернул и поднял шпингалет, потянул внутреннюю створку на себя, наружную толкнул осторожно на улицу. Холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату, пахнущий морозцем и угольным дымом. Госпиталь, в отличие от нового дома, стоял ближе к «частному сектору», там чаще дымком печным тянуло, дровяным, он как-то приятнее.

– Садись давай, – махнул на стул Березин. – Это не все новости-то.

Я упал на сиденье, как дрессированный.

– Задумка твоя про артподготовку Ершакову очень по душе пришлась, – продолжал Дед. – Его как ваша Серафима Николаевна со Славой Коркуновым обработали, и как палату ему определили отдельную, с телефоном, так он сразу всех в ружьё поднял. Говорю же, мировой командир…

Он отпил чаю. Я не стал. Не было уверенности, что не обольюсь. Так и сидел, затаив дыхание, боясь спугнуть.

– Утром радировали. Группа Юры Борзунова вышла из окружения. Капитан-то он, конечно, такой же, как я – Матильда Кшесинская, прости господи, – Дед снова покосился на портрет Сталина, на этот раз почти виновато. – Но дело своё знает крепко, ещё с Гражданской.

Я не дышал.

– Почти двести душ выбралось, Ваня. С оружием, со знамёнами, с ранеными. И Губерман твой с ними.

Воздух ворвался в лёгкие аж со свистом.

– Ранен? – только и спросил я.

– Контужен, говорят, легко, – поморщился Березин. – Но орёл, конечно. Сам идёт, от помощи отказывается. Говорят, вытащил на себе двоих из тех, кого успел прооперировать после вашего отлёта. Перевязки, транспортировка – они там с Юркой развернулись от души.

– Ну, да это бывает так, – продолжил он после долгой паузы. – Когда понимает человек, что со смертушкой своей разминулся, «едва соприкоснувшись рукавами», как Мариночка писала, добрая ей память…

Нет, с такими собеседниками точно задохнуться можно. Вместо ожидаемых цитат из Маркса или Владимира Ильича – Марина Цветаева. Кто следующий, Рабиндранат Тагор? Джавахарлал Неру?

– В общем, сладили дело, сладили. Так что ты ни себя, ни меня, ни командарма не кори. Сняли грех с души. Хоть один – но сняли, – он вздохнул. Алмазной крепости человек, дышать может.

За окном раздался переливчатый хулиганский свист. Я смотрел на Андрея Ильича не моргая и поэтому заметил, как странно, по-волчьи, шевельнулись его уши.

– Так, засиделся я у тебя, Ваня! – он вдруг засобирался. Вроде бы и неспешно, но довольно энергично: допил чай махом, поставил чашку, поднялся, застёгивая пиджак. – Благодарствую за угощение, но пора. Дела, сам понимаешь. Давайте, отдыхайте, сил набирайтесь. Питаться регулярно не забывайте, главное, а то ж дело молодое…

Товарищ Дед лукаво подмигнул мне правым глазом. Я в ответ хлопнул обоими, медленно, как филин или лемур в зоопарке.

– Да отомри ты уже, товарищ военврач второго ранга! – велел он.

Я смог только ещё дважды моргнуть. Речь отказывалась возвращаться, как после инсульта. В голове была звенящая пустота, как после нокаутирующего удара. Новости были из того же разряда: друг, которого я оставил в окружении, жив. Почти двести человек, которых я даже не знал, вышли к своим. Моя дурацкая идея про артподготовку, которую я выдал экспромтом у разбитого самолёта, сработала.

– Это… – Березин вдруг замер на полпути к двери. – Свои старые петлицы Оксаночке отдай, ладно? Не нашлось нужных-то. Она тебе новые пришьёт, а сама в твоих, геройских, пощеголяет пускай. Хотя что-то думается мне, недолго вам со «шпалами»-то ходить. Того и гляди до «ромбов» дослужитесь. Не надо только опять про «Служу Советскому Союзу» мне!

Тут я уже ртом хлопнул, закрывая, потому что именно это и хотел сказать.

– Ах ты, голова-то садовая! – Дед шлёпнул себя по лбу. – Держи-ка вот, забыл совсем!

И товарищ майор госбезопасности снова поразил меня уровнем подготовки, потому что из пальто, что он повесил на вешалку в прихожей, появились поочерёдно: букет белых хризантем, бутылка шампанского, завёрнутая в папиросную бумагу, и ещё одна – с коньяком. Какие там, к чёртовой матери, Акопяны, Кио и Копперфильды со своими скучными фокусами, куда им до советского НКВД!

– Всё, давай, привет! – он крепко пожал мне руку и сам захлопнул за собой дверь.

– Вань, ты чего? – она открылась перед так и стоявшим в прихожей мной через две или три минуты, явив на пороге румяную с морозца молодую жену. И Колю Чарного, увешанного сумками, как старуха-мешочница.

– Это тебе, – сказал я, вручая ей букет и шампанское. – А это – тебе. Проходите.

Бутылку коньяка, не найдя способа лучше, сунул в одну из Колиных сумок и развернулся вполоборота в сторону кухни.

– Ты заболел, что ли? – с тревогой спросила Окся, стягивая спешно сапог, скинув шинель прямо под ноги оторопевшему санитарно-грузовому казаку.

– Ванька Губерман живой! – отозвался я. И наконец-то вздохнул полной грудью.

– Живой⁈ – переспросила она шёпотом. Словно боялась, что если скажет громче – всё окажется неправдой.

– Да.

Она не заплакала, не закричала, не бросилась мне на шею. Просто стояла посреди прихожей в одном сапоге, потому что второй так и не успела снять, и смотрела на меня глазами, полными слёз.

– Вышли они, говорят. Если повезёт – вернётся к нам Иван Израилевич. Может, и ещё куда отправят, в тыл или в Москву. Он давно хотел в Москву, – сказал я.

– Откуда… – начал было Коля. Он отцеплял от посиневших пережатых пальцев ручки-петли сумок, а те никак не хотели отцепляться.

– Андрей Ильич рассказал. Заходил давеча с подарками и новостями. Цветы от него, кстати.

– Ну-ка, – Оксана наконец совладала и с собой, и со вторым сапогом. – Все – на кухню. Расскажешь подробно ещё раз, за столом. Ну что ты за человек-то такой, Николин⁈ Такие новости вываливаешь в прихожей, как мешком из-за угла, твою-то…

Она махнула рукой, не договорив.

Мы прошли на кухню.

– Садись, Коль, – сказал я замеревшему в дверях Чарному. – Чего столпился?

– А я это… – он замялся. – Я ж только помочь. У нас тоже… Лида там… Она просила зайти, если новости какие.

– Так она дома? Ну-ка беги, зови сюда! В четыре-то руки мы вам живо «сонату до мажор» исполним! – командно велела товарищ жена.

И он рванул к себе прямо в портянках, благо – жил на той же лестничной площадке. А я подумал о том, что неплохо было бы тапочки завести. И что Окся и впрямь сильно переволновалась. Трудно сходу придумать ситуацию, в которой сирота из рабочей семьи вот так к месту вспомнит про сонату Моцарта для фортепиано, которую действительно играли в четыре руки.

Лида пришла, переваливаясь и косолапя по-медвежьи. То, как оберегал её Коля, смотрелось трогательно: он даже ладонь на край стола положил, когда та садилась, чтоб животом не задела.

– Привет, Лид! Сможешь хлеба и сала порезать? – спросила Оксана, толкая меня к раковине с картошкой и выдавая нож.

– Смогу, – робко ответила Чарная. И перед ней тут же образовалась буханка ржаного и приличный, не на полкило ли, шмат сала.

Насчёт «до мажора» ничего не скажу, но что-то очень похожее на ужин «под чарочку», как говорил один знакомый травматолог, нарисовалось вполне оперативно. Да и рук-то оказалось аж восемь – Колю запрягли чистить и резать лук, сказав, что он как есть самый геройский казак из присутствовавших.

У нас были рюмки, у Лиды – стакан, куда заботливый муж подливал ей из кувшина воды, в которой Оксана развела земляничного варенья. Кувшин пах летней лесной поляной. Глаза за столом сверкали утренней зарёй.

– К новостям, – я развёл руками. – Ваня жив. Группа вышла. Товарищ Березин лично посетил, рассказал.

– Слава богу, – выдохнули наши жёны хором. А я только головой качнул, давая понять Коле, что для комсомольской максимы «Бога нет!» сейчас вообще не время и не место.

– Продолжаем сводку. Сейчас, минуту. Не спим, кушаем, выпиваем! – с этими словами я вышел в гостиную.

А когда вернулся, Оксана с тревогой посмотрела на шинель, которую я держал в руках. Мою шинель.

– Куда? – спросила она тихо.

– Не дождёшься, – успокоил я, садясь за стол. – После ужина отпори петлицы, пожалуйста. И на свою пришей. Свои сдай завхозу.

– Какому? – переспросила она, глядя на меня непонимающе. На лице сержанта Чарного начала расцветать улыбка.

– Непринципиально, – отмахнулся я. – Или, вон, Коле отдай, он разберётся.

– А ты как же без… – улыбаться начала и Лида, но Окся пока так и не сложила одно с другим.

– А мне новые прислали. Вот, – я аккуратно выложил петлицы с двумя «шпалами». – А это – нам с тобой обоим, жена. Говорили же про одну сатану.

Из нагрудного кармана появились одна за другой и легли на стол четыре медали.

– От Президиума Верховного Совета. «За боевые заслуги» и «За отвагу». Поздравляю, товарищ Николина. Эти – твои.

Окся посмотрела на медали. Потом – на меня. Потом – опять на медали.

– А эти? – только и спросила она.

– А эти мои, не всё ж отдельно взятым Оксанам Палнам-то геройствовать? Иногда и скромные военврачи могут себе позволить.

Она вскочила, едва не опрокинув стул, шагнула ко мне и обняла крепко, до хруста. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи.

– Даже не знаю, как теперь Зинаиде Ивановне сообщить… – вздохнул я.

– О чём? – жена отстранилась, вытирая слёзы внутренней стороной запястья.

– Да о подвигах твоих! Как есть помрёт от зависти!

– Ну, это, положим, вряд ли, – рассмеялась она, а за ней и Коля с Лидой. – Некогда ей. У них там с Мухиным такие лямуры с тужурами, что весь «четырёхсотый» на ушах стоит!

Глава 23
Зебра полосатая

Посидели мирно, по-домашнему. В какие-то минуты даже казалось, что за плотно закрытыми шторами не ноябрьский Тамбов сорок первого, а какой-то другой мирный город, другое время. Но на столе так и лежали боевые медали, а на каждом из участников застолья были фронтовые гимнастёрки. Мы пели песни и шутили, наши жёны смеялись, и от этого ещё острее было понимание того, что это хрупкое счастье могло закончиться в любой миг стуком в дверь или телефонным звонком. Ещё дороже, бесценнее оно делалось.

Чарные ушли около восьми, Лида начала засыпать за столом. Не слушая возражений, Оксана всучила Коле две плитки шоколада и кулёк со свежей говяжьей печенкой, велев приготовить и съесть если не сегодня, то завтра-то уж точно. Он пообещал вывесить за окно – народ в этом времени был менее избалован, зато уж точно более приспособлен к тяготам и лишениям. Которые только начинались.

До половины одиннадцатого я писал, добавив к предложениям по организации военно-полевой хирургии ещё и приходившие уже раньше на память опыты Владимира Васильевича Кованова с кровью, человеческой и бычьей. Подумав было, что не стоило, наверное, так сильно светиться, выдавая знания из разных направлений медицины, от хирургии до гигиены и санитарии, от гемотрансфузии до протезирования. Но решив, что всё равно уже поздно. Кого ещё я мог насторожить, если на личных письмах, адресованных одному молодому хирургу дивврачом, и так стояла резолюция наркома внутренних дел?

Оксана пару раз неслышно заходила и так же выходила, оставляя свежий чай и бутерброды. Да, в этом времени, как и в годы её детства, наверное, с почтением и уважением относились с работникам умственного труда. Она, выросшая в профессорской семье, точно была готова на всё, чтобы обеспечить мне идеальные условия для работы. Другое дело, что здесь были именно работники, и именно умственного труда, а не звёзды креативной индустрии, которые в моём времени получали совершенно дикие деньги за всякие непотребства, которые показывали потом в Интернете. С ума ведь можно сойти: ни компьютеров, ни всемирной паутины, а люди возводят плотины, строят колоссальные сооружения, заводы, технику разрабатывают… Хотя да, теперь не строят, теперь перевозят за Урал и собирают заново. Без вай-фая, бесконтактных оплат и беспилотных поездов. Сами. Вместе. Всей страной.

– Тебе долго ещё? – тихонько спросила жена, подойдя опять неслышно и обняв.

– Минут пятнадцать, Оксь. Таблицу сейчас закончу – и всё, – я глянул на часы. Четверть одиннадцатого.

– Ужинать будешь?

– Да я только и делаю, что ем, – улыбнулся я, кивая на последний из оставшихся бутербродов. – Не успеваю проголодаться.

– Я тогда в спальне буду. Не сиди долго… Вань…

Я поднял глаза от записей, почуяв в голосе стальной жены вопрос и неожиданное сомнение.

– А как мне военврача дали? Я же высшего образования не имею…

А я ещё думал – чего это она с таким сомнением на петлицы смотрела, когда уносила пришивать на свою шинель. Но тогда ничего не спросила, а теперь вот не удержалась.

– Забыл, Оксь, точно. Это тут где-то было у меня, сейчас… – найти под ворохом бумаг нужные получилось быстрее, чем я думал, но всё равно не сразу. Она напряжённо смотрела за моими руками. – Вот, нашёл. Держи, изучай. И не сомневайся в присвоенном звании. Его ответственные товарищи присваивали, не чета нам, шантрапе…

Слова этого времени всё чаще проскакивали в моей речи. Я всё больше становился человеком этой эпохи, действуя и говоря так, что вопросов возникало уже меньше. По крайней мере в быту. Потому что на работе их по-прежнему оставалась масса, как и у тех самых ответственных товарищей, надо полагать. Но пока они не задавали их вслух в закрытых кабинетах, нацелив в глаза яркий свет. И это очень радовало.

Оксана осторожно рассматривала документы. Свидетельство об окончании Харьковского военно-фельдшерского училища пограничных и внутренних войск НКВД. Справка о прохождении курсов усовершенствования для среднего медсостава. Предписание начальника санитарного управления Юго-Западного фронта о командировании военфельдшера Смирновой О. П. в Куйбышевскую военно-медицинскую академию Красной Армии для прохождения ускоренного курса обучения. Диплом о присвоении квалификации «врач». Аттестационный лист с представлением к присвоению воинского звания «военврач 3-го ранга». Последние два документа были выданы четыре дня назад.

– Вот это да… – выдохнула она.

– Ну да, как-то так, – согласно вздохнул я. Понимая, что ей, дочери расстрелянного профессора, подобное внимание со стороны органов вряд ли было нужно. Но им нужен был я, а мне – она. И пока нам всем, кажется, очень везло.

Жена молча поцеловала меня в макушку и ушла, забрав все свои новые документы и притворив неслышно дверь за собой. Я продолжил работу, засиживаться и впрямь не планируя.

А залёживаться нам не дали.

Телефон утром затрезвонил так, что смахнул меня с кровати, как метлой. Сонная Оксана шарила руками по прикроватной тумбочке и успокоилась, как только нащупала Наган. Глаз при этом почти не открывая. Вот тебе и «не Тамбов» и «другое время». То самое время, сорок первый год.

– Николин! – выдохнул я в трубку.

– Васин, – выдохнула она в ответ. – Прости, что рано, Вань. От Воронежа эшелон идёт. Говорят, с тобой бы лучше, чем без тебя.

– Когда прибывает?

– Два часа точно есть.

– Принял, будем. На станцию же, так?

– Ага. Спасибо!

– Да не за что, Служу Советскому Союзу, – за что спасибо-то? За готовность делать свою работу?

– Принял. Отбой связи.

Замолчавшая трубка звякнула о рычаг. Медовая неделя подошла к концу.

– Фево, Вань? – когда я вернулся в спальню, Оксана заканчивала закалывать шпильки, пара штук ещё была у неё во рту, поэтому слышно было неразборчиво.

– Эшелон с Воронежа, через два часа только будет, не спеши. Позавтракать ещё успеем, – успокоил её я.

– До фтанции пять минут нефпефным фагом, тут не то, фто пожавтракать, – проговорила она откуда-то между шпилек. Уже стоявшая перед трюмо в гимнастёрке.

– Ну, у товарищей работа ответственная, сама понимаешь. Это мы, врачи, без царя в голове, а у них всё по инструкции, – начал одеваться и я.

– Васин звонил? – шпильки кончились, вернулась привычная дикция.

– Он.

– Толковый, вроде. Просто так дёргать не станет, – нахмурилась Оксана.

– Там все толковые, других не держат, – согласился я. – Видимо, опять непростой эшелон. В прошлый раз целого дивврача с генерал-майором привезли. Кого-то в этот раз надует?..

– Да кого бы ни надуло, – решительно сказала она. – Наше дело правое, враг будет разбит, Победа будет за нами! Товарищ Молотов зря говорить не станет.

– Это точно.

Вышли всё равно с запасом, за час с небольшим. Пока закрывали дверь, из своей выскочил Коля.

– Я захлопну, никому не открывай! Я ключи взял! – сообщил он в собственную прихожую и прижал дверь плечом, прослушав характерный щелчок и удовлетворённо кивнув. – Ну чего, по коням?

– Пешком дойдём, всё тебе скотину мучать, изверг-эксплуататор! – видимо, в преддверии надвигавшейся привычной работы, занял своё место и привычный образ героической язвы-военфельдшера. То есть, товарища военврача третьего ранга, конечно же.

– Да я ж фигурально… – смутился Коля.

– Ой, иди уже, санитар-любитель! – отмахнулась она.

– Чойта я любитель-то? – вскинулся он.

Мы спускались по широкому лестничному пролёту, и Коля задрал голову, глядя на неё.

– Я на фельдшерские курсы при госпитале зачислен! А сестринские уже окончил, и бумагу имею!

– Когда успел-то? – не унималась жена.

– Экстерьером! – гордо сообщил Чарный, оступившись. Я поймал его за рукав.

– Фокстерьером, – хмыкнула Окся. – Надо говорить «экстерном». Под ноги смотри, а то убьёшься ещё, не ровен час, лечи тебя потом…

Перешучиваясь, прошли в сторону Вокзальной площади, миновали Дом Культуры, обошли здание вокзала. И замерли. Ну, то есть мы с Оксаной остановились, Коля шёл себе, как ни в чём не бывало.

– Чего замерли-то, Николины? А-а-а, вы ж не видали ещё! Вчера только закончили. Красиво вышло, да?

Мы молча синхронно кивнули. Красиво – не то слово. Невероятно – вот это больше подошло бы.

На месте четырёх шатровых палаток, где располагались первые летучие носилочные фуникулёры, стояла капитальная постройка: дом или барак, площадью больше исходных раза в три. По краям площадки были похожие, но поменьше. Судя по трубам и тянущимся проводам – все с отоплением и полной электрификацией. А если предположить, что вон те пристройки-флигеля – это помещения для полевых кухонь…

– Да пошёл бы ты к чёртовой матери, ёксель-моксель! Сказано – сухих дров принести, значит, сухие нужны, а не это дерьмо плесневелое! Здесь раненые, госпиталь, операции, стерильно всё, а ты, мухомор, грибок мне тут будешь разводить⁈ Женя, скажи ему!

То, что сказал знакомый голос товарища капитана военно-воздушных сил СССР, сомнений не оставило – это были помещения именно для полевых кухонь. Их легендарная хозяйка была при них, а при ней каким-то боком оказался и лётчик-ас. Вот и сходили в отпуск на пару дней. Ну, на три дня, ладно. Но кто и как успел тут всего этого нагородить⁈

– Иван Николаичу! – главный рукодельник-ногодельник Ненашев подходил неторопливо, важно.

– Здравствуй, Кондратий Степанович! – я протянул ему руку. – Это как же такое чудо вышло?

– А никакого чуда нету, каркасно-щитовое строительство энто, – авторитетно заявил он, оглаживая бороду. И на строения поглядывая с гордостью. – «Засыпухами» ещё зовут их. Щитов наколотили, заместо фундаменту столбов поклали, шлаком с опилками да землицей засы́пали – вот тебе и объект. Тросы натянули, столы поставили позавчера, как раз паровозом привезли. Там линий энтих не три, а шесть уж. Но работают исправно, энто я тебе говорю!

– До чего советская наука и техника дошла, – поражённо проговорила Оксана. Глядя за тем, как из кухонного флигеля какого-то красномордого гражданина пинками выгонял матерившийся Мухин в отмытом от крови кожаном пальто-реглане.

– Ну, с такими помощниками ещё не туда дойдёшь, – вздохнул старый плотник, косясь на пару бойцов НКВД, с интересом наблюдавших за сценой «противостояние ВВС и службы снабжения».

– Вань, салют! – махнул Женя, увидев нас. И финально напутствовал красномордого, – Хоть избу свою на дрова разбери, а сухими госпиталь обеспечь, понял⁈ Ишь ты, моду взял, Зинаиду Ивановну, героическую завпищеблоком «четырёхсотого», подводить! Сам дерьмом таким печку топи, спекулянт!

– Ты б не разорялся так, товарищ Мухин, – подходя, сказал я, пожимая ему руку.

– А чего⁈ Ты б видал, что за дрянь он заместо дров привёз! – не внял тот.

– Ты слушай доктора-то, летун! – подключилась и Оксана.