Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Да расступитесь вы уже в самом-то деле! – хрипловатый басок Березина, как взмах дирижёрской палочки, сделал всех на несколько тонов тише.

Столы были установлены буквой «Ш», только вверх ногами: от «президиума» тянулись три ряда, за каждым из которых в два ряда сидели гости. Половины, если не больше, из которых я совершенно точно никогда в жизни не видел. Какие-то люди в штатском, какие-то – в форме без знаков различия, какие-то – в гимнастёрках с петлицами. Но все смотрели на нас приветливо, тепло, с улыбками.

Чуть левее от центра сидели и махали нам Коля и Лида Чарные. Там же были и Зина, и начальник госпиталя, и Александр Васильевич Матросов, начальник тамбовской милиции, и оба самых старших чекиста.

– Здравствуйте, дорогие гости! – я усадил жену, она сняла с грацией королевы свою шинель и осталась в том самом синем платье. Дамы за столами буквально впились в неё взглядами. – Большое спасибо всем, что смогли прийти на наш праздник, и приношу извинения за то, что заставили ждать.

Столы сдержанно загудели: дескать, не стоит извиняться, мы всё понимаем.

– За знакомство и за новоселье подниму следующий тост, – продолжил я. – А этот – за Победу!

– УРА-А-А!!! – качнуло передвижной хлебозавод единым рёвом.

Кричали мужчины и женщины, разных возрастов, национальностей, профессий. Но каждый здесь любил Родину и верил в Победу. И это было непередаваемо.

Потом были и другие тосты, поздравления, знакомства и подарки – скромные, но от всей широкой советской души.

Интеллигентный мужчина в галстуке и очках, оказавшийся тем завбазы ОРСа, который сразу понял, что с Оксей в сопровождении двух красных командиров спорить – самоубийство, был представлен как Нил Павлович Старский. Он передал приветы и наилучшие пожелания от «ряда граждан, что приглашены не были, но сочли долгом засвидетельствовать своё уважение». При этом он осторожно, деликатно даже, я бы сказал, поглядывал на Матросова с Березиным. И эти его взгляды уверили меня в версии о том, что к оргпреступности товарищ Старский имел отношение – прямее некуда.

Пышных форм дама, представившаяся Сарой Соломоновной, оказалась директором швейной фабрики. Они о чём-то крайне оживлённо щебетали с Оксей и Зиной, пока я, как водится, не влез со своими делами, подсунув жене под руку письмо от Приорова. Она вытаращилась сперва на подпись, потом – на меня, потом прочитала. И тут же, забыв про все свои прежние дамские разговоры, насела на Соломоновну с какими-то явно предметными вопросами. Березин, которому я показал листок чуть раньше, кивал с совершенно довольным видом. Сдаётся мне, чехлов на аппараты остеосинтеза нам пошьют ударными темпами. То, с какими страшными глазами и не менее страшным шёпотом Окся тыкала пальцем вверх, как поясняла «по большому секрету», от кого и откуда пришло это письмецо, сомневаться в этом не позволяли.

Я уже собирался было полезть за пазуху за четвёртым письмом – тем, что с фиолетовой резолюцией, – тем более что от нашего «президиума» народ потихоньку отходил. Что-то подсказывало, что Андрей Ильич вполне мог быть в курсе и записки Данайтиса, и визы «своего» наркома на ней. Но порядок же должен быть? Вот и повернулся я к замначальника облуправления, думая попутно о том, что забыл узнать, где же старший лейтенант госбезопасности Васин, незримый, но незаменимый помощник, волшебник и ангел-хранитель практически, с которым мы столько раз говорили по телефону и которого я так ни разу и не видел вживую.

И как сглазил.

Фигура с двумя шпалами на петлицах возникла рядом так, что дёрнувшийся Коля положил руку на кобуру. А я подумал о том, что где-то там, позади нас, в палатке хлебозавода, наверное, тоже были входы-выходы. Но этот, кажется, и сквозь стену прошёл бы. Даже бетонную.

– Товарищ майор госбезопасности, – выдохнул старший лейтенант, и я по голосу понял, что это и был тот самый Васин. – Санборт к вылету готов. Москва дала «добро».

Он говорил не то чтобы прямо очень тихо, но как-то специально – так, что в двух шагах от нас вряд ли кто-то его слышал. Народ продолжал беседовать, кушать и выпивать. Праздник шёл своим чередом. И лишь несколько человек в президиуме, как чаще всего и случалось, знали, что уже не своим.

– Твою-то ма-а-ать, – протянула Окся, тоже шёпотом, но уже без недавнего восторга.

– Ещё одна, – поморщился было Березин. – Вот ведь правду говорят – одна сатана…

Но по глазам его было ясно, что товарищу майору государственной безопасности сейчас вообще не до лексики и не до терминологии. И, наверное, вот-вот нам тоже станет не до них.

– Ты, Ваня, с парашютом когда-нибудь прыгал? – спросил товарищ Дед.

Глава 17
Во чисто поле

Молодую жену пришлось обнять и крепко поцеловать.

Не потому, что момент был подходящий, и не потому, что мне вдруг захотелось нежностей посреди этого брезентового шатра, набитого людьми, многие из которых были вооружены и явно очень опасны. А потому, что по лицу её было видно: травмы нанесёт. Совершенно точно нанесёт, прямо сейчас, притом с жизнью несовместимые. Со всеми тремя жизнями – Березина, моей и её собственной.

Пальцы её, скрюченные когтями, уже тянулись к лицу Андрея Ильича. Тот, старый волкодав, прошедший, наверное, всё, что только можно было пройти в его ведомстве, и многое другое, отшатнулся так, что едва не упал со стула. Он вряд ли так реагировал на басмачей, белобандитов, махновцев, шпионов или с кем там ещё его сводила долгая и трудная жизнь чекиста. Но сейчас перед ним была не бандитка и не шпионка, а разъярённая советская женщина, у которой только что украли новоселье, свадьбу и даже первую брачную ночь. И эта женщина была готова убивать.

– Пусти! Пусти меня! Он у меня сейчас сам полетит, и без парашюта, и без самолёта, старая су…

На этом самом месте поцеловать и пришлось – еле успел.

– Горько! – выкрикнул Березин, и слово это прозвучало отрывисто, как команда «Огонь!». Только с едва заметной, почти неуловимой ноткой паники, кажется.

– ГОРЬКО! – подхватил весь народ.

Я успел перехватить Оксану и прижать к себе раньше, чем она дотянулась до Деда. Губы её были сухими и горячими, а тело – напряжённым, как струна. Она ещё пыталась было вырваться, но толпа уже скандировала, и деваться оказалось некуда. Жена перестала дёргаться, поняв, наверное, что убивать или членовредить товарищу майору госбезопасности выходило ну совершенно не с руки в таких условиях. Крики, аплодисменты, топот ног по дощатому полу. Счёт поцелуя – громкий, радостный, какой-то даже хулиганский.

– Пять! Шесть! Семь!..

Когда поцелуй закончился, по-моему, на девятнадцати, толпа взревела восторженно. Свистели, хлопали, колотили по столам. И в этом шумном водовороте предсказуемо утонула ещё одна неожиданная реплика молодой жены:

– Ну ты и гад, Николин. Но уж если суждено нам сдохнуть – сдохнем вместе.

Узлы и котомки, а вернее, наборы хирурга, фельдшера и лекарского помощника, нашлись сами собой. Шинель моя тоже нашлась сама – я с облегчением скинул аж давившее серое пальто, в котором чувствовал себя неуютно. Оксана и бледный Ваня Губерман тоже уже были в своих, подпоясанных ремнями, с планшетами через плечо. Мы вышли из палатки едва ли не строем, в одиноко-пустынную октябрьскую ночь. Вслед неслись непонимающие, удивлённые голоса гостей – большинство из них так и не поняли, что же произошло. Для них праздник продолжался. Для нас – закончился, едва начавшись.

Эмка стояла прямо у шатров, с не заглушенным двигателем. За рулём сидел Паньков, который курировал наше срочно-обморочное строительство палаточного госпиталя на станции. Мы буквально вкатились втроём на заднее сиденье – я первым, Оксана посередине, Губерман справа. Укладки побросали в ноги и на колени. Дверца за Васиным, практически занырнувшим на правое пассажирское, рядом с водителем, ещё не успела захлопнуться, а Паньков уже дал газ, и Эмка сорвалась с места с юзом, выбрасывая из-под колёс вееры замёрзшей грязи.

– Эх, вывози, Маруся-а-а! – не выкрикнул, у будто простонал лейтенант.

Мы не ехали – мы летели. Всего за пару поворотов я понял, что такое экстремальное вождение в условиях военного времени, и вспомнил классика. Не любил быстрой езды тот русский, который мчал с собственной свадьбы-новоселья в непроглядную тьму, справиться с которой фары «чёрной Маруси» не могли, как ни старались. Трясло и бросало немилосердно. Я прижимал к себе правой рукой жену – та молчала, стиснув зубы, и это было невероятно кстати, – а левой держался за ручку над дверцей, чтоб не выбить головой стекло или не расколотить её о заднюю стойку.

– Ах-ах-ах… – начал было Иван Израилевич, когда Эмка подпрыгнула на очередном ухабе, и его приложило головой о крышу.

– Рано, – бросила ему товарищ Николина. Голос её звучал ровно, почти буднично, хотя в лучах редких фонарей, мелькавших по её лицу, я видел, как побледнели щёки жены. – Дождись посадки в самолёт. Вот там в полный рост и ах…

Её в очередной раз вжало в меня на повороте, не дав закончить реплику, которую мы с Губерманом поняли и так. Никогда бы не подумал, что отечественный автопром был способен на такие чудеса на виражах, тем более в эти годы. Это я тогда ещё с авиацией советской знаком не был…

Помню, в каком-то старом кино весёлый марселец катал пассажиров на белом «четыреста шестом» Пежо. Там, кажется, многие из доехавших до финальной точки маршрута прощались с ранее принятой пищей. В кино это было забавно. Когда наш «воронок» встал, как вкопанный – стало не смешно.

Аэродром встретил ветром и суетой, но не панической, а военной, когда весь кажущийся хаос оказывается строго спланированным и подчиняющимся редким и кратким командам, преимущественно матерным. Полоса для взлёта и посадки была грунтовой, укатанной какой-то крупной техникой, наверное, и на самом ей краю, ближе к нам, чуть покачиваясь под порывами зябкого осеннего ветра, стоял самолёт. Пассажирский биплан, марки и модели его я, разумеется, не знал, но что-то похожее до этого видел только на картинках в старых учебниках по военной медицине.

– Ну, здоро́во, балласт! – раздалось из темноты. – Лови!

Нам навстречу от тёмной фигуры что-то метнулось. Я подумал о том, что диверсант мог бросить нож, уже после того, как выставил ладони, закрывая шедших по бокам Ваню и Оксю. О том, что на этом ночном тыловом аэродроме вряд ли будут фашистские лазутчики, подумал ещё позже. Как раз после того, как до мозга дошёл сигнал от ладоней: яблоки, крупные, одно надкусано.

– Вон того, хмурого, сероглазого, пожалуй, и возьму. А еврейчика лучше прямо тут хороните. Как он и жив-то до сих пор с такой реакцией?

Из темноты со стороны самолёта показался невысокого роста мужик в коричневом кожаном лётном шлеме и в кожаном же двубортном пальто, цветом напоминавшем кирзовый сапог.

– Не с руки Сталинским соколам таких в воздух брать, – продолжал мысль он.

– Это ты, что ли, сокол? – шагнула вдруг вперёд Оксана.

И по голосу её я понял, что летуну – хана.

– Ну не ты же, краля, – расплылся тот в очень рискованной улыбке.

Он подходил, покачиваясь, как моряк, вразвалочку. И глаза его блестели так, что наводили на неприятные мысли. «Гиполакримия» – так в учебниках называли подобный нездоровый блеск. Он мог говорить о лихорадке, о пережитом сильном эмоциональном напряжении, о гормональных сбоях. Или о, как деликатно говорили в моём времени, психических особенностях.

Оксана обернулась ко мне, и я так и не понял: не то ища поддержки, не то предупреждая, что ещё пара слов от этого, в пальто – и она за себя не отвечает. Лётчик же этого взгляда не видел, поэтому продолжал:

– А то это, пока взлёт не разрешили, пошли со мной, а? Я тебе покажу место, где настоящие парашюты лежат. И за настоящий… пропэллер дам подержа…

А вот договорить у него не получилось. Трудно договаривать, когда тебе в грудь влетает сапог, каблуком аккурат «в солнышко». Невысокого смело из луча от фар, как и не было его, и среагировать он не успел – я шёл ему навстречу вроде бы медленно, приветливо улыбаясь при этом.

– А хорошо! – сказал вдруг Губерман. Чисто, вообще без заикания.

– И не говори-ка, красиво вделал. Научишь? – хмыкнула и моя стальная Пална.

– Юбку порвёшь, – хмуро отозвался я.

Не стану же я ей рассказывать, кто и когда научил меня такому? Про одну из первых командировок, где сперва долго не было работы, а потом её сразу стало очень много. Там всю первую часть, недели три, ребята-спецы, чтобы не скучать, убивались по физподготовке, ну и я тоже пристал к ним. Прямой удар ногой в корпус мне прямо вот сразу профессионально понравился – я, как хирург, часто бывал в ситуациях, когда руки уже стерильные, а вделать очень нужно. Этот удар называли по-разному – фронт-кик, мае-гери, ап-чаги, в зависимости от того, кто чему учился, как, впрочем, и всегда. Но результат был чаще всего именно таким.

– Николин – прекратить! Губерман, Николина – убрать оружие! – судя по голосу, опомнился товарищ Васин. И рванул к нам, если по топоту предполагать.

Я обернулся и успел увидеть, как исчезали в карманах шинелей Наганы. Прав был товарищ Дед – одна сатана, да ещё при поддержке Ивана Израилевича. Вот уж точно, вместе мы – сила.

Только вот против двух ТТ в руках у чекистов наша сила не играла. Но, наверное, живые мы по-прежнему были для чего-то нужнее.

– Мухин, твою в душу, ты опять за своё⁈ – а вот это уже не к нам точно.

– А чего, когда фамилии нормальные раздавали, «Орлов» там, «Соколов», его не позвали? – невинно, но звонко спросила Окся.

Из темноты сперва зафыркало, а потом закашляло.

– Товарищ капитан у нас герой, лётчик-ас, ещё в Испании отличился неоднократно, – будто извиняясь, сообщил старший лейтенант госбезопасности. – Там был контужен. С тех пор немного…

– С придурью? – с комсомольской прямотой и честными глазами спросила Оксана.

– Сложен в общении, – Васин сперва кивнул, а потом чуть сгладил её формулировку. – Вы не сломали ему ничего, товарищ Николин?

– Да он же деревянный по пояс с обеих сторон, чему там ломаться-то? – не унималась жена.

– Тише, Оксь. Должен быть жив-здоров. Физически. Насчёт «душевно» не поручусь – не мой профиль, – ответил я.

В это время в тусклое пятно света выполз Мухин в своём реглане. Шлем был чуть подсбит на нос, лётчик, видимо, шёл «по приборам».

– Говорю же – сероглазого возьму без разговоров! Ты не казак ли, часом, Николин? Уж больно ловко копытом бьёшь! – прерываясь на отдышаться и откашляться, просипел-таки он.

– Обращайтесь, товарищ Мухин, у нас не заржавеет, – вежливо пообещал я.

– Нет уж, достаточно. И так чуть все внутренности наружностями не сделал!

– Так это ж его профиль! Лучший хирург «четырёхсотого» эвакуационного! – в глазах жены сверкала гордость. Это было приятно.

– А с ним – молодая жена, Оксана Павловна, и ассистент, товарищ Губерман, – влез-таки в оживлённую беседу Васин.

– Прости, доктор, не знал я про жену-то, – летун, кажется, искренне расстроился. И блеск полоумный в глазах у него заметно поутих.

– Да, не с того чего-то мы знакомство начали, – я шагнул к нему и протянул руку, помогая подняться. – Военврач третьего ранга Николин, Иван.

– Капитан Мухин, Евгений. Можно Женя, – вставая, представился он.

– Будем знакомы. Остальных знаешь, товарища Губермана тоже Иваном звать, тёзки мы. Как твой самолёт называется?

– «Разведчик – пятый», – повернувшись к тёмному силуэту, гордо представил его Женя. – Пассажирская модификация. В нашем случае – санитарная.

– Фанерный, поди? – с тревогой уточнила Оксана.

– Ага, да самая наилучшая фанера-то, берёзовая, класса «А», – с гордостью заявил лётчик.

– Очень хорошо. Горит, наверное, здорово, – без радости проворчала она. – А не гробанёмся мы на нём?

– Да не должны, вроде, – Мухин почесал висок, снова сбив шлем на сторону.

– Ну начина-а-ается, – протянула жена.

– Да шучу я, Оксана Павловна, не робей! На таких вот машинах «челюскинцев» со льдин собирали товарищи Водопьянов с Каманиным!

– А, ну так это в корне меняет дело! – отозвалась она. Хотя голос говорил решительно обратное.

Я про спасение героических участников неудачного плавания по Севморпути знал только то, что их вызволили всех до единого, тех, кто выжил после того, как пароход раздавили льдины. И что командовал там Шмидт, сыновьями которого представлялись Паниковский и Балаганов. Или там был какой-то другой Шмидт?

– Ладно, шутки в сторону, – решительно заявил Мухин. – Домчим в лучшем виде туда и обратно. Если там не…

– Товарищ Мухин! – настойчиво перебил его Васин.

– Молчу-молчу, – поднял руки лётчик. – Задание насквозь секретное, куда, зачем и за кем – не знаю, конверт приказано вскрыть после.

– После чего? – напряжённо уточнила Окся.

– Это как пойдёт. Если штатно – то после прохождения нужной точки маршрута. Который тоже сплошь секретный.

– Ладно, по дороге узнаем, – кивнул я. – Грузим манатки. Товарищи…

Но попросить о помощи не успел – Васин с Паньковым уже сами несли наши узлы в сторону тёмного силуэта.

Молча, слаженно, но как-то траурно, что ли. То ли ветерок на пустыре такие мысли навевал, то ли холод осенний, то ли война…

– Есть сигнал! – долетел оттуда, из темноты, ещё чей-то голос.

– Ну вот и пора нам, товарищи военные врачи, – лицо Жени стало жёстким. – Прошу на борт.

– Велено дождаться машину! – добавил тот же неизвестный из мрака. Радист, наверное.

– Какую ещё? – крикнул туда Мухин.

– Чекисты мчат с Тамбова. Видать, забыли чего…

– Ага. Пакет с заданием. Приземлиться в Берлине и залечить Гитлера вместе со всей его шайкой до смерти, мать-то их, – буркнула Оксана. Захрюкал Губерман. А я смотрел на прыгавшее справа вдали пятно света, говорившее о том, что радист, или кто он там, был прав.

Машина подлетела ещё ближе, такая же, на которой мы сюда и прискакали. «Приехали» – как-то не подходило к манере вождения Панькова или того, кто вёл эту, стиль езды у них был совершенно одинаковый, как и служебный транспорт. С заднего сиденья вышел Андрей Ильич и быстро, вообще не по-стариковски, зашагал ко мне.

– Николина, Губерман – в самолёт. Подать автостартер. Заводи машину, Женя, – на ходу скомандовал Дед. И вокруг меня сразу стало пусто.

– Ваня, смотри, – было видно, что он устал, притом смертельно, и очень давно. – Пакет с инструкциями – у пилотов. Выдадут, когда будете рядом. Ваша задача: спасти жизнь одного командира. Это по инструкции. Тебе задание личное.

Стало холоднее. И не от того, что усилился ветер – он, кажется, наоборот вовсе стих, замер и онемел.

– Если фигуранта спасти не получится – противнику он достаться не должен. Любой ценой. Ты понял меня?

Когда в глаза смотрит воплощённая государственная безопасность, чекист старой школы, шутки на ум не идут вовсе, и иначе отвечать не выходит.

– Вас понял, Андрей Ильич. В случае угрозы попадания фигуранта к врагу – приму меры, – кивнул я.

– Добро. С Богом, – от неожиданного пожелания старого майора я вздрогнул. Или от того, что перед контуром самолёта взревел мотор грузовика, и фары осветили странную конструкцию, вроде трубы, что торчала над его кабиной и была нацелена точно в нос нашего «Разведчика пятого санитарного».

– И вот ещё, – товарищ Дед полез за пазуху.

Мыслей о том, что он оттуда достанет, было ровно три. Или пистолет, из которого нужно будет «не допустить попадание одного командира в руки врага», или пакет со взрывчаткой, который не позволит попасть в те же самые плохие руки никому из экипажа и пассажиров, или конверт с дополнительными вводными с указанным временем, в какое его надлежит раскрыть.

Но ни один из вариантов не сработал. На ладони Андрея Ильича оказалась небольшая коробочка, обтянутая кожзамом. По его кивку я открыл её. Там, на ложементе из алого бархата, в прорезях были два кольца, широких, толстых, золотых.

– Совет да любовь вам, – он положил закрытый футляр мне на ладонь. – Извини, что так вышло со свадьбой-то.

– Служу Советскому Союзу, – ответил я.

– Молодец. Вернитесь живыми!

Последняя фраза прозвучала строго, командно, привычно.

Ни у него, ни у меня уверенности в том, что этот приказ удастся выполнить, не было.

Глава 18
Лесными тропами

После нашего недавнего яркого знакомства на лётном поле Мухина как подменили. Возле своего самолёта он, кажется, чувствовал себя увереннее, чем на всей остальной земле. Капитан ВВС стал куда больше похож на красного командира-героя, лётчика-аса, опытного, собранного, жёсткого, а не на то трепло с неуместными шутками, каким показался сперва. Я видел такое и раньше: люди, прошедшие огонь и воду, часто носили «вне службы» маски – кто шутовские-клоунские, кто угрюмые. Но в небе, в своей второй родной стихии, сбрасывали их, как ненужный балласт.

– Мы на таких над Гвадалахарой летали, – говорил он, пока шла подготовка к запуску двигателя. – В эскадрилье майора Гусева. Ох, и причесали там франкистов, итальяшек, португалов. И фашистам тоже досталось, будь здоров.

В это время грузовик, завывая, подъехал почти вплотную к самолёту. В кузове у него стояла какая-то махина, от которой тянулась хреновина, похожая на пушку. Вернее, на длинную трубу с каким-то расширением на конце. Его-то и засовывали сейчас в нос нашему «санитарному разведчику», и руководил этими действиями тот самый обладатель голоса из темноты, который сообщил о сигнале и приближении Березина.

– Саня Акуленко, лётнаб мой, мировой парень, – дистанционно представил его Женя.

При этом «мировой парень» использовал такие слова и выражения, что стоявшая у крыла Оксана только восхищённо покачивала головой в такт.

– Сейчас запустят – и полетим, – непонятно сказал Мухин.

А потом стало понятно. Хреновина в кузове завелась. Сперва раздался треск, потом гул, потом лязг цепного привода, и наконец лопасти пропеллера начали раскручиваться. Сперва медленно, будто через силу, потом всё быстрее и быстрее, сливаясь в серебристый круг. Шум давил на уши, проникал, казалось, прямо в кости, отдаваясь в зубах и в позвоночнике.

– По коням! – проорал Женя.

И мы полезли грузиться.

С Саней только за руку поздоровались, и то после того, как грузовик с трубой «отстыковался» от самолёта и отъехал на безопасное расстояние. Гул стоял серьёзный – вообще не до разговоров было. Уже внутри фюзеляжа лётный наблюдатель, оказавшийся крепышом с вечно прищуренным правым глазом, выдал нам кожаные шлемы. Пальцем показал, как пользоваться шлемофонами и куда подключаться. В этих касках, подбитых овчиной, стало полегче – шум уже не так давил на мозги, а переговорное устройство, хоть и хрипело немилосердно, позволяло слышать друг друга.

– Помчали, родные! – раздался в наушниках хриплый голос Мухина.

– Гренада, Гренада, Гренада моя! – неожиданно для себя самого «выдал в эфир» я. Или это ошалевшая от событий память Вани Николина постаралась? Впрочем, какая разница. Песня была что надо – та самая, которую пели интербригадовцы в испанскую кампанию. И, судя по тому, как оживился Женя, попал я в точку.

– Ого! Наш человек, доктор, наш! Споёмся! – прохрипело в ответ.

– А ла барикадас! А ла барикадас! – подключился лётный наблюдатель.

– Пор эль триунфо де ла Конфедерасьон! – проревел снова Мухин.

Да, эти двое явно давно летали вместе – вон, как ловко у них выходило дуэтом петь по переговорному устройству, для хорового пения решительно не пригодному. Для того чтобы запел второй, нужно было, чтобы отключился первый, но Саня с Женей, видимо, эту песню разучивали долго и тщательно. Получалось у них почти синхронно – с задержкой в долю секунды, отчего создавалось впечатление, будто пели не два человека, а минимум целый взвод.

Губерман кемарил или делал вид, что кемарит, напротив, держась за наши пожитки и время от времени вздрагивая всем телом. Оксана прижималась ко мне – в этом тесном, холодном, продуваемом насквозь фанерном ящике фюзеляжа мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и это было единственным, что хоть как-то согревало. Иногда она хмыкала, когда два трепача в эфире выдавали что-то уж вовсе оригинальное. Её я, конечно, не слышал – шлемофоны гасили внешние звуки, – но чувствовал всем телом. И это тоже было приятно, как и еле уловимый родной запах ландыша, который каким-то чудом пробивался сквозь вонь бензина, масла и овчины. Больше, признаться, приятного ничего не было.

За относительно короткое время мы прослушали весь, наверное, репертуар современной эстрады СССР и братской Испании. Под конец красные соколы-соловьи добрались и до частушек. Но настоящий фурор произвела Оксана. Сперва она молчала, иногда улыбаясь, а потом, когда Женя выдал что-то уж совсем неприличное, не выдержала и исполнила такой куплет, что оба лётчика на пару секунд замолчали, а потом разразились таким хохотом, что, казалось, самолёт даже завибрировал ещё сильнее.

– Женя, долго ещё лететь? – влез я в одну из недолгих, но таких долгожданных пауз, после того, как Окся выдала очередной куплет, и оба лётчика снова забросали её восхищёнными восклицаниями. Она только смущённо глянула на меня, пожав плечами, дескать, «прости, муж дорогой, нахваталась где ни попадя».

– Меньше часа осталось, Вань, – отозвался Мухин. Голос его, только что весёлый и бесшабашный, стал серьёзнее. – Но концерт придётся через минут двадцать свернуть. В тишине полетим, скучно. Даже обидно – давно так весело не летали.

– А там как? – обтекаемо уточнил я. Надеясь узнать наконец, шутил ли товарищ Дед про парашюты.

– Там сядем, вас оставим, сами отскочим. Дальше по ситуации.

– Принял. Мы постараемся побыстрее управиться, – то, что прыгать было не надо, воодушевило несказанно.

– Да хорошо бы… Жарко там, под Вязь… – он осёкся, закашлялся. – Жалко будет, говорю, если там завязнем!

В эфире повисла тишина. О чём думали товарищ капитан и товарищ лётный наблюдатель с неизвестным пока званием, я не знал. Сам же думал о том, что «Вяземский котёл» был ничуть не лучше Уманского. Из первого мы выбрались, едва не исчерпав лимит чудес, отведённых человеку. Да как бы не на несколько жизней вперёд. Под Вязьмой было жарко, Мухин не врал. Войска вермахта рвались к Москве. Чернигов, Киев и Таганрог, Брянск и Елань, Смоленск, Калуга и Калинин были захвачены врагом. Сотни тысяч красноармейцев и командиров были убиты, ранены, попали в плен. А мы, выходит, летели в самый эпицентр этого ада, туда, где окружённые части ещё держались, ещё верили в помощь, ещё надеялись на чудо. Но самолёты с асами испанской войны посылали не за каждым.

Я достал из-за пазухи коробочку и чуть толкнул плечом Оксану. Она сперва подняла глаза на меня, потом опустила их на мои руки. И опять подняла, но уже полные слёз. Мои пальцы надели маленькое, но какое-то основательное, увесистое колечко на её правый безымянный. И вложили второе, побольше, в подрагивающие ладони.

Совсем рядом оглушительно грохнуло. Самолёт мотнуло – раз, другой. Проснувшийся Губерман вцепился в какие-то верёвки по бортам, хлопая ресницами.

– Тишина в эфире! – прохрипели наушники голосом Мухина. И этот голос был совсем не таким, как минуту назад. – Мы в зоне поражения. Всем держаться крепче!

Шарахнуло ещё дважды. И ещё. Я видел закушенную губу жены. Видел белые от ужаса глаза Вани напротив. И ничего, совсем ничего не мог сделать.

Оксана вдруг вцепилась в мою руку, требовательно дёрнула, заставив разжать кулак. В её ладони всё ещё лежало кольцо, и она неожиданно спокойно, методично, будто делала перевязку, надела его на мой палец.

– Я буду с тобой! Навсегда! – кричали её глаза. Губы шевелились, но слов не было слышно за близкими разрывами. Слова «Я люблю тебя», сорвавшиеся у нас одновременно, тоже утонули в грохоте.

Самолёт резко пошёл вниз.

Тишина обрушилась внезапно. Я даже шлемофон стянул, пытаясь понять, куда пропал шум двигателя. И только по свисту ветра определил, что не оглох при обстреле. Мотор просто стих – Мухин, видимо, сбросил газ до минимума, планируя в темноте. И холодно было. Очень.

– Держаться крепче! – Оксана, видимо, продублировала команду, услышанную в наушниках, вцепившись одной рукой за меня, а второй – за лавку, подогнув ноги, будто цепляясь и ими. Я прижал её к себе, и мы замерли в ожидании удара.

Тряхнуло так, что я чуть язык не прикусил. И то только потому, что на вынужденную посадку заходил не впервые – опыт, приобретённый в прошлой жизни, заставил стиснуть челюсти и пригнуть голову. Хотя это была и не вынужденная. Трясло ещё минуту или меньше, но казалось, что прошёл целый час. А потом всё стихло.

– Выходим, родные, бегом, бегом! – голос Мухина был резким, как пулемётная очередь в тишине. – Николин, держи!

Из кабины пилота в темноту полетел пакет. Плотная бумага шлёпнулась в лужу, рядом с ней хлюпнула нога в сапоге. Я поднял голову и увидел людей. Десяток красноармейцев – небритых, грязных, с серыми лицами – облепил самолёт. Они начали разворачивать его носом в другую сторону, быстро, деловито, молча, почти цепляя хвостом низкие еловые ветки.

Мы едва успели подхватить тюки с укладками, когда самолёт, зафыркав и зарычав, поскакал в обратную сторону. Я даже не успел попрощаться с Мухиным и Саней – только увидел, как капитан, повернув голову, махнул нам рукой. А потом самолёт исчез за деревьями, и наступила относительная тишина, перемежаемая близкими звуками артобстрела.

Я развернул пакет. Бумага была сырой и холодной, чернила кое-где расплылись. «Установить контакт с капитаном Борзуновым. Оценить состояние раненого. Принять меры. О результатах он обязан доложить, используя код ниже». Лаконично. Без подписи и без лишних слов, только таблица с какими-то цифрами.

– Мне нужен капитан Борзунов! – обратился я к измождённым бойцам, которые всё ещё стояли вокруг нас, тяжело дыша после того, как вытолкали самолёт.

У троих были перевязаны руки, у двоих – головы. На нас, и особенно на Оксану, они смотрели странно: не то с подозрением, не то с сожалением.

– Следуйте за мной, – велел один из них, с грязным бинтом, пересекавшим лицо наискосок и закрывавшим левый глаз. Этим он чем-то напомнил мне Козырева перед Малыми Вербками.

Мы пробирались густым подлеском почти час. Разговоров не было – одно лишь загнанное сипение, одни тяжкие вдохи и выдохи. Я тащил две укладки, Оксана – одну, Губерман – ещё две и сумку с медикаментами. Ноги скользили по замёрзшей грязи, пот заливал глаза. Временами казалось, что мы идём по кругу – настолько однообразным был этот бесконечный ельник, но перебинтованный боец шагал уверенно.

В конце пути, когда Оксана в пятый раз споткнулась и потянула меня вниз так, что едва не упал я и сам, перед глазами показалась поляна в низинке – маленькой и сырой. Если бы я был грибком, приводящим к «окопной стопе», я именно здесь бы и жил. Но я был прикомандированным врачом, который понимал, что жить тут нельзя. Только выживать. И то недолго.