Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5
Наш паровоз

Мы сидели в кабинете главврача, но это была не ожидаемая для таких собраний морально-эмоциональная подпитка-накачка, когда всем присутствующим доносилась важность и значимость текущего момента и их роли в нём, а, скорее, что-то вроде производственного совещания в каком-нибудь закрытом конструкторском бюро.

Старики примчали, на трёх ногах на двоих, не считая костылей, ещё по-тёмному, но им пришлось ждать почти час – меня подняли раньше на экстренную. За этот почти час деды́ извелись сами и до белого каления довели невозмутимого обычно Колю – так им не терпелось «предъявить дохтуру Николину чирчёж». На листах ватмана, которые они разворачивали, как златотканые хоругви, были изображены детали и схемы, на первый взгляд ничего общего с моими почеркушками в тетрадке не имевшие. Но на второй – это были точные технические рисунки тягового и шарнирного протезов. Пантелеич, тяжело дыша, уверял, что через два дня, три от силы, «можно будет мерить, ага. Божились мужики, что сладят – дело-то какое небывалое! Да и это, слышь-ка… Старший лейтенант один пришёл к нам, прям ночью. Картинки все на фотоаппарат заснял, покивал так важно, да сказал, чтоб если вдруг чего не так пойдёт – враз тебе доложили, а ты, стал быть, ему. Сказал, что Васин его фамилие».

Теперь ватманы висели на левой от входа стене кабинета начальника госпиталя, и казалось, что товарищ Сталин с простенка между окнами смотрит задумчиво именно на них.

– Вот такие дела, товарищи, – резюмировал Покровский. – Николин продолжает выдавать рационализаторские предложения одно за другим, чекисты всемерно помогают, и дело идёт небывалыми даже для советской медицины темпами. На ноги поставлено ещё трое ампутантов, к концу дня до десятка счёт дойдёт. А если с этими шарнирами заводчане не подведут – вовсе хорошо будет.

Коллеги кивали, поглядывая на меня с улыбками, и это были не кисло-протокольные, а по-настоящему добрые и ободряющие, дружеские. И тут затрезвонил на столе телефон.

– Покровский! – сообщил в трубку начальник госпиталя.

Я придвинул ему ближе лист бумаги, Серафима – стакан с остро очиненными карандашами, один из которых он тут же подхватил и начал строчить. Судя по тому, что на третьем или четвёртом слове грифель треснул, а Николай Сергеевич хирургическим жестом молниеносно забрал у Ильиной из рук следующий, сбросив предварительно сломанный – говорили в трубке что-то очень важное.

Мы с Геной Граниным и Ваней Губерманом смотрели на него.

– Покровский принял, товарищ Ванько! Обеспечим! Отбой связи.

Он едва успел положить трубку, пробегаясь глазами по строчкам, как аппарат заголосил снова.

– Покровский! Да, знаю, из «девяносто второго» только что озаботили. Спасибо, что продублировал, Василий Кузьмич! Разгони там у себя всё, что можно, освободи площадку. Опять с колёс работать придётся. Да, сразу один под парами держать, чтоб дальше отправить раненых. Спасибо, дорогой, спасибо. Отбой связи.

Мы молчали, ожидая команды. Было ясно и без подробностей, что на станцию, где руководил Василий Кузьмич Банкин, комендант, ожидалось прибытие военно-санитарного поезда, о чём предупредил не дежурный, как обычно, а лично товарищ военврач первого ранга Ванько, Иван Аркадьевич, человек важный и суровый. Это за его подписью висел на стене кабинета приказ, где было велено обеспечить возвращение в строй не менее восьмидесяти процентов раненых.

– Коллеги, из Воронежа отбыл ВСП с тяжёлыми, – начал Покровский. – Много полостных, минно-взрывных. К ним доставили с Брянского. Приказано объявить тревогу, подготовить носилки, перевязочные и операционные…

Приказы были типовыми, каждый раз одинаковыми. Но не каждый раз звонил сам Ванько. Видимо, что-то или кто-то в этом эшелоне одинаковым не был. Сообщили ли об этом Николаю Сергеевичу, по лицу его понятно не было, но это и значения не имело.

– Сколько у нас времени? – уточнил я.

Все подняли на меня глаза. Ильина – с удивлением, вроде как: «что за вопросы, кто ж знает? От Воронежа и шесть часов идти могут, и все десять – как на путях будет». Покровский – чуть прищурившись и сведя брови, будто ему вот конкретно сейчас головной боли вполне хватало и без отдельно взятых энтузиастов от хирургии и, как недавно выяснилось, протезирования.

– Сказано – шесть часов, – ответил он, решив, наверное, что что хуже не будет.

– Мне нужно позвонить, – твёрдо сказал я. И он устало прикрыл глаза, поняв, что ошибся.

– Не удивил. Валяй, – главврач подвинул аппарат ближе ко мне. – Приказываю военврачу третьего ранга Николину обеспечить оперативную подготовку ко встрече военно-санитарного поезда. В полномочиях, кхм, не ограничиваю.

А вот он меня как раз удивил. Вот что значит опыт организационной работы: одной фразой и руки мне развязал, и язык, и полномочиями какими-то наделил, и ответственностью поделился. Да от души так.

– Васин! – отозвалась трубка. Старлей либо не отходил от неё, либо в Тамбовской госбезопасности был целый набор этих Васиных. Хотя голос, вроде, похожий. Что ж за ерунда-то лезет в голову?

– Николин, «четырёхсотый». Прошу срочного содействия!

– Слушаю.

– В течение шести часов ожидается прибытие эшелона на станцию. Необходимо срочно установить на площади у путей армейские палатки, большие. Схема размещения: две по краям, четыре – по центру, в два ряда, одна за другой, соединены проходом. Обеспечить четыре центральных палатки электрическим освещением, все шесть – отоплением. Нужна полевая кухня с двумя баками воды, рядом с центральными палатками.

– Принял. Что-то ещё? – отрывисто уточнил Васин.

– У меня всё. До прибытия раненых будут работать плотники, возможно, что-то понадобится им.

– Старшим на площадке будет товарищ Паньков, он сам найдёт вас, Иван Николаевич. Окажет содействие.

– Спасибо огромное, товарищ Васин! – искренне поблагодарил его я.

– Не за что, товарищ Николин. Служу Советскому Союзу. Отбой.

– Коль! Зину и Ненашева! – гаркнул я, повернувшись к закрытой двери, да так, что даже Ильина, сидевшая напротив, вздрогнула. За дверью раздался топот.

– Ого, – только и проговорил Покровский, потирая виски.

К тому времени, как в кабинет едва ли не на руках у Плетнёвой влетел Кондратий Степанович, передо мной уже лежал очередной листочек с чёрточками. Называть это чертежом, особенно в сравнении с той красотой, что принесли деды́ с утра, было как-то совестно.

– Меньше, чем через шесть часов, на станцию прибудет эшелон с «тяжёлыми». Обещали развернуть там оперативно палаточные операционные, – кто именно обещал, я говорить не стал, но Зина и Ненашев, судя по их лицам, и сами догадались.

– Товарищ Плетнёва. Вот здесь будет установлена полевая кухня. Твоя полянка, тебе и командовать. Кормить там никого не надо, но нужен кипяток для стерилизации инструмента и тёплая вода для подогрева физраствора и для грелок. Обеспечь. Степаныч, тебе и твоим задача важнее. Смотри.

Я подозвал остолбеневшего было в дверях деда. Зина ненавязчиво помогла ему ускориться, пихнув в спину.

– Вот тут стоят в ряд две палатки. Мне нужно, чтоб сквозь них на тросах могли двигаться носилки. Прямо по воздуху, да, чтоб один санитар толкать их мог, а не пара, и чтобы они от стола к столу перемещались. Вот так.

Стрелочками отметил направление движения.

– Тут, в левом ряду палаток, нужно две таких линии, вот тут, в правом – одна. Надо как-то придумать блоки, чтобы одновременно двигались тросы, и чтобы не заваливались носилки. Вопросы?

– Из чего? – только и спросил тот, изучая схему.

– Из всего. Хоть избу ближнюю разберите. Там будет от органов человек, обещали помочь. Поднимай своих всех, дуйте на станцию, мы скоро.

Да, наверное, с пожилым и очень уважаемым мастером следовало говорить как-то более уважительно. Но времени не было, и все, включая его самого, это прекрасно понимали.

– Добро, – выдохнул плотник и припустил к выходу натуральной рысцой. Мелкой, правда, но вполне ходкой.

– Оксан! – в том, что и она рядом, я не сомневался. И это чувство мне прямо как-то неожиданно душу грело.

– Здесь, – голос собранный, чуть запыхавшийся, наверное, как топот Зины услышала – следом рванула сразу.

– Смотри, тут в три потока будут стоять столы, по три в каждой линии. «Пироговские ряды» в чистом виде: первичная, операция и швы. Обеспечь при каждом столе по сестре и паре санитарок, инструмент, перевязочный, шовный – как обычно.

– Сделаю. А… вы где будете, на сортировке? – только и уточнила она. Видимо, чтобы знать, где самой быть.

– Я будете вот тут, – я указал пальцем на среднее звено в левом ряду. – Здесь пойдут в два потока полостные, их там, судя по всему, много. По этой линии, в соседнем ряду палаток, пойдут «руки-ноги», чтоб потоки разделить.

– Ясно, – кивнула она.

– Беги, время дорого. Скажи девчатам, чтобы у плотников там под топорами не мешались.

Оксана кивнула молча ещё раз, еле заметно мелькнули ямочки на щеках и тут же исчезли вместе с хозяйкой за дверью.

– Коллеги, – я положил листок на середину стола, – внимание. На сортировку предлагаю встать Ивану Израилевичу. По линии ранения конечностей на первичной обработке – фельдшера́, дальше, Гена, ты.

Гранин кивнул, глядя на кончик карандаша, которым я водил по картинке.

– На полостных ПХО тоже на фельдшера́х, дальше встану я, следующими – Серафима и Николай Сергеевич, с возможной подстраховкой меня. Сёстры и санитарки под началом Окс… товарища Смирновой, доставка от вагонов до палаток силами санитаров Чарного, возможно, будет подкрепление от Мальцева. Нужно оно вам, Коль?

Я опять не обернулся, и этим, судя по прыгнувшим бровям, удивил и Гену, и Ильину. Потому что Коля тут же отозвался из-за спины:

– Нужно. Там, судя по важности и срочности, никакое подкрепление лишним не будет.

– Лады, тогда на месте ещё с товарищами поговорим. Думаю, не откажут, – почесал бровь я, глядя на картинку и думая, что я мог забыть, не предусмотреть, упустить.

– Уверен, – кашлянув, кивнул молчавший всё это время Покровский. – А… откуда такая схема организации полевой работы?

Все глаза врачей снова сошлись на мне через стол. Спину аж запекло от таких же, но со стороны двери.

– А это в «Мурзилке» писали, товарищ военврач второго ранга, – раздался снова Колин голос. – В февральском выпуске.

И все взгляды мгновенно переместились на него.

– Извиняюсь, – явно смутившись, пробормотал он.

– Я гляжу, шутить-то несмешно – это заразное что-то. Нахватался у доктора, сам теперь вон начал, – фыркнула Оксана от двери. – Товарищ Покровский, сестринский и санитарный персонал отбыли на станцию, разрешите следовать за остальными?

– Разрешаю, Оксана Павловна. Да мы, думаю, все разом и двинемся, а, коллеги? – переведя тяжёлый взгляд с Чарного, ответил начальник госпиталя.

– Кровь! – едва не выкрикнул я.

– Где⁈ – три или четыре голоса отозвались тут же.

– Кровь, Оксан! Системы будут и в ВСП, но отсюда тоже прихватить бы. А крови нужно будет много, – пояснил я, поняв, что вся мысль целиком осталась только в моей собственной голове, вот потому и всполошились все.

– Света! Костакова! Вернись! – голос Оксаны звучал в такт с удаляющимся по коридору топотком. Бегом, видимо, рванула.

– Всё. Вот теперь, вроде, всё, – удовлетворённо кивнул я, продолжая смотреть на схему будущего полевого оперблока. Слева от меня точно так же кивнул Губерман, а справа – Покровский.

На площади стоял, как раньше говорили, дым коромыслом. Причём в самом прямом смысле слова: над брезентовыми пологами больших палаток торчали из каких-то блестящих жестяных квадратов трубы «буржуек». Позади центральных палаток стояли две аж полевых кухни, тоже раскочегаренных на полную. И повсюду кипела работа.

Плотники и бойцы, скинувшие шинели, таскали и обтёсывали чуть ли не на ходу какие-то брёвна, туда-сюда сновали до крайности озабоченные военные и гражданские лица. На нашу команду, прибывшую быстрым шагом, никто, кажется, и внимания не обратил. Но это, конечно, только так казалось.

– Товарищ военврач второго ранга, разрешите обратиться к товарищу военврачу третьего ранга? – от путей подбежал мужчина в шинели.

Покровский только кивнул, отступив чуть в сторону, пропуская меня вперёд.

– Товарищ Николин, на площади установлены палатки барачные, шесть штук. Доставлены и переданы завпищеблоком Плетнёвой две полевых кухни. Бригада под командованием… под началом товарища Ненашева ведёт плотницкие работы. Провода электроосвещения протянут в течение получаса. Лейтенант госбезопасности Паньков доклад окончил.

Тут, пожалуй, как пишут в книжках, надо было сказать, что на площадь опустилась тишина и все онемели. Но это так только в книжках пишут.

– Да куда ты прёшь-то его, твою в гробину мать-то⁈ Вишь, написано на ём – третья палатка! А энто пятая! – долетел от центральных брезентовых шатров злой голос Кондратия Степановича. И ещё пару ласковых следом.

– Да мне плевать! Тебе велено – воды, вот и обеспечь! Найди, роди, с бычьего конца сцеди или колодец тут вырой! – трубный рёв Зины со стороны кухонь звучал громче, и слова в следующих репликах попадались не менее, а то и более ласковые.

– Принял, товарищ Паньков, благодарю за невероятную оперативность! По движению ВСП сведения есть? – «включился» я, поняв, что всех тут не переслушать, а у меня и своих дел – выше головы.

– Нет, – поморщился лейтенант, и явно от того, что просто упустил этот момент.

– Коля, шли своих к станционным. Пусть узна́ют и тут же сообщат. Если поезд идёт быстрее – у нас меньше времени. Успеваем, вроде, но, возможно, придётся ускориться.

Чарный не стал бухтеть о том, куда ещё тут можно ускоряться, а только крикнул «Серёга!» пробегавшему мимо Мальцеву и припустил следом за ним, говоря что-то прямо на бегу.

– По воде. Товарищ Плетнёва права… в целом. Нужна автоцистерна, пара пожарных рукавов и насосы. Это железнодорожная станция, тут паровозы заливают, тут с водой проблем быть не должно, вроде? – уточнил я у лейтенанта.

– В течение получаса будет сделано, – пообещал тот. – Ещё что-то нужно?

– Нет, спасибо огромное, и так столько сделали всего, да быстро как. Уверен, что товарищ военврач второго ранга непременно отметит вашу неоценимую помощь, – я сместился чуть левее, чтобы не маячить впереди всей госпитальной бригады.

– Обязательно отмечу! Это же всем комсомольским стройкам на зависть! – тут же подключился Покровский.

– Да скажете тоже, – неожиданно смутился или сделал вид, что смутился, чекист. – Шесть палаток разбить…

– Это не шесть палаток! – строго прервал его Николай Сергеевич, махнув мне рукой, чтоб я шёл туда, откуда мне уже вовсю семафорил Ненашев. – Это – оперативное, я бы сказал молниеносное развёртывание полевого операционного блока в условиях, приближенных к боевым!

– Чего тут, Степаныч? – спросил я у запалённого, будто скаковой конь, плотника.

– Прими работу тута пока, – махнул он на ближний ряд из двух палаток, где, как я планировал, должны были оперировать ранения конечностей. – Закончили с тросами, работает всё.

– Вань, Никифоровку прошли они, час с копейками до прибытия, – отчитался примчавшийся Коля. Тоже загнанный не меньше старика.

– Добро. За час много чего успеть можно, – кивнул я, подумав внезапно о том, что скоро и сам буду так же выглядеть и дышать, когда Ненашев с его бригадой закончат свою работу, а мою только привезут. Зато сразу целый поезд. – Возьми пару своих, кто толковый и остальным расскажет, пошли за мной.

Система, похожая на фуникулёр и на верёвки для сушки белья примерно одинаково, работала. Скрипела, похрустывала, но падать или клинить не собиралась. Хотя, там особо и нечему было: два кольца из тросов проходили через всю палатку, держась на бревенчатых фермах, сколоченных, кажется, из телеграфных столбов, поверху скреплённых, вроде бы, шпалами. По крайней мере, креозотом воняло здорово.

– Гляди, сынок. Эй, милая, иди сюда, – позвал дед Оксану, стоявшую чуть поодаль, рассматривавшую раскладки на инструментальных столах. Инструмента пока не было – его варила в кипятке ведьма-Зина, переставшая наконец вопить. Видимо, дали-таки воду.

– Ложись, – велел Ненашев, и боевая военфельдшер ни слова не сказав улеглась на носилки, что стояли перед входом.

– Хватайте, орлы, – продолжил командовать старик.

Мы с Колей ухватились за ручки. Мне достались задние, и Оксана поглядывала на меня, лёжа за спиной санитарного казака, с тревогой.

– Тута, где полосы на полу, стой! Налево ставь! – было ясно, что Кондратий Степанович в своё время повоевал. Ни слова лишнего.

Мы, сделав шаг налево, установили носилки со Смирновой на опоры, сделанные как раз на нужной высоте – ни поднимать, ни опускать не потребовалось.

– Гляди: цепи с карабинами. Сперва за ручки крепим, да смотреть, чтоб намертво! Тьфу ты, накрепко, то есть! Петля цепная ручку зажала – тросики с карабинами цепляем поверху, все четыре. Тута вот рычаги, видите? Два раза каждый на себя, книзу, раз и два!

Мы проделали то, что он велел. Носилки поднялись на две ладони над опорами. Оксана ахнула, оказавшись на весу.

– Один, передний который, к следующему раненому побёг, – махнул дед Коле. – Задний который – толкай.

Я упёрся было, но карабины поехали слишком быстро, и Оксана охнула снова.

– Куда так-то⁈ – всполошился дед. – Эдак ты её сквозь весь барак выкинешь! Тихонько давай, легонько, как свою, ну-ка ещё раз!

«Как свою» получилось лучше – улыбаясь друг другу, мы двинулись к первому столу, она – лёжа, я – едва подталкивая носилки.

– Вот! Ты теперь обеими руками за ручки те же, только наверьх уже, два раза, и раз! И два! И вторую пару так же!

Я опустил, качнув рычаги, сперва свой край носилок, потом тот, где лежала голова. Так, чтобы вся товарищ Смирнова оказалась на столе для первичной хирургической обработки.

– Дальше всё то же самое, – утерев выступивший от напряжения пот, продолжил Ненашев.

– Оксан, девчат предупреди, а ты, Коль, всех санитаров: когда к столу подносят – опускать-поднимать надо разом, одновременно, – велел я.

– Чего это? – насторожился плотник. Ну да, про это я только что подумал, в первой вводной такого не было.

– А там, Кондратий Степанович, у тех, кого везут, не у всех животы целые. Задерёшь лишку ноги – кишки на голову посыплются, – честно объяснил я. Дед ахнул и сбледнул с лица. Коля и Оксана кивнули серьёзно. Они понимали, о чём я говорил.

– В остальном – шик, а не придумка! Коль, как думаешь, насколько быстрее, чем с носилками? – не обратил я внимания на то, что старый плотник, кажется, собирался перекреститься.

– Раза в три, Вань. Не в четыре ли, – отозвался Чарный.

– Ив-ив-ив… – донеслось от входа.

– Тут я, чего случилось? – выглянул я из-за Колиного плеча, узнав характерное заикание Губермана.

Тот сделал строгое лицо и ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону улицы. Если я правильно пантомиму эту понял – меня вызывало начальство.

– Бегу. Степаныч – ты волшебник! Когда такие же в соседних палатках будут?

– Полчасика дай – успеем! – заверил он.

Полчаса – это хорошо, полчаса – это нам подходит. С этой мыслью я вышел из-под брезентовых сводов на улицу, заметив, как двое мальцевских пробежали мимо со здоровенной «тарелкой» операционного светильника. Успел только подумать о том, как они будут крепить её, неподъёмную, на брезент, потом вспомнил, что там теперь телеграфные столбы внутри установлены.

А вслед за этой мыслью услышал резкие отрывистые свистки.

Военно-санитарный поезд подавал опознавательные сигналы. Значит, до его прибытия оставалось не полчаса, а всего около пятнадцати минут.

– Всем медикам занять места! Товарищ Паньков – свет срочно! Степаныч – нету полчаса, есть пятнадцать минут до прихода эшелона!

По мере того, как из моего рта вылетали слова, менялось всё вокруг. Сперва исчезли с виду все в халатах, скрываясь в палатках или отходя к путям. Полетели хриплые команды ускориться тем, что ставил столбы под провода от станции, и сразу два бревна взмыли ввысь. Из палаток для полостных операций полетел старческий мат, да такой, что даже Плетнёва выглянула из-за брезентовой стены, покачивая головой и уважительно поджав губы. Оставалось уже четырнадцать минут.

Глава 6
Он настоящий!

На станции творилось то, что Коля назвал бы форменным бардаком, а Зина, скорее всего, употребила бы термин куда покрепче. Но им было не до формулировок. Всем на площади у железнодорожных путей резко стало не до разговоров.

Со стороны это действительно выглядело впечатляюще: шесть палаток дымили трубами буржуек, коптя низкое серое небо. Вокруг них сновали люди – военные и гражданские, санитары и плотники, бойцы Мальцева и какие-то незнакомые мне железнодорожники с донельзя озабоченными лицами. В командах, то и дело звучавших над площадью, звенела сталь: каждый понимал, что времени почти не осталось.

– Готовы? – спросил я, оглядывая тех, кто замер в ожидании скорой работы в «оперблоке для полостных».

Оксана кивнула молча, поправив чуть сбитую маску о плечо. Стерильными руками тут уже никто ни за что не брался. Она давно расставила сестёр и санитарок по местам, и теперь в каждой палатке, у каждого стола, напряжённо стояли люди, ждавшие команды. Губерман стоял на сортировке, глядя, наверное, в ту сторону, откуда всё громче доносились сигнальные свистки. Гена Гранин так же, как и я здесь, оценивал готовность в правой линии палаток, куда должны были идти ранения конечностей. Покровский и Ильина, стоявшие справа от меня, на «третьем этапе», кивнули так же, как Смирнова только что.

Последние доработки по конструкциям с тросами доделывались, когда паровоз уже показался из-за поворота. Чёрный, закопчённый, сыпавший искры и выдыхавший густые белые клубы пара в холодный Тамбовский воздух, он тяжело тянул за собой длинную цепочку вагонов с красными крестами на крышах и бортах.

Состав замер, лязгнув сцепками.

– Всё, сынок, всё! Успели! – крикнул Ненашев, едва ли не пинками выгоняя в сторону заднего выхода своих.

– Работаем, – кивнул и я.

И началось.

Первые носилки подали от вагонов, кажется, ещё до того, как стих стук колёс и скрежет тормозов. Санитары поездной бригады передавали раненых нашим ребятам, бежали следом, и я видел, как они замирали на мгновение, глядя на то, что происходило дальше. Потому что такого никогда не видели. Такого никто никогда не видел.

Первые носилки им помогали крепить бойцы Мальцева и Чарного – показывали, как защёлкивать карабины, как поднимать тросы рычагами, как толкать. Но уже на третьем или четвёртом раненом поездные санитары отлично справлялись сами. Носилки взмывали вверх, на две ладони над опорами, и плыли по воздуху к первым столам, где их уже ждали фельдшера и сёстры с инструментами. Это действительно было похоже на какую-то механическую карусель, только вместо весёлых лошадок или пони с длинной чёлкой по кругу двигались носилки с окровавленными и стонавшими ранеными.

– Быстрее! – кричал кто-то. – Не задерживай!

– Осторожнее, там брюшина разорвана!

– Троса́ не путайте, мать вашу!

Я стоял меж двух «своих» столов – центральных в обеих линиях, – и ждал. Зная, что самые тяжёлые пойдут сюда, ко мне. Так и вышло.

Первым «летучие» носилки привезли молодого парня с осколочным ранением живота. Он был в сознании, но глаза его уже почти не видели от боли, а губы посинели. Оксана вспорола бинты движением, которое, наверное, оценил бы Серёга Мальцев – и из раны вываливались петли тонкой кишки, густо пересыпанные стрептоцидом.

– Промываем! – скомандовала она. – Дальше должен чистым пойти! Эфир давайте раньше!

Белова, стоявшая напротив неё, держа наготове зажимы и салфетки, передала их Марусе каким-то чуть ли не балетным движением, крутанулась вокруг и оказалась у следующих носилок, откуда доносился такой зубовный скрежет, что волосы шевелились. В руках у неё уже был флакон эфира и марля.

В это время обработанный раненый по тросам подъехал ко мне, и смотреть вокруг сделалось невозможно.

Я вскрыл брюшную полость шире, чуть щурясь от, так скажем, специфического аромата оттуда. Ясно, что полностью вычистить здесь было невозможно, и некогда, и никак. Но это было гораздо лучше, чем сразу относить таких под деревце, или куда там отправил бы их раньше Губерман с сортировки? На паллиатив, отложить, возможно, обезболив, и укрыть одеялом. Для того, чтобы потом, через некоторое время, переложить одеяло на соседнего раненого, потому что этому оно уже без надобности. Но теперь будет по-другому. И то, что Иван Израилевич направил такого сюда, показывало: он работал уже но новым правилам, нашим, моим.

Осколок прошёл через несколько петель кишки, оставив рваные края, и застрял в брыжейке. Кровотечение было умеренным, но содержимое кишечника продолжало вытекать в полость.

Я работал быстро. Очень быстро. Пальцы двигались сами, привычно, а мозг уже просчитывал следующий шаг. Извлечь осколок. Иссечь повреждённые участки. Наложить анастомозы. Промыть ещё раз полость тёплым физраствором, затем – жидким ацидофилином, чтобы подавить инфекцию. Тампонада. Дренаж. Пас направо.

– Следующий! – крикнул я, не оборачиваясь.

Уже слыша, как за моей спиной кто-то из мальцевских толкал под скрип брёвен и скрип зубов на соседний стол новые носилки. Я развернулся куда менее грациозно, чем Белова, которая оказалась напротив, за раненым, и едва не отпрянула. Наверное, быстро у меня получилось, как на секции: порхай, как бабочка, жаль, как пчела. Но эта мысль пролетела где-то очень далеко на фоне, перекрытая другими: она передала эфир фельдшерской бригаде. Про анестезию надо будет получше подумать, но потом. Пока – осколочное ранение грудной клетки, гемопневмоторакс. Осколок снаряда вошёл в четвёртое межреберье и разворотил верхнюю долю лёгкого, а заодно сломал два ребра, отломки которых теперь торчали в ране, как окровавленные клыки. Какие-то части которых извлекли и выбросили в тазы на предыдущем этапе очистки раневого канала.

– Рёберные кусачки, – бросил я, и они прыгнули мне в руку сами.

– Распатор? – негромко спросила она.

– Не нужен. Тут костей почти не осталось, убираем. И верхнюю долю тоже, – ответил я сквозь зубы.

Когда выгрызаешь чужие кости, трудно говорить по-другому.

Я удалил отломки. Два ребра, четвёртое и пятое, пришлось резецировать полностью, потому что они были раздроблены почти в крошку. Затем вскрыл плевру, и из раны со свистом вырвался воздух. Кровь, тёмная и густая, пошла на стол. Катя осушала рану, пока я копался в груди, держа в одной руке пулёвки, а в другой – хирургический пинцет. Кусок немецкого железа сидел глубоко, у самого корня лёгкого, и я добирался до него почти вслепую, ориентируясь только на память пальцев и редкие неровные глухие звуки, с какими один металл касался другого.

Вытянуть удалось только с третьей попытки. Я сбросил его в лоток и приступил к резекции повреждённой части лёгкого.

Скальпель, лигатуры – руки мелькали в ране, как над клавиатурой пианиста, который исполнял невероятно быструю и сложную пьесу. Две бригады сестёр и санитарок едва успевали подавать инструменты и мыть мне руки, когда я разворачивался от одного стола к другому. Но держать такой темп долго было невозможно. Я чувствовал, как начинают гудеть плечи, как затекает и ноет спина, как пот заливает глаза, а от салфеток, которыми то и дело промокала его то Оксана, то Маруся, уже начинало щипать. И бесить. Но останавливаться было нельзя – на каждом столе лежал человек, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни. Люди менялись, секунды тоже, только я один продолжал крутиться меж столов, как в ринге, но не уходя нырками и уклонами от атаки сам, а спасая других, лежавших на носилках, от смертельно опасного противника. Сегодня безносая разошлась не на шутку, куда там всем Фрейзерам с Тайсонами…

Именно в этот момент в нашу палатку-операционную ворвался генерал.

Я не видел его лица и формы – только услышал командный голос, перекрывший даже шум работы, по которому и предположил звание:

– Это что за шапито⁈

Краем глаза заметил, как Коля, закреплявший очередные носилки на карабинах, обернулся к вошедшему.

– Товарищ генерал-майор, это… – начал было он.

– Молчать! – рявкнул тот. – Что это за цирк, я спрашиваю⁈ Что здесь происходит⁈

Я не обернулся. Не мог. Потому что в этот момент накладывал шов на лёгочную артерию, и малейшая неточность означала бы, что нужно будет начинать сначала, потратив время и кровь раненого, а это и так был «второй заход». Оставить его сейчас, начав докладывать шумному посетителю, означало гарантированную смерть раненого на столе. Покровский, стоявший за соседним, тоже не отреагировал – у него был свой раненый, и он тоже не стал отвлекаться. Генерал же, судя по звуку шагов, прошёл дальше, продолжая возмущаться, наращивая децибелы. Радовало только то, что ни одна из девчат на него тоже не реагировала.

– Халат, – раздался вдруг спокойный, чуть тягучий голос. – И обработать руки.

Я не видел говорившего, но услышал, как Оксана, не отрываясь от работы, отдала команду санитаркам, и те засуетились вокруг вошедшего. Халат, мытьё рук – всё это было проделано быстро и чётко. Краем глаза я заметил, что говорившему уже завязывают на затылке маску.

– Что здесь? – спросил голос, и теперь я понял, что его обладатель стоит прямо за моей спиной.

– Резекция верхней доли левого лёгкого, – ответил я, не оборачиваясь. – Проникающее осколочное. Удалены четвёртое и пятое рёбра. В данный момент – гемостаз и подготовка к наложению пневмошвов.

– Длинный, пожалуйста, – спокойно произнёс голос, обращаясь к Оксане, запрашивая длинный анатомический пинцет.

Я не услышал, конечно, а скорее почувствовал, как инструмент лёг в его ладонь. И в следующую секунду он уже стоял напротив меня, через стол, и его руки – быстрые, точные, уверенные – включились в работу. Он делал то же, что и я, но с какой-то особой, я бы сказал, академической элегантностью. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый шов ложился идеально.

– Спасибо, Владислав Осипович, – проговорил я, не поднимая глаз от раны.

Он чуть приподнял брови – я заметил это краем глаза, потому что смотрел на его руки, а не на лицо.

– Мы знакомы, коллега? – спросил он, но при этом тоже ни на секунду не отвлёкся от работы.

– Наверное, можно сказать и так, – то, что я улыбался под маской, поняли, наверное, только Окся с Катей. Оксана – потому что знала меня. Белова – потому что видела, как чуть дрогнули мои веки. И, кажется, даже их руки стали порхать быстрее с приходом такого недостающего на этом участке доктора. Хотя быстрее было, конечно, некуда.

Генерал всё ещё стоял в палатке. Он совершенно точно не ожидал того, что его явление произведёт такой неожиданно слабый эффект. Привык, что перед ним вытягиваются в струну и докладывают по форме, и исключительно самые старшие по званию. А тут – какой-то сержант, какие-то врачи в халатах, по которым звание не определялось, и это тоже злило. А ещё тот молчаливый, что к отправке из Воронежа прибыл в сопровождении двух бригад медиков, которые слушались его даже без слов. Его звания, кстати, тоже никто не озвучил, и сам он не доложился по форме, сразу встав к столу и начав ковыряться в раненых. И тут, едва прибыли, спрыгнул, бегом примчался сюда, выпросил халат и встал к столу, так и не представившись. Так, будто только его тут только и дожидались, да как родного прям, вон, улыбаться даже начали. Это, видимо, и взбесило генерала окончательно.