Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20
Только снится

Лесная улица города Тамбова хохотала. Над домами вставало медленно, будто нехотя, блёклое осеннее Солнце. Вот уже как шесть с половиной часов шёл ноябрь, последний осенний месяц первого года войны.

А я смотрел на них, на живых и здоровых, смеявшихся до слёз над беседой Жени и Зины. И думал о том, что унёс «пятый сантарный разведчик» пятерых, принёс шестерых, но это был случай, когда простая математика не работала. Даже высшая, наверное, не справилась бы. Потому что слишком уж острым, слишком личным выходило это странное неравенство. Плюс два раненых для «четырёхсотого». Минус один Ваня Губерман.

Рычание мотора и надрывные гудки клаксона подсказали, что от железнодорожной станции по Товарной улице к нам кто-то очень спешил. То, как быстро поменяли расстановку ребята Мальцева и он сам, подсказало, что они были не в курсе того, кто именно. Но зато были готовы встретить кого угодно во всеоружии – у каждого в руках появился ППД-40. А я до этой поры и не обращал внимания, что ремни через плечо были у каждого, значит, и за спинами их на тех ремнях что-то должно было найтись. Вот и нашлось.

Чёрная Эмка вылетела, уйдя в занос, из-за угла, свернув на приличной скорости с Петропавловской на Лесную. Судя по лицу водителя, он многое ожидал тут увидеть, но только не самолёт. Но машина, почти не замедлив движения, вышла из заноса и рванула к финишу, к нам. Остановившись красиво, как в кино, с полуоборотом, так, чтобы перекрыть улицу. Хотя «пятый разведчик» вряд ли планировал прорываться вперёд.

Открылась задняя правая дверь, и оттуда привычным уже быстрым и пружинистым шагом, едва ли не бегом, вышел товарищ Дед. С переднего пассажирского места выскочил Васин, двигаясь с ним рядом. Мальцевские опускали оружие только после того, как лично узнавали каждого.

Березин обошёл крыло, вернее, то, что от него осталось, походя кивнул нам с Оксаной, мазнул взглядом по окровавленной морде Мухина и остановился у носилок с сероглазым, которые держали два бойца. Они остановились моментально, хотя команд Андрей Ильич никаких не отдавал.

– Товарищ командарм, поздравляю с прибытием в Тамбов, – обратился к лежавшему он.

Если б носилки держал я – точно уронил бы. Но мальцевские явно были покрепче, хотя передний и обернулся через плечо, пытаясь ещё раз взглянуть на раненого, который оказался не простым. Очень не простым.

– Здорово, Андрей Ильич, – хрипло ответил тот. – Спасибо. И за поздравления, и за то, что есть, кого поздравлять. И кого благодарить. Твои орлы?

Он кивнул на замерших у борта нас с Оксаной и Зину с Женей. Лётчик, услышав слово «командарм» вытянулся, щелкнув каблуками, одёрнул своё пальто и вытаращился на начальство, моментально приняв вид парадно-строевой. И лихо-придурковатый. Товарищ Плетнёва едва не спутала ему все карты, потому что тоже встала по стойке «смирно», выпрямив спину и разведя плечи. Бедный Мухин едва глаза не вывихнул, пытаясь одновременно есть ими и начальство, и богатые природные данные завпищеблоком. Я её оперировал после того ранения, поэтому точно знал, о чём говорил.

– Мои, Филипп Афанасьевич, – кивнул Березин. – Как долетел?

– Погано, – криво ухмыльнулся сероглазый. На жёстком лице этого сурового мужика возрастом где-то к полтиннику, с крупным носом и бровями, на которых было несколько криво заросших старых рассечений, улыбка смотрелась странновато. Она его одновременно как-то и красила, и делала опаснее. – Ветер был встречный. Свинцовый, сильный. Никак не хотел отпускать фашист.

– Гостеприимные какие, – отзеркалил злую усмешку Андрей Ильич.

– И не говори. На чужой земле как у себя дома хозяйничают. Но пора и честь знать, – в глазах командарма отразилось обещание близкой смерти. Не его собственной, а вражеской.

– Верно. А как вышло у вас обоим-то вернуться? – спросил Дед.

Я в это время показывал жестами, что носилки с темноволосым, потерявшим сознание, нужно быстро нести в госпиталь. Мальцевские посмотрели на Березина. Тот кивнул, качнув ладонью – и брюнет полетел в операционную.

– Врача одного, молчаливого самого, там оставили, – ответил сероглазый. Будто нехотя. Ахнула Зина.

– Товарищ командарм, разрешите обратиться к товарищу майору госбезопасности? – я шагнул вперёд, чувствуя, как скользнули пальцы Оксаны по рукаву шинели.

– Говори, – перевёл взгляд на меня он. Я специально встал поближе, так, чтобы ему не пришлось коситься и поворачивать голову.

– Товарищ Березин. Прошу рассмотреть возможность эвакуации военврача третьего ранга Губермана. Если таковой не будет – отработать артиллерией по периметру квадрата, коридором, чтобы дать им возможность выйти самим. От точки посадки порядка пяти километров к западу. Там полсотни бойцов, среди них много раненых.

Слышно было, как скрипели, затихая, сапоги тех, кто уносил темноволосого. И зубы сероглазого. И как гулко сглотнул Мухин.

– Думаешь, мы с Андреем Ильичом друзей не теряли? И бойцов, и полусотнями, и сотнями? – со злой горечью ответил вместо Деда командарм.

– Никак нет, Филипп Афанасьевич, не думаю. Выполняю обещание, данное боевому товарищу, оставшемуся… там, – твёрдо ответил я. Не став говорить о том, что Ваня и так поменял свою жизнь на чью-то из них двоих.

– Интересный у тебя доктор, Андрей Ильич, – помолчав, заметил он.

– Если б ты только знал, насколько, – хмуро покосился на меня Дед. – Когда тебя в отдельную палату определят, расскажу. Твоё, Ваня, пожелание я принял.

– Служу Советскому Союзу! – явно «не в кассу», но решительно ответил я, делая шаг назад.

– Все б так служили… – будто себе под нос пробурчал Березин. – Так, слушай мой боевой приказ! Военврачу третьего ранга Николину доложиться о возвращении со специального задания НКВД начальнику госпиталя. Получить замечания. И отбыть с молодой женой на квартиру к едрене матери. И чтоб неделю духу вашего не было в госпитале!

Под конец он перешёл на рублено-отрывистый, привычный командный рык.

– Есть отбыть на неделю к едрене матери! – Окся вскочила, встав рядом со мной. Такой счастливой я её, кажется, с самого новоселья не видел. Которое было только вчера вечером, а казалось, что две жизни назад.

Николай Сергеевич замечаний нам выдавать не стал. Он встретил нас на крыльце, крепко, по-отцовски обнял меня, бережно и как любимую дочь – Оксану.

– Серафима взяла пневмоторакс, там всё в порядке будет. Тимофеев жив-здоров, Калинин пришёл в себя. Он пиявок боится, оказывается, – главврач проводил нас до лавочки под клёном, усадил и начал отчитываться. Вероятно, решив даже на порог госпиталя нас не пускать, чтоб мы не принялись опять самозабвенно работать. Мимо как раз проносили командарма. Он глянул мельком на нас и, кажется, улыбнулся. С противоположной стороны носилок шагал Березин, что-то негромко говоря на ухо склонившемуся к нему Васину.

– Козырев продолжает злостно нарушать режим. Ненашевские ещё троим ноги сделали за ночь, под утро принесли. Танюша уже почти может яблоко в руке удержать…

На душе теплело.

– Николай Сергеевич, возьмите, пожалуйста, – я достал из-за пазухи и протянул ему листочек. Тот, который привёз обратно вместо штатного госпитального хирурга. Прерывисто вздохнула Оксана.

– Вот оно как… – прочитав, убрал бумагу Покровский. На лице его острее проступили горькие усталые морщины, сразу состарив.

– Нельзя было иначе, – кивнул я. Вздрогнув, когда Оксана взяла меня за руку, переплетая пальцы. Её ладонь была тёплой.

– Ясно. Война, – он глубоко вздохнул, задержав дыхание, будто заталкивая внутрь рвавшиеся ругательства или стон. – Всё, Николины, шуруйте домой, не задерживаю вас! И чтоб неделю вас тут не видел!

– Есть шуровать домой, товарищ военврач второго ранга! – подскочила жена, потянув за собой и меня.

Мы пожали руки и разошлись. Он, чуть ссутулившись, пошёл обратно, руководить «четырёхсотым». Мы – домой. Но не дошли.

– Иван Николаич! Карета подана! – возле Эмки за воротами стоял Васин.

– Да тут идти-то? – удивился я.

– Приказ имею, – весомо пояснил старший лейтенант госбезопасности.

Мы спорить не стали. Я открыл заднюю дверцу, помогая устроиться жене, обошёл машину и уселся сам. Вспоминая, как две жизни назад мы влетали в такую же, если не в эту же самую машину с разбегу. Втроём. Тогда ещё втроём.

– Там между вами, товарищи Николины, папочка лежит, – усевшись на переднее пассажирское, сказал Васин.– Распишитесь, где галочки. Трогай потихоньку, Саш.

Сашей оказался лейтенант Паньков.

– А вас как зовут, товарищ Васин? А то как-то всё… – развести руками в тесноте заднего сиденья особо не получилось.

– Василием. И на «ты» лучше, – разрешил он. – Василий Васильич Васин я. У нас в роду всех старших Ванями зовут, потом идут Васи, Пети, Саши, Лёши. Прабабка-покойница, говорят, до Серёжи даже добралась.

Неожиданно. Госбезопасность с человеческим лицом?

В папке вполне ожидаемо были расписки об ответственности за разглашение военных тайн. Окся смотрела на перьевую авторучку.

– Чего замерла-то, Оксь? – спросил я жену. – Она так же пишет, как перо, там внутри чернила есть.

– Да знаю я, – поморщилась она.

– А чего тогда?

– Забыла, как расписывалась в тот раз, у Покровского… Не запомнила, – как-то виновато пояснила стальная Оксана Пална.

– Вась, если она просто фамилию напишет – примите? – спросил я у старлея.

– Да пусть хоть крестик ставит, – отмахнулся он.

– Хватит, наставили уже, – вздохнула она. И вывела изящно: «Николина О. П.».

– Авторучку себе оставьте, – щедро разрешил Васин, принимая папку с расписками. – Дома потренируетесь подписи ставить. Фамилия-то новая, понятное дело.

– Мы найдём, чем дома заняться, товарищ старший лейтенант госбезопасности, – всегдашним язвительным тоном отозвалась она, ёрзнув по дивану ближе ко мне и положив на плечо голову.

Вася закашлялся, Саша одобрительно хмыкнул.

– Это… Ну да, учить вас, что ли, – быстро собрался обратно чекист. – Инструктаж тогда. Устный.

Это он добавил, когда Окся спешно вытащила ручку и приняла вид примерной школьницы.

– Дом по периметру под охраной и наблюдением. Выходить на улицу лишний раз не рекомендуется. Хотя, вы, наверное… кхм. Да… Продукты на кухне, уголь для колонки в ящике. Холодильник поставили…

– Холодильник⁈ – она аж в руку мне вцепилась.

– Ага, ХТЗ, сто двадцать литров, новая модель, Харьковский тракторный выпускал до войны, – пояснил он. – По любому вопросу звоните мне, номер прежний. Телефонный аппарат тоже работает, вчера провели.

Оксана смотрела на меня так, как в этом времени смотрели, пожалуй, только на самое высокое руководство страны. Наверное, завидный я жених получался: на отдельной жилплощади, с холодильником и телефоном, персональными. А ещё с повышенным вниманием со стороны НКВД, но у всех, как говорится, свои недостатки.

– Держите ключи. Это от верхнего замка́, это от нижнего, – показал Васин колечко с четырьмя ключами. А я подумал о том, сколько их было всего, и у кого находились остальные. У него-то самого́ – наверняка. – Там лично от меня в холодильнике презент. Это… совет да любовь!

– Спасибо! – хором, как октябрята, ответили мы. Жена продолжала сидеть с круглыми глазами. Я – привычно хмуро.

– Пойдём, Оксь. Отпуск сам себя не отдохнёт, – вернул я её с небес на землю. – Мы постараемся вас по пустякам не отвлекать. Спасибо ещё раз, мужики. И что подвезли – тоже. После полётов с Мухиным ноги что-то не особо ходят.

Мы пожали руки, Саша с Васей понимающе покачали головами, поджав губы. То, во что превратил Сталинский сокол Женя красивый и, главное, целый самолёт, помнили все.

Машина отбыла вдоль Интернациональной. Мы стояли у подъезда, держась за руки. В левой у меня была связка ключей, в правой – жена. Глянул на часы, звякнув ключами. Половина седьмого утра. Видимо, встали-таки часы при приземлении, тогда то же самое время показывали. Или раньше встали, в небе, когда безносая хохотала, швыряясь в нас немецким железом.

– Думаешь, прямо неделю дадут? – почему-то шёпотом спросила Оксана.

– Не думаю. Надоело думать, – отозвался я. – Пошли жильё смотреть. Заинтриговал Васин личным презентом, как думаешь, что там?

– После холодильника ничему не удивлюсь. Даже ключам от такой же Эмки, – она подняла глаза на меня и лукаво улыбнулась.

– Пешком надо ходить. Полезно это, – буркнул я, думая о том, что только вот на «чёрной Марусе» ещё за рулём по Тамбову и не катался.

– Ну пошли тогда, муж дорогой, раз полезно. С пользой будем время проводить. Для здоровья, – потянула она за рукав. Вроде и требовательно, а вроде и игриво как-то.

У двери лежал вязаный из лоскутков коврик. Уют был продуман до мелочей – эти люди вниманием к деталям всегда славились. Замки, верхний и нижний, были смазаны отменно, открылись легко и сразу. За неимением кошки или петуха, или кого там полагалось по приметам запускать в дом в первую очередь, я пропустил жену. Раздался щелчок – и в полутёмной прихожей загорелся свет, по моим меркам тусклый, но для сорок первого года вполне себе роскошь.

– Ва-а-аня-а-а… – выдохнула она. И было от чего.

Мебель в доме была. Не было ни идеи о том, как её успели сделать или хотя бы найти за такое время, а вот сама она была. И великолепная.

В кухне вокруг стола, уже нового, не того капитального гроба, что был тут в наше прошлое первое посещение-знакомство, а вполне изящного, стояли шесть стульев, тёмных, с гнутыми спинками. На подоконнике – каланхоэ и столетник. На стене – связка лука и чеснока. И портрет Владимира Ильича с мудрым прищуром. Ну, хоть не в спальне…

– Ва-а-аня-а-а! – а это прозвучало с каким-то восторгом и неверием. Я повернул голову, отводя взгляд от вождя мирового пролетариата.

В углу стояло железное чудище, больше похожее на сейф. Хромированная ручка, петли, какой-то герб в форме щита с буквами «ХТЗ». И четыре железных кривых ноги внизу. В моё время холодильники себе таких рискованных дизайнерских решений не позволяли. Но в этом времени их, кажется, вообще не было, или только штучные, импортные, поэтому жена смотрела на него так, будто это не хладоагрегат был, а лично товарищ Ленин слез с портрета на противоположной стене, сказав: «Пгивет, товагищи!». И ручкой эдак сделал, как на картинках.

– Открывай, интересно же, – попросил я.

– А как? – снова шёпотом переспросила она.

– Ручку потяни, дверь и откроется.

Внутри было аж три сетчатых полки. На одной их них лежала бутылка шампанского. Умеют чекисты удивлять.

– Найди фужеры, мать. Мы дома, – выдохнул я, садясь на стул и ставя бутылку на центр стола.

Она захлопала створками ящиков, восклицая, будто давних знакомых встречала:

– Сахар! И сода есть! И крахмал! А вермишели-то сколько, Вань!

– А фужеры? – напомнил я.

– Так в серванте, наверное? – и она выскочила из кухни.

– Ва-а-аня-а-а!!! – тут уже был не восторг, а целое торжество. Я поспешил на крик.

В серванте нашлись и фужеры, и бокалы, и рюмки, и даже чайный сервиз. Стол в гостиной вообще поражал, занимая если не половину, то треть комнаты точно. Шкафы для одежды, для книг, ещё чёрт его знает для чего вдоль стены. На них с отеческой гордостью смотрел с противоположной стены товарищ Сталин.

– Давай я хоть хлеба порежу с маслом? Было оно в холодильнике, – предложила жена, когда мы вернулись в кухню. На кривоногий сейф с гербом она по-прежнему поглядывала с восхищением.

– Неа, не надо. Держи, – я протянул ей фужер. – Поздравляю с новосельем и бракосочетанием!

– Взаимно, товарищ, – официально ответила она. – Точно кушать не хочешь?

– Точно. Потом до бутербродов доберёмся. Когда проголодаемся по-настоящему, – я чуть прищурился, глядя на то, как румянец начал покрывать любимые щёки с любимыми ямочками.

– А мы прям по-настоящему проголодаемся? – от официоза в голосе не осталось и следа. Там был живой огонь.

– Неоднократно, – уверенно кивнул я, отставляя пустой фужер.

Глава 21
Медовая неделя

Недели отпуска, конечно, не вышло. Да и вообще всё не как у людей получилось, чего уж там. Медовая неделя вместо медового месяца, первый брачный день вместо первой брачной ночи, да и тот слился в памяти в один сплошной, бесконечный, счастливый миг, который я не променял бы ни на что.

Первый раз мы проголодались где-то в районе обеда. Наверное, немногим позднее полудня, если верить внутренним часам, потому что больше никаких не было в квартире, а мои наручные так и стояли. Вернее, лежали на кухне. Не ходили, в общем. Новобрачные азартно подмели холодильник. В эмалированных лоточках, укрытых марлей, очень кстати обнаружились салаты, видимо те, что остались с новоселья и которым заботливая и домовитая Зинаида не могла позволить пропасть. Оливье – не оливье, но что-то очень похожее на него, сытное, с картошкой, морковью, яйцами и зелёным горошком, только заправленное не майонезом, а сметаной. И ещё один, бодряще-витаминный, из квашеной капусты с клюквой и яблоками. Мы съели всё до крошки, сидя на кухне в одних одеялах, накинутых на плечи, и глядя друг на друга с той беспощадной нежностью, какая бывает только после долгой разлуки. Допили шампанское.

Второй раз проголодались около пяти. Или шести – сумерки за окнами лежали плотные, почти что ночные, хотя времени, вроде бы, прошло не очень много. Ориентироваться приходилось исключительно по собственному желудку и по тому, как менялось освещение за плотными шторами светомаскировки. Сообразил на плитке жареной картошечки на сале. Сало шкворчало, стреляло раскалёнными брызгами, как недавние зенитки, и Оксана, сидевшая на стуле, поджав под себя ноги, смеялась, когда я, матерясь сквозь зубы, уворачивался от очередного залпа, как наш геройски погибший «пятый санитарный разведчик». Хотя, может, ещё восстановят? А потом мы ели – прямо со сковородки, обжигаясь, дуя на ломтики картошки, хрустя корочкой. Смотреть за тем, как молодая жена уминает за обе щеки, с шумом втягивая воздух, не успевшую остыть картошку, было неожиданно потрясающе приятно.

Третий раз проголодались к девяти. Или к одиннадцати – кто ж считал-то? Под подоконником, в том «встроенном» холодильнике, который в моём времени называли «хрущёвским», обнаружились консервы. Тушёнка с чёрным хлебом, сгущёнка – с белым, залетали на ура. Да под ароматный крепкий чай, сделанный по рецепту из бородатого анекдота: «евреи, не жалейте заварки!». А ещё там, под окном, нашлись две бутылки красного вина. Я даже не стал смотреть ажурную этикетку – просто откупорил первую и разлил по фужерам. Мы пили, заедали бутербродами, и это было самое вкусное вино в моей жизни.

– Это ж надо было нарваться на такого честного мужика, – не открывая глаз, промурлыкала Окся.

Её голова лежала на моём животе, волосы разметались по одеялу, и в отличие от неё я глаз не закрывал. Не мог налюбоваться.

Кровать нам сделали – или нашли, кто их разберёт, – великолепную. В моём времени такие называли гадким словом, здесь же их торжественно именовали супружеским ложем. И это было правильно. Потому что «автодромы» или там «скалодромы» – это про спорт, а «супружеское ложе» – про жизнь.

– А чего не так-то? – уточнил я, перебирая её волосы.

– Да нет, всё так, – она потянулась, выгнув спину. Лежать смирно, сложа руки, сразу стало заметно сложнее. – Обещал жениться – женился. Обещал, что проголодаюсь неоднократно – и тут не обманул. Обещал, что всё будет хорошо, – и это, кажется, тоже сбылось. По крайней мере, пока.

– А что, надо было обмануть? – смотреть на неё становилось невыносимо.

– Ты давай даже пробовать шутить не будешь, муж, а? – не открывая глаз, она подняла левую бровь. И стала от этого ещё красивее

– Ладно-ладно, – покладисто согласился я. – Помню. За шутки-розыгрыши ты в нашей семье будешь сама отвечать. И за дефицитные товары… включая нижнее бельё.

Я покосился на люстру. Оксана открыла глаза, проследила за моим взглядом, и её брови поползли вверх, сразу обе. Там, зацепившись за хрустальную подвеску, висел предмет дамского гардероба. Вероятно, остро дефицитный.

– А я – так, и без шуток перебьюсь. Тем более ноша-то какая на мне, – притворно вздохнул я.

– Какая ещё ноша? Я, что ли? Тяжело, неудобно лежу? – вскинулась было Оксана, приподнимаясь на локте.

– Отлично ты лежишь. Не про тебя речь.

– А про что?

– Хозяйство, – печально ответил я.

– А с ним-то что? – серые озёра её глаз смотрели на меня непонимающе.

Я с фальшивой грустью качнул головой вперёд. Лёжа на высокой подушке, проделать это было не очень удобно, но она поняла. Проследила за направлением. И уставилась туда же, куда и я.

– Ого… – выдохнула Оксана. – Да уж, хозяйство… Тяжела ноша, велика-а-а…

В её голосе явно прореза́лся вполне предметный интерес.

– Я бы сказала, «неподъёмная», но так нагло врать не обучена, – она перевела взгляд на меня, и я увидел в её глазах пляшущих чертенят.

В общем, до того, как стало светать, удалось проголодаться ещё. Несколько раз. И каждый раз находилось что-то удачное и хорошее, даже в ноябре сорок первого, посреди войны, несмотря ни на что.

Толстые стены нашего дома не пропускали ни звука – вот уж правда, умели раньше строить. Ни единого хлопка дверей, ни единого голоса или шага соседей. Тяжёлые портьеры светомаскировки были пригнаны так плотно, что позволяли включать свет в любое время суток, не опасаясь того, что на огни прилетят не ночные мотыльки, а фашистские стервятники. Даже тёплые одеяла верблюжьей шерсти, колючие, но невероятно уютные, на которых так удобно было сидеть, откинувшись на витые спинки венских стульев.

– Товарищ! Товарищ! Да, вы! – крикнул я с балкона, перегнувшись через перила.

Внизу, на лавочке у подъезда, сидел боец в шинели без петлиц.

– Да, Иван Николаевич! – отозвался он, поднимая голову. Значит, наверняка был одним из тех кто, по словам Васина, обеспечивал охрану и наблюдение.

– Подскажите, пожалуйста, который час? У меня встали, – я виновато качнул на руке подаренные Березиным часы.

Боец полез в карман, извлёк свои, круглые, на цепочке, отщёлкнул крышку и вдумчиво посмотрел на циферблат.

– Четырнадцать двадцать одна! – доложил он, наконец. И добавил, чуть подумав: – Пополудни.

Видимо, обращение к человеку, стоявшему на балконе третьего этажа в шинели, но без брюк, требовало бо́льшей конкретики и некоторого особого такта.

– Душевно вас благодарю! – кивнул я и нырнул обратно в тепло, плотно притворив балконную дверь.

– Ну что? – заинтересованно спросила Оксана.

Она лежала на животе, поперёк кровати, болтая ногами, согнутыми в коленях, как девчонка на сеновале. Подбородок лежал на сложенных ладонях, локти, упиравшиеся в сбитое в гармошку одеяло, с одной стороны, затрудняли обзор, а с другой – добавляли неожиданной интриги. Неожиданной потому, что я был уверен: никаких секретов там больше не оставалось. Но всё равно какая-то интрига была.

– Двадцать минут третьего. Двадцать две, – ответил я, с трудом отводя взгляд и выставляя на циферблате двадцать три. Привычка была такая – всегда и на любых часах ставить время на две-три минуты вперёд.

– Проспорил, проспорил! – ноги в воздухе замелькали быстрее.

Ну да, не угадал. Я думал, что сейчас полдень, она – что три часа дня. Спорили на то, кто будет мыть посуду. Третий уже раз. И каждый раз чашки, тарелки и сковородка оставались немытыми. Не потому, что мы ленились, а потому, что я ну никак не мог допустить того, чтобы молодая жена просто так простаивала над раковиной. Она же, в свою очередь, проходя мимо, напрочь сбивала мне весь прицел с домоводства.

Помыть посуду удалось, если не врали часы, в седьмом часу вечера. И даже выспаться – впервые за несколько недель. Пусть и не сразу.

Проснулся я первым. На часах была половина шестого утра. На душе – май и именины сердца. Под душой урчал от голода желудок.

Я осторожно выбрался из-под руки не проснувшейся Окси. Она что-то пробормотала и сложила ладошки под щёку. Я на цыпочках вышел из спальни, притворил дверь и отправился на кухню.

Под подоконником нашлись яйца. В настоящем, пусть и четвероногом холодильнике обнаружились пучок зелени и одинокая помидорина. Дольше всего я искал миксер. Открывал все шкафчики, перебрал содержимое ящиков, даже зачем-то заглянул под раковину – и только потом вспомнил, что никакого миксера тут нет и быть не может. А вот эта пружинная хреновина, похожая на расширяющуюся воронку-спираль, в этом времени миксером и была. «Венчик» – подсказала память Вани Николина. Ну, венчик так венчик. Вот проснётся моя подвенечная новобрачная – а тут завтрак. Хорошо же? Разве плохо?

Этому секретному рецепту меня научил один старый травматолог. Они, травматологи, кажется, вообще все не дураки были в плане вкусно и сытно покушать. Но попадались среди них и вовсе уникумы, у которых кулинария была выведена на какой-то особый уровень. Они и про историю блюда расскажут, и про методику приготовления, и сделают, и угостят, и всё это – великолепно, не меняя выражения хмуро-бледного профессионального врачебного красноглазого лица.

Помидорку нужно было пробить в блендере. Которого, понятно, тоже не было. Поэтому я растёр мелко нарезанные куски в эмалированной миске толкушкой, похожей на деревянную гранату на длинной ручке. Ну, за неимением гербовой, как говорится… Снял со сковородки румяные шкварочки, бросил зашкворчавший тут же лук, нашинкованный полукольцами. Пока он доходил до требуемого карамельного цвета – взбил этим самым венчиком яйца с помидорной массой. Получилось почти так же, как с блендером и миксером. Только без них, своими руками. Разбаловалось человечество в двадцать первом веке, разленилось.

Омлет вышел на загляденье. Пышный, румяный, с золотистой корочкой по краям, наверняка вкусный. Но пробовать без жены, конечно, не стал.

– Да тихо ты, гроб четвероногий! – в который уже раз обратился я к холодильнику.

Тот и впрямь издавал звуки, каких от бытовой техники не ожидаешь. У деда в деревне стоял старый «ЗиЛ» – так вот он себе такого не позволял, хотя и дрожал иногда, едва не подпрыгивая, и порыкивал временами, будто живой. Этот же, тракторозаводской, при работе издавал целую гамму звуков: от низкого, утробного урчания до изводящего гудения рассерженного шершня. Сразу было видно, что делали его на тракторном заводе.

За этими шумами я едва не пропустил, как приоткрылась дверь и в кухню вошла Оксана в одеяле. Волосы растрёпаны, глаза заспанные, но уже живые, любопытные.

– Собаку, разве, завести? Или попугая? – потягиваясь и зевая, спросила она.

– Зачем? – удивился я, накладывая омлет на тарелки. Хотя можно было бы и со сковородки есть – тут пока не было привычки покрывать посуду хрупким тонким антипригарным слоем, который от контакта со столовыми приборами быстро приходил в полную негодность, и нужно было покупать новую сковороду. Эти сковородки были вечными. У меня там, в будущем, была такая – ещё дедовская, лет полтораста ей было. А износу не было.

– Да чтоб ты с холодильниками не трепался вслух, – она улыбнулась. – Нет, я всё понимаю: стресс, усталость, а потом счастья неземного привалило в лице меня – тут грех не спятить. Но ты уж как-нибудь держись, товарищ военврач третьего ранга.

– Да, тут уж, на таком-то контрасте, сам бог велел повредиться рассудком, – согласился я, подавая ей вилку и подвигая ближе солонку. Я не знал пока, сколько соли она любит.

Стальная военфельдшер отделила вилкой кусочек омлета. Поднесла к глазам, придирчиво осмотрела румяную корочку снизу. Покачала головой – будто расстроилась, что придраться было не к чему, – и отправила омлет в рот. И закрыла глаза, придав лицу то самое, такое знакомое выражение блаженства, что у меня аппетит едва не пропал. Или не сменился один на другой.

– Гад ты, Николин! – проворчала она, открывая глаза и потянувшись за вторым куском.

– Сейчас-то чего? – удивился я.

– Теперь пока не научусь такое же чудо готовить – спать не смогу! Такого даже наша ёксель-моксель не умеет! А говорил, женат не был, – она подозрительно сощурилась. Точь-в-точь как Ленин на портрете. Только у Ленина прищур был мудрый, а у Оксаны – опасный.

– Не был, правда. Мужики умеют готовить. Просто некоторые притворяются, чтоб на жён со спины у плиты смотреть почаще. Только не рассказывай никому – это страшный мужской секрет!

– Не расскажу, – пообещала она. – Но рецепт ты мне продашь!

– Подарю, – улыбнулся я.

– Щедрый какой, ты глянь-ка. А чего ещё подаришь? – глаза её искрились. В них снова начинали плясать кадриль знакомые чёртики.

– Да чего хочешь, – пожал плечами я. – А то, может, это?..

Я покосился на дверь.

– Это – не обсуждается даже, – она помотала головой. – Но позже. Я и так первый раз за два дня до кухни сама дошла.

Ну да, не обманула Зина. До этого я и впрямь приносил Оксану на кухню на руках и усаживал на стул.

– Давай-ка так, муж дорогой, – она отставила пустую тарелку и потянулась за чашкой. – Я сейчас дойду до рынка, а то мы тут подмели запасы капитально. А ты найдёшь же, чем заняться без меня?

– Найду, – пообещал я. – Скучать буду безмерно, конечно же. Но придётся как-то потерпеть. Копя пролетарский запал.

Я почти вовремя исправился. Почти – потому что её левая бровь всё равно подпрыгнула. Но на этот раз без угрозы, скорее, с весёлым предостережением.

– Кто запал? И куда? – рассмеялась она.

– Придёшь – расскажу. И покажу даже, – уверенно сказал я. – Мне пока надо несколько писем написать. Для товарищей с улицы Энгельса. Так что нервного напряжения потрачу массу: по тебе скучать, этим писать…

– Ты, главное, дождись меня, родной. И никуда не уходи, не уезжай и не улетай.

– Не-не-не, – я замахал руками. – Летать я вообще больше никогда не буду. У меня «синдром Мухина» теперь: я как самолёт вижу – сразу помирать начинаю. Так что максимум – до рынка. И то пешком.

– Вот и славно, – она встала, поцеловала меня в лоб и ушла одеваться.

А я принялся за посуду.

Через несколько минут после того, как за Оксаной закрылась входная дверь, а я перемыл тарелки и разложил на столе в гостиной бумагу, перо и чернильницу, готовясь наконец-то написать те самые письма, о которых говорил жене, раздался звонок.

Повезло, что я ещё не успел макнуть ручку в чернильницу – точно бы клякс наставил. Звук был резким, пронзительным, совершенно неожиданным в тишине пустой квартиры. Подумав, пошёл обратно к двери. Звонило тут всё примерно одинаково, что телефоны, что школьные звонки, что дверные, что трамвайные, наверное, но звук шёл из прихожей. На пороге обнаружился Березин.

– Здравствуй, Ваня. Пустишь? – спросил он.

По голосу и виду было ясно, что товарищ Дед был не в лучшей форме и не в лучшем настроении, но по-прежнему смертельно опасен.

– Здравствуйте, Андрей Ильич, конечно, проходите, – я отступил в сторону, резонно предположив, что не настолько тронулся, чтобы закрывать двери перед носом майора госбезопасности. – Прошу в гостиную.