Текст книги "Товарищ военврач IV (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Капитан Борзунов, Юрий, – из-за ближнего шалаша, сложенного из жердей, еловых веток и какого-то барахла, вышел, опираясь на костыль, командир в шинели без знаков различия. Лицо его, заросшее щетиной, было таким же серым, как у остальных.

– Военврач третьего ранга… – начал я, но он перебил.

– Не надо подробностей, – Борзунов махнул рукой. – За мной.

Он развернулся и, припадая на костыль, заковылял к низкой, врытой в землю землянке. Мы пошли за ним.

– Ранены четыре дня назад, – отдуваясь, негромко сказал капитан на ходу. – Оба плохие.

– Оба? – я насторожился. – У меня инструкции по одному.

– По второму никто не стал ничего передавать в открытую, – он бросил на меня быстрый взгляд. – Двое их. Пока.

И только зайдя, согнувшись, в сырую землянку, я понял, насколько он был прав. И что это «пока» могло завершиться в любую минуту.

В тесной сырой землянке, при свете четырёх коптилок, сделанных из гильз, я увидел этих двоих. Они лежали на самодельных нарах, укрытые шинелями, и лица их, одинаково покрытые грязью и кровью, переводили с минут на секунды счёт до того самого «пока». Первый, тот, что лежал ближе к выходу, был крепким, стриженым почти «под ноль». Он был без сознания, только веки чуть подрагивали, да спёкшиеся губы шевелились, шепча что-то неразборчивое. Второй, дальний, темноволосый, выглядевший помоложе, тоже лежал без движения. Его дыхание – отрывистое, частое, с бульканьем и сипением, с тем самым страшным присвистом, было слышно от самого входа.

– Кто старший по званию? – спросил я у Борзунова.

– Не важно, – коротко ответил он.

Я начал осмотр с того, кто выглядел старше, откинув шинель. Правое плечо было замотано грязными, пропитанными кровью и гноем бинтами. Когда я осторожно снял их, в нос ударил запах гниющего мяса. Слепое осколочное ранение с повреждением плечевой кости и крупных сосудов. Получено четверо суток назад. Рана нагноилась, развивалось заражение. Температура наощупь– под сорок. Бред и еле уловимый пульс. Зрачки на свет реагировали слабо. У него оказались серые глаза, цветом похожие на мои собственные.

Темноволосый был не лучше. Слепое осколочное ранение грудной клетки слева с явным повреждением лёгкого. Дыхание хриплое, кожа синюшная, пульс частит. Нарастающая дыхательная недостаточность. Реакция зрачка чуть лучше. У этого глаза были тёмно-карими.

– Работаем. Ваня, наркоз. Оксан, инструменты, – приказал я.

И мы начали.

Первым был сероглазый. После того, как Губерман сделал блокаду плечевого сплетения, я приступил к некрэктомии, иссекая омертвевшие ткани. Вскрывал гнойные затёки, уходившие глубоко под лопатку и в подмышечную область. Перевязывал повреждённую артерию – она была разорвана, и только каким-то чудом тромб, образовавшийся в первые часы после ранения, не дал ему истечь кровью. Рану оставил открытой для дренажа – зашивать сейчас было нельзя. Наложил шину на плечо, зафиксировав обломки кости.

Вторым – брюнет. Здесь было сложнее и опаснее. Гемоторакс давил на лёгкое, не давая ему расправиться. Толстой иглой для спинномозговых пункций проколол грудь. Кровь пошла сразу – тёмная, густая, с пузырьками воздуха. Откачать получилось больше литра, если визуально оценивать. Лёгкое начало расправляться – дыхание стало глубже и ровнее, с лица начала медленно уходить синева. Потом ввёл прямо в плевральную полость сульфаниламиды – единственное, что у нас было из противомикробного.

– Всё, – сказал я, разгибая спину. – Готовим к транспортировке.

– Этого вывозить не надо, – часто дыша, сказал Борзунов, кивнув на темноволосого.

Он стоял в углу у выхода почти всё время операции – молча, опершись на костыль. Держа в руке ТТ. Рука была опущена, но палец лежал на кожухе затвора. И это тоже могло быть «только пока».

– Раньше надо было говорить, – буркнул я. – Обратно зарезать я его уже не смогу, я клятву советского врача давал.

– Но самолёт…

– Там тоже люди военные, – я поднял на него взгляд. – Анекдот знаете, товарищ капитан?

Меня начинало потрясывать. Наверное, от сырого холода в землянке, который, впрочем, был даже лучше для сероглазого – на жаре сепсис развился бы быстрее, убив его до нашего прилёта. Или от того, что работа была проделана быстро и хорошо, и никто пока не умер. И это меня вполне устраивало, в отличие от намёков Борзунова.

– Ну, знаю парочку, – хмыкнул тот. И убрал пистолет в кобуру на ремне.

– А про Чапаева?

– И про него, – уже с интересом прищурился капитан.

– Про «ты же коммунист»? – уточнил я.

– А такого, кажись, не слыхал. Ну-ка, ну-ка?

Я выдержал паузу. Оксана, стоявшая рядом, чуть приподняла бровь, видимо, намекая, что шутки юмора – не самое сильное моё место.

– В разгар боя на фланге замолк пулемёт. Чапаев послал Фурманова узнать, в чём дело. Тот рванул, прямо под огнём. «В чём дело⁈» – кричит. А там Петька сидит, красный весь, потный, но грустный, и отвечает: «Так ведь патроны кончились, товарищ комиссар…»

Борзунов аж пригнулся чуть – так заинтересованно слушал. Я продолжил:

– Тогда Фурманов проникновенно так ему посмотрел в глаза и тихо, но весомо произнёс: «Ты же коммунист, Пётр!». И пулемёт застрочил вновь.

Капитан заржал так, что едва не выронил костыль. На хохот, вовсе неожиданный ни для времени, ни для ситуации, снаружи забежали ещё двое бойцов. Борзунов начал пересказывать им анекдот, всхлипывая и захлёбываясь словами, и скоро в землянке смеялись уже все.

А я повернулся к тем, кто не смеялся. И тихо, так, чтобы слышали только они, сказал:

– Ваня, добудь две пары крепких носилок. Нам, думаю, вот-вот придётся идти, а ещё вернее – бежать. Оксь, оставь только самое необходимое. Бросим тут всё. Кроме этих двоих, – я кивнул на раненых. Сероглазый дышал ровнее, жар, кажется, начинал спадать. Темноволосый просто дышал.

– Сделаю, – она сжала мою ладонь. – А как…

– Пока не знаю. Там разберёмся, – уверенно оборвал я.

Отчаянно надеясь, что не обману её на второй день семейной жизни.

Глава 19
Падаем в небо

До места высадки-посадки шли куда дольше, чем добирались до этой проклятой низины. Носилки нельзя было трясти – каждое неловкое движение причиняло раненым боль, могло стоить жизни. Приходилось идти в ногу, выбирать место для каждого шага, заранее прикидывая, куда поставить сапог, чтобы не задеть корень и не уйти по щиколотку в подмёрзшую сверху грязь. И всё равно спотыкались. И всё равно трясли. И всё равно шли – потому что другого выхода не было.

Хотя скорость, как ни странно, была даже повыше той, с которой мы пробирались сюда в первый раз. Тогда мы тащили на себе укладки и шли, как утята за мамой-уткой, за провожатым с перевязанным лицом. Теперь с нами шло больше народу, они менялись на носилках каждые десять минут, и я видел, как тяжело им это давалось. Измождённые, голодные, многие и сами раненые – но они шли и тащили.

– Спасибо, товарищ военврач, – сказал, прощаясь, Борзунов. – Блестящая работа! Честное слово, я такого ещё не видел.

– Дайте ногу вашу гляну, – предложил я. Времени до выхода наверняка оставалось мало, всем помочь не было никакой возможности, но уж до кого дотянусь…

– Не нужно, – он помотал головой. – Там сквозное, чистое и подживает уже. Я ж санитарил в Гражданскую, маленько кумекаю. Оперировать, конечно, не умею, но первичную хирургическую пулевых и осколочных могу. Война быстро учит, сами знаете.

Я только кивнул. Война быстро учит – это точно, да только очень дорого берёт за свою науку. Сколько таких вот капитанов, санитаривших ещё в Гражданскую, сейчас лежат в лесах под Вязьмой. А под Смоленском, под Киевом?

Бойцы Борзунова стояли молча, и смотрели на нас, когда мы выходили из низины. Не на своих раненых, а именно на нас, на Оксану, на меня, на Губермана. Как будто хотели запомнить. Или прощались.

Губерман тянул носилки с темноволосым. Он шёл, вглядываясь одновременно и в его лицо, бледное, но уже хотя бы не синее, и себе под ноги.

Я шёл рядом с сероглазым, отмечая про себя, что рука в шине покачивается ровно в такт шагам, не дёргается. Лицо его было по-прежнему спокойным, умиротворённым. В том, что тутошние средства анестезии – страшная штука, сомневаться не приходилось, но выбирать было не из чего.

– Товарищ военврач, – наш давешний провожатый с перевязанным лицом подошёл, тяжело ступая и хрипло дыша. – Борт должен прибыть через десять минут. Нужно занять позиции вон там.

– Принял, – кивнул я.

Мы остановились под проклятыми ёлками. Пушки где-то вдалеке продолжали стрелять глухо, размеренно, будто огромный метроном отсчитывал оставшееся нам время или кто-то бил поминальный набат. Но звук разрывов уже стал почти привычным. К такому привыкаешь быстрее, чем хотелось бы.

А вот гул винта на фоне артиллерийской канонады сразу привлёк внимание. Сперва едва слышный, далёкий, потом – громче, настойчивее.

Костры, разложенные треугольником, вспыхнули разом. Не иначе – керосину не пожалели бойцы. Пламя швыряло в чёрную мглу низкого неба искры, которые гасли на лету. Я смотрел на них и думал о том, что образ, конечно, романтический, но совершенно безрадостный. Потому что мы, как и эти искры, имели все шансы поступить точно так же. Взлететь – и погаснуть.

«Пятый санитарный разведчик» прискакал диким мустангом. Он будто брюхом прочертил по верхушкам елей, подсвеченный снизу огнями костров, и рванул к земле так, будто собирался не садиться, а врыться в неё. Шасси самолёта коснулись замёрзшей грязи, подпрыгнули, снова коснулись – и машина, подскакивая на кочках, понеслась по просёлку. Она, по-моему, даже остановиться ещё не успела, как бойцы, ждавшие под чёрными деревьями, бросились заносить хвост, разворачивая самолёт для взлёта.

– В темпе, в темпе! – сипло орал Мухин из кабины.

Мы ускорились. Вернее, попытались ускориться – бежать с носилками по замёрзшим кочкам было рискованно.

– Куда двоих⁈ – заорал Мухин, когда увидел, что мы тащим к самолёту двое носилок. Он аж привстал в кабине, насколько позволяли ремни. – Вы что там, сдурели⁈

– Летят двое! – проорал я в ответ, стараясь перекричать шум винта. – Придумай что-нибудь!

– Ты охренел, Николин⁈ – лицо Жени, подсвеченное пламенем костров, было искажено яростью. – У меня не трамвай!

– Выброси чего-нибудь! – заорал я. – Чего хочешь делай, но летят оба!

– Ты дурак, что ли⁈ – он ревел в ответ, брызгая слюной. – Крылья мне отбросить⁈ Или движок⁈ Не трожь второго! – последняя фраза была адресована бойцам, которые уже начали поднимать носилки к борту.

– Грузить обоих! – прорычал я. – Мне похрену, как ты это сделаешь, но полетят они оба!

– Да пойми ты, ну не долетим мы! – в его голосе была боль. Он больше не валял дурака, не играл.

Меня дёрнули за рукав.

Ваня Губерман, Иван Израилевич, стоял навытяжку, его лицо, и так обычно бледное, казалось почти белым, но глаза смотрели прямо и твёрдо, как на операционное поле под лампой. Он протягивал мне мятый клочок бумаги.

Я взял и развернул, уже понимая, что увижу.

«Прошу приказать мне остаться для оказания помощи раненым бойцам Красной Армии». Дата. Подпись.

Дата была вчерашняя. Может быть, написал это ещё вчера, когда мы только узнали о задании? Или он просто перепутал числа? Какая теперь разница.

Я шагнул к нему и обнял, крепко, резко, не желая отпускать. Но было надо.

– Спасибо, Ваня, – выдохнул я ему прямо в ухо.

– Б-б-будем ж-ж-жить, – откликнулся он. И, отстранившись, улыбнулся.

– Не встаёт! – отчаянно заорал кто-то от самолёта. – Что делать-то, доктор⁈ Двоих никак не уложить тута!

– Валетом укладывай! – крикнул я. – Сейчас помогу!

– Держись, Вань! Если у нас выйдет добраться – постараюсь прислать кого-нибудь!

Он улыбнулся опять. Одновременно светло и открыто, и понимающе. Так, будто знал, что никто за ним не прилетит. Но не боялся этого.

Мне было больно так, как бывает, когда теряешь близких. Но надо было работать. Я хлопнул его по плечу, будто разрывая нить между нами, прощаясь, и развернулся.

Вскарабкался на крыло, заглянул внутрь.

– Валетом клади, спина к спине. Того, с плечом, на левый бок, второго – на правый. Ремнями друг к другу крепи их. Повязки не трогать!

Бойцы задвигались гораздо осмысленнее, перекладывая раненых осторожно, но быстро, понимая, что каждая секунда была дорога́. Сероглазый застонал – первый раз за всё это время. Темноволосый открыл глаза, обвёл бойцов мутным взглядом и снова опустил веки.

– Оксан!

Я покрутил головой и увидел её. Моя жена, моя молодая, стальная, героическая военфельдшер, обнимала Ваню за плечи и что-то шептала ему на ухо. Он слушал, чуть склонив голову, и улыбался. Той самой светлой улыбкой, как с иконы. Или как с фотографии над чёрной ленточкой.

– Окся! Пора! – голос не подвёл чудом. Наверное, потому что нельзя рычать и плакать одновременно.

Моя молодая жена поцеловала его в серые, тонкие губы. И рванулась к самолёту. В слезах.

Мотор взревел. Самолёт дрогнул и начал разбег. Разбитый просёлок понёсся, ускоряясь, под нами – кочки, лужи, ёлки, костры. А потом мы оторвались от земли. И гул мотора, и свист ветра, и хриплое пение Мухина и Акуленко в шлемофоне – «А ла баррикадас! А ла баррикадас! Пор эль триунфо де ла Конфедерасьон!» – слились в один сплошной, невыносимый шум. Я, конечно, не слышал их – переговорное устройство было отключено, – но был уверен: они орали и сейчас. Орали, хрипели, рычали, так, будто в воздух нас поднимал не «санитарный разведчик пятый», а Женя с Саней, впрягшиеся в лямку и тянувшие изо всех сил к небесам живых и раненых.

Проблемы начались почти сразу. Темноволосый закашлялся, захрипел, и я увидел, как на его губах выступила розовая пена. Пневмоторакс развивался снова, перепад давления при наборе высоты сделал своё дело – воздух опять начал скапливаться в плевральной полости, поджимая лёгкое. Оксана уже обрабатывала иглу. Я молча кивнул ей, и она, нащупав межреберье, ввела её. Воздух зашипел, выходя наружу, но мне не было слышно этого. Я просто видел, как надувались и лопались розовые пузырьки. Дыхание раненого выровнялось. Обошлось. Пока.

Машина набирала высоту тяжко, с трудом. Вибрировал тревожно фюзеляж, напряжённо гудел, выл мотор. Мухин, наверное, выжимал из него последние силы, буквально выгрызая каждый метр подъёма. Самолёт плохо слушался рулей – перегруженная машина рыскала, норовила завалиться на сторону, и каждый раз Женя выравнивал её, работая триммерами и двигателем. Его мата я тоже не слышал, но чувствовал. Дёргался самолёт, напрягалась обшивка, Оксана, сидевшая напротив, вцеплялась в лавку побелевшими пальцами.

А потом начался зенитный обстрел.

Первый разрыв шарахнул где-то справа. Самолёт качнуло, и Оксана, не удержавшись, съехала с лавки, едва не упав на раненых. Второй разрыв – слева. Третий – совсем близко, и я услышал, как что-то звонко ударило по обшивке. Осколок. Или пуля. Или чёрт знает что ещё.

На расстоянии ладони от Оксаниного сапога встопорщилось щепками отверстие. Этого звука я тоже не слышал за воем и свистом, за грохотом взрывов – только увидел, как пуля или осколок пропороли днище. О том, что этот осколок мог оторвать пальцы, раздробить пяточную кость или порвать ахилл, как-то само собой подумалось. Профессиональная деформация: видишь дыру в полу, а думаешь о том, какие травмы получил бы не самолёт, а человек, попади железо в него. И что ты стал бы делать в этом случае, если раненых стало бы на одного больше. Или на двух.

Жена как-то неуловимо пожала плечами. И переставила сапог, закрывая дыру в полу. Наверное, чтобы не дуло. Через некоторое время точно так же вылетело что-то рядом с моей ногой, и я так же просто переставил ступню, закрывая отверстие. Оксана, увидев это, улыбнулась краешком бледных губ. Мы сидели друг напротив друга, разделённые двумя ранеными, затыкая ближние дыры в обшивке, до которых могли дотянуться, не вставая с лавок, чтобы не нарушать развесовки вывшего от напряжения самолёта. Бинты, салфетки, носовой платок – всё, что попадалось под руку. Казалось, что так можно сохранить аэродинамику, что так больше шансов долететь. О том, что это только казалось, думать было страшно. Из оставшихся дыр свистел ледяной воздух – пронзительный, режущий. Раненых укрыли тремя одеялами. Самим мёрзнуть почему-то не получалось. Когда смерть носит на ручках – не зябнешь.

Где-то на подлёте к Тамбову, когда линия фронта осталась позади и зенитный огонь стих, отказал один из цилиндров двигателя. Я понял это по тому, как изменился звук – ровный гул вдруг превратился в прерывистый, захлёбывающийся рёв, а потом и вовсе стих. Самолёт начал терять высоту.

– Почему так тихо? – крикнул я в ларингофон. В ушах всё ещё звенело от канонады, и тишина казалась оглушительной.

– Горючка кончилась, Ваня, – с невозможным, прямо-таки противоестественным спокойствием ответил Мухин. – Не ори, тебя и так прекрасно слышно.

– Далеко до Тамбова? – только и спросил я.

– Это как считать, – философски отозвался Саня. – Вниз и по прямой примерно одинаково, не особо далеко. Но можем и всю оставшуюся жизнь лететь. Минут пять. Может, семь.

– Полста-пятый – земле, полста-пятый – земле! Говорит капитан Мухин! Подхожу к Тамбову с северо-северо-запада! Стрелять не надо – сам упаду!

Оксана сглотнула. Глаза её были широко раскрыты, но слёз в них уже не было – только сосредоточенность, как перед сложной операцией или перед боем. Только вот от нас с ней тут по-прежнему ничего не зависело.

– Так, доктора летучие! – Голос Мухина в наушниках был злым и глухим. – Садиться будем жёстко. Очень жёстко. Как скажу – держитесь, чем хотите и за что хотите. Если повезёт – в открытых гробах понесут на погост.

Надо же, а я думал, это у нас, хирургов, юмор чёрный.

– Приготовились! – скомандовал я, хватая Оксану за плечи.

Мы повалились на раненых, прижимая их к носилкам своим весом. Если повезёт – перелом сероглазому я соберу потом снова. Если и меня самого кто-то соберёт.

Мы были совсем рядом с городом, но до аэродрома не дотягивали – это я понял по тому, как переговаривались Мухин с Акуленко. Они высматривали внизу хоть что-то, условно пригодное для посадки. И, видимо, нашли.

– Держитесь! – заорал Женя.

И самолёт пошёл вниз.

Он сажал машину прямо на мостовую. Между домами, палисадниками, между фонарными столбами и газетными тумбами. Практически в полной темноте, потому что едва заметную зарницу слева по борту можно был не считать. Но ночные полёты, что в Испании, что тут, над Родиной, были советским асам не в новинку. Или в них было столько адреналина, что он уже позволял видеть в темноте.

Удар. Стойки шасси подломились – я услышал хруст и скрежет. Самолёт развернуло, занесло боком, и он задел крылом угол здания – оттуда, снаружи, донёсся отчаянный треск ломающихся дерева и фанеры. В шлемофоне звучало «Ойся ты ойся, ты меня не бойся», сменившееся после того, как хрустнули стойки, сплошным матом.

Трясло. Тащило. Волокло. А потом всё стихло.

Я вывалился через борт, принимая Оксану. Мы привалились спинами к фанерному корпусу. На том, что осталось от «санитарного разведчика», кажется, живого места не было. И мы сползли по нему вниз, цепляя и ломая щепки шинелями, потому что ноги не держали ни её, ни меня.

– Я в гробу видал с тобой летать, Николин, – раздалось сверху.

Женя стоял на обломке крыла, пытаясь вытянуть из кабины Саню. У того не двигалась правая рука. Лица у обоих были поморожены и в крови, целых стёкол на колпаках почти не осталось.

– Та же хренотень, Мухин. В другой раз один лети. Как тебе вообще самолёты доверяют? – пересохшим горлом еле выговорил я, заставляя себя встать и помочь. Отмечая как-то отстранённо, что от госпиталя к нам бежали бойцы Мальцева. Рты их были раскрыты, но звуков я почему-то не слышал, будто навалилась какая-то выборочная глухота. До родного «четырёхсотого» оставалось метров двести. Женя уронил нас почти во двор.

– А я-то ещё, дура, думала – почему этот «разведчик» пятый? – донёсся голос Оксаны. В нём слышна была привычная скандальность, и от этого хотелось петь и кричать. – Он первые-то четыре штуки, мать его, угробил наверняка! Сокол хренов!

Смеялся Мухин. Смеялся я. Даже Акуленко, у которого была сломана правая рука и по пальцам струилась кровь, тоже смеялся.

– Вы чего тут? – Чарный поднырнул мне под руку, принимая лётнаба.

– Мы с неба свалились, – еле переводя дух, отозвался я, вспомнив старый мультфильм про муравьишку. – А ты тут откуда, новосёл?

– А хрена ли дома-то делать? Скучно, – пожал плечами Коля. Почти справляясь с прыгавшими губами. – Сядь, тебя, вон, ветром валяет. Сидя командуй.

– Двое на борту, лысого в перевязочную, брюнета в операционную, – да, командовать было значительно проще, чем кантовать. Тем более сидя.

– Помогаем, мужики! – о, и Серёга тут как тут!

– Уйди с дороги, пришибу, ёксель-моксель! – донеслось почти сразу. – Живы? Живые хоть они⁈

– Да не ори ты бога ради, хлеборезка! И так в башке всё гудит, тут ты ещё, – у Оксаны лились слёзы и дрожали губы, но она улыбалась.

– Нечему у тебя там гудеть, дурилка ты картонная! – Зина была бледной, волосы растрёпаны. Она упала на землю рядом с подругой, ощупывая её судорожно. – Где болит? Где рана?

– В сердце, мать, в сердце! Вон тот гад, вредитель, чёрт красивый, ранил меня смертельно. Николин его фамилия, – сквозь слёзы ответила Окся. Продолжая улыбаться.

– Ну так и твоя же теперь тоже! Иль ты всю башку отморозила в облаках там? Ма-а-ать моя, да ты ж ледяная вся! На-ка, глотни! И ты Вань, тоже не стой, на-ка, давай-давай!

Фляжка оказалась перед носом, дохнув спиртным и травяным духом. С первого глотка стало теплее. Или теплее стало раньше, когда смерть в который раз разжала костлявые пальцы?

– Вот это феми́на! – восхищённо протянул Женя.

Акуленко уже несли к госпиталю, пилот стоял возле побитого самолёта в одиночестве, но вид имел лихой, боевой и гордый сверх всякой меры. И на то, что лицо у него было всё в крови, а в скуле глубоко сидели два осколка от колпака кабины, внимания не обращал.

– Познакомишь, Вань? – попросил он. Даже вежливо, кажется.

– Легко. Это – героическая Зинаида Ивановна Плетнёва, завпищеблоком «четырёхсотого» госпиталя. А это – не менее героический лётчик-ас, Сталинский сокол, капитан Мухин Евгений… по батюшке как тебя, Жень?

– По матушке бы его надо, а не по батюшке, – фыркнула Оксана, не удержавшись.

– А ты чего, раздачу проспал что ли, герой летучий? – подняла бровь Зина.

– Какую? – он, кажется, даже растерялся.

– Фамилий приличных! Коршунов там, Ястребов, ну хоть бы Дятлов на худой конец. Чего ты Мухин-то? – подбоченилась Плетнёва. Хохотать начинали все, фыркал даже сероглазый, которого как раз вытянули на воздух.

– Про худой конец – это тебе, товарищ Зинаида, в жизни не везло просто, – опомнился капитан и попёр в атаку. В заляпанном кровью реглане, на кривых ногах и ростом не на две ли головы ниже её, он смотрелся комично и тревожно одновременно, но, кажется, вряд ли думал об этом. – И вообще, чего это за расспросы? А чарку подать? А за стол усадить⁈

– Ну, геро-о-ой, – как-то задумчиво протянула Зина, оценивающе глядя на него. Или раздевающе. – На-ка, хлебни с дороги.

Она забрала у меня фляжку, которую я так и держал в руке, и вручила Мухину, как-то удивительно вежливо и в то же время многозначительно склонив голову.

– Вот это другой разговор! Благодарствуем, – одобрил тот, приняв с поклоном посуду. Которую тут же перевернул, разинув рот, и всосал всё, что там оставалось.

– А хоро-о-ош, – глаза Зинаиды стали какими-то хищными. И она потянула из-за пазухи вторую флягу.

– Мать моя вся в саже! У неё две с собой было! Это не феми́на – это ж мечта во плоти! А хочешь, Зинаида Ивановна, я тебе настоящий парашют покажу?