Текст книги "АдвокатЪ - 2"
Автор книги: Валерий Гуров
Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
– Бумаги, вы сказали? – пролепетала Прасковья Андреевна. – Но ведь бумаги же… Сергей Аполлонович сказал, что…
Я молча извлек из внутреннего кармана папку и развязал тесемки.
– Сергей Аполлонович не всевидящее око, – сказал я. – Это нотариально заверенные копии всех бумаг по вашему делу.
Вдова дрожащими руками взяла со стола одну бумагу. Затем другую. На глаза ее снова навернулись слезы. Она посмотрела на меня.
– Но это же… Как же я… Я же даже не представляю, что говорить… – губы ее подрагивали.
– Как раз за этим я здесь, – сказал я. – Мы сможем победить!
Прасковья Андреевна снова опустила глаза к бумагам. Она перекладывала с места на место один лист за другим. Словно не веря тому, что видит, касалась кончиками пальцев четкого «С подлинным верно».
Потом снова посмотрела на меня и сглотнула.
Вытерла слезы тыльной стороной ладони, потом посмотрела на руку, словно не понимая, почему она мокрая.
– Я… Да, я согласна, Аркадий Ильич, – она всхлипнула и решительно кивнула. – Извините меня за… за малодушие. Я… пока плохо себе представляю, что нужно делать, но… Но вы правы, сдаваться нельзя!
– Понадобится перо и бумага, – сказал я, переходя на деловой тон. – Прежде всего нам с вами нужно написать прошение в суд прошение о личном ведении дела в связи с выбытием представителя. Справку из больницы о состоянии Александра Сергеевича я беру на себя, но прошение вам лучше написать своей рукой.
– А разве не нужна какая-то… доверенность? – спросила вдова.
– Никакой новой доверенности не нужно, вы и есть сторона процесса, – ответил я. – Суд обязан допустить вас, так как вы не можете остаться без защиты прав из-за физической невозможности поверенного продолжать работу.
– Но вы же… Вы же мне поможете? – дрогнувшим голосом спросила вдова.
– Несомненно! – немедленно ответил я. – Давайте начнем прямо сейчас, чтобы завтра утром вы уже могли отнести прошение в окружной суд…
– Мне так… страшно… – проговорила вдова, сцепив пальцы.
– Поверьте, это не страшнее, чем оказаться без крыши над головой, – довольно безжалостно ответил я. Но это сработало. Вдовр собралась, в глазах ее блеснула тень той самой решительности, которую я увидел в ней в тот вечер, когда принес ей попугая.
– Кроме того, вам нужно будет написать еще одну бумагу, – продолжил я. – Прошение о вызове меня свидетелем. Как помощника вашего поверенного. Впрочем, об этом можно написать и в одном прошении.
– Но вы же… Вы же еще несовершеннолетний, – нахмурилась Прасковья Андреевна. – Разве вам можно свидетельствовать в суде?
– Мне семнадцать, это значит всего лишь, что меня будут допрашивать без присяги, – ответил я. – Свидетельствовать в суде не могут «безумные и сумасшедшие». Показания несовершеннолетнего имеют меньший вес, но я не просто прохожий, я помощник вашего поверенного и хранитель бумаг, мои показания – это показания о факте обладания и тождестве копии.
– У меня просто голова кругом от этих всех сложностей… – Прасковья Андреевна на секунду закрыла лицо руками. Но потом потянулась к письменному прибору. – Диктуйте, что мне писать!
– … означенный поверенный находится в больнице в бессознательном состоянии и не может явиться в заседание, назначенное… – диктовал я и следил за тем, как рука вдовы выводит букву за буквой. Чисто по человечески я очень переживал за состояние Александра Сергеевича. Больница, которую я успел увидеть, да и вообще уровень медицины в эту эпоху оптимизма мне не внушали. Даже в том времени, из которого я прибыл, травмы такого рода частенько оказывались… гм… несовместимыми с жизнью. А сейчас, до появления антибиотиков и полноценной диагностики… Усилием воли я отогнал от себя тревожные мысли. Мое беспокойство ничего не изменит. Добиться же победы в этом деле сейчас – это дело чести. И это даже вопрос не только моей профессиональной компетенции. На кону доброе имя Александра Сергеевича. Кроме того, это только первый шаг к тому, чтобы преподнести холодным одно блюдо к столу одного присяжного поверенного, который настолько увяз в делах заезжих мошенников, что сам стал от них неотличим.
– Написали? Отлично, – кивнул я. – Теперь о том, что нам с вами нужно сделать дальше…
Я вышел от вдовы тем же черным ходом, что и пришел. Убедился, что никто за мной не следит, и направился кружным путем в сторону конторы.
«Нужно, чтобы Сергей Аполлонович ни в коем случае не заподозрил, что я все еще занимаюсь этим делом, – подумал я, снова подходя к Гостиному двору. – Он ясно дал понять, что намерен похоронить это дело, не побоявшись даже запятнать репутацию своей конторы…»
– Эй, барин! – раздался от забора голос Федьки. – Куда это вы намылились с таким озабоченным видом?
Бравая троица его соратников радостно скалилась рядом с ним.
– Здорово, Федька, – сбавляя шаг, сказал я.
– Ох и влетит вам, барин, по первое число! – заявил Федька, облизывая леденцового петушка. – Там в конторе Сергей Аполлонович такой шум до потолка подняли. Где, мол, этот бездельник? Выпороть прикажу, раз словей не понимает! Я как услышал, так сразу пятки смазал. Он на Павла Ефимовича орал, что тот, мол, ворон ловил и за вами не уследил, а Павел-то известно что после выволочки делать будет… А я мальчиком для битья не нанимался…
Я посмотрел на Федьку и его парней, и в голове начал складываться план. В кои-то веки юный возраст Аркашки сыграет мне на руку.
– Кстати, парни, – сказал я. – Задание для вас есть. Вы как, готовы к еще одной секретной миссии?
– Мы, барин, хошь сейчас ко всему готовы, – хмуро заявил Гришка.
– Ага, – подтвердил Сенька. – Из балагана нас все равно турнули…
– Из какого балагана? – спросил я.
– Того, с русалками толстомясыми! – описывая руками дуги, не очень понятно объяснил Сенька. И глаза его сально заблестели.
– Балаган братьев Шнипперсон! – выпалил Витька. – На пустыре они поставились, за соляными складами!
– Неужели не слыхали? – снова заговорил Сенька. – Там батюшка бузу поднял, сказал, что на вилы их, охальников, поднимут! И спалят дотла! Такое в Великий Пост устраивать!
– Ой, Сенька, ты ври, да не завирайся! – фыркнул Федька. – Ничего там батюшка палить не обещал, ругался просто!
– А Моня Шнипперсон отбрехивался, что, мол, у него специальное представление, «Великопостный вертеп»! И бумажкой от канцелярии ему тыкал, мол, разрешение у него есть, – сказал Гришка. – Там свинья ученая, и человек-змея, и живые картинки…
– Только за вход там дерут аж алтын! – вздохнул Федька. – Мы попытались пробраться, но нас охранник турнул, а у него рожа такая страшная, с шрамом вот эдаким вот!
Картина из их выкриков сложилась ясная. Заволжск во время поста посетило развлекательно-увеселительное заведение. И бравые мои парни страсть как желали в этот самый «вертеп» попасть. Но заработанное они уже потратили, а без денег туда не пускали.
– Договорились, балаган с меня, – усмехнулся я.
– А задание? – тут же спросил Федька.
– И задание, – кивнул я. – Одно другому не мешает. Считайте балаган премией за хорошую работу.
– Ура! – на всю улицу заорал Сенька. – Даешь балаган!
Я не стал его одергивать. Чем больше народу сейчас услышит, что мальчишки собрались в балаган, тем лучше. Было бы еще лучше, если бы кто-нибудь доложил об этом Сергею Аполлоновичу, конечно…
– Так, а сейчас успокоились, – тихо сказал я и подманил парней поближе. Мы сомкнулись голова к голове. И я продолжил. – Дело вот какое. Слыхали про лавку Семена Слепнина?
– Это который еще на прошлой ярмарке с цыганами подрался? – засмеялся Семен.
– Про то не знаю, – покачал головой я. – Но знаю, что сегодня утром вывеска сменилась на «Торговый дом Морозова». Слыхали что-то про это?
– Значит продал он лавку, – рассудительно сказал Витька Куница.
– Вот об этом мне и надо узнать, – я повернулся к Гришке. – Так, Щур, твоя задача – найди этого Семена и разузнай, как у него дела, собирается он куда-то переезжать. Если самого не найдешь, так у знакомых поспрашивай, что они слыхали. А будут спрашивать, почему интересуешься, скажи, что двугривенный ему задолжал, занести хотел. Понял?
– Ага, – кинвнул Гришка.
– Теперь ты, Витька, – я повернулся к Кунице. – Разузнай, кто вывеску ночью менял и кто ими командовал. А если спросят…
– Скажу, что денежка нужна, а я слыхал, что за ночные работы платят больше, – вместо меня продолжил Витька. – Сделаю, барин.
– Теперь ты, Сенька, – я посмотрел на Рябого, прищурившись. – Помнишь же правило – на рожон не лезть?
– Помню, – шмыгнул носом Сенька.
– Хорошо, – кивнул я. – Так вот, Сенька, твоя задача – выяснить, когда этот торговый дом открываться планирует. И каким товаром там будут торговать. А заодно, вам вместе с Виткой задание – проследить, кто в этом торговом доме крутится. Сколько человек, кто входит, кто выходит. Ясно?
– Ясно, – кивнул Сенька.
– А я? – спросил Федька.
– А с тобой мы завтра утром у колонки встретимся, я еще раз задание напомню, – усмехнулся я. – А то как бы вам балаган все из мозгов не выветрил. Всем все понятно?
Все четверо одновременно кивнули, стукнувшись макушками.
– А вот теперь айда в этот ваш балаган, – громко заявил я.
Пустырь за соляными складами преобразился. На месте давно сгоревших деревянных построек раскинулся павильон из рогожки, на стенах которого были грубо намалеваны русалки с весьма внушительными формами. Завидев их, парни взялись хихикать и подталкивать локтями друг друга. Было слышно, как шарманка играет нечто среднее между «Камаринской» и кафешантанным канканом. В воздухе пахло волглой землей, конским навозом, прогорклым маслом от факелов и приторным леденцовым чадом.
Под аркой из цветных флажков возвышался громадного роста тип с уродливым шрамом на половину лица. Одет он был в черный потертый фрак, расшитую блестками манишку и высокий косоватый цилиндр.
– За нас пятерых, – сказал я, вручив ему пятнадцать копеек.
– Вести себя чинно и благородно, – пробасил он. – На сцене скоро начнется представление «Ужасы и грехи мира»! Ежели желаете, чтобы ученая свинья предсказала вам судьбу, пожалуйте в красный шатер. А когда стемнеет, начнется главная программа!
Тот оскалился в зверской улыбке и с шутовским видом взмахнул руками. Добро пожаловать, мол.
Внутри ограды не сказать, чтобы было очень уж многолюдно, однако народ все же имелся. Мастеровые в поддевках с рожами красными, словно распаренными после бани. Подгулявшие приказчики. Солдаты из местного гарнизона. Встречались и дамы в низко надвинутых платках, так что лиц не разглядеть. Но судя по изяществу туфелек и шелковому шелесту нижних юбок, дамочки были из весьма обеспеченных семей.
– Давайте на ученую свинью посмотрим! – потянул нас в сторону красного шатра Витька.
Но в этот момент со сцены раздался истошный вопль конферансье, одетого во фрак явно с чужого плеча и рыжий парик.
– Почтеннейшая публика, прошу вашего внимания! Объявляется номер знаменитой босоножки мадемуазель Клеопатры, похищенной пиратами у персидского шаха!
– Ооооо! – и парни разом ломанулись к сцене. На которой показалась барышня лет двадцати пяти, с усталым лицом, плотно замазанным гримом и ярко подведенными глазами. Одета она была в шелковые шальвары и лиф, расшитый стеклярусом. Весьма фривольно по этим временам, прямо скажем. Скорее всего, для парней такое зрелище – верх неприличия.
Оставаться здесь на все представление я не собирался. Достаточно было и того, что я здесь появился, смогу в случае чего описать, что здесь творилось. И меня здесь видели другие люди. Сегодня мне еще нужно вернуться в Земскую больницу, чтобы узнать результат операции. И взять у идейного молодого доктора справку о том, что Александр Сергеевич не в состоянии самостоятельно явиться в суд.
Так что улизнуть из этого «вертепа» нужно будет еще в сумерках, чтобы добираться до больницы не совсем уж впотьмах. А то там дорога такая, что можно ноги переломать.
Со стороны красного шатра, где выступала ученая свинья, раздалось сначала хрюканье, а потом взрыв хохота.
Парни глазели на сцену во все глаза, временно перестав соображать. «Босоножка Клеопатра» покачивала бедрами, изображая некое подобие танца живота. Но для неискушенной заволжской публики даже это было очень смело.
Конферансье отпускал периодически свои скабрезные комментарии, подогревая народ. Один из приказчиков попытался залезть на сцену, но его приятели его оттащили, чтобы не мешал остальным.
Я оглядывался вокруг, высматривая знакомые лица.
Люди проходили сквозь пеструю арку. По одному, по двое, компаниями.
Рассыпались внутри балагана. Кто-то шел глазеть на «порочный» танец, кто-то сразу направлялся к палатке, где разливали горячительные напитки, кто-то нырял в хрюкающие сумерки красного шатра.
Павел Ефимович, в компании еще двоих щеголевато одетых приятелей, появился как раз в тот момент, когда танец Клеопатры закончился. Публика засвистела и заулюлюкала, Конферансье накинул на танцовщицу плащ, сшитый явно из тронутой молью старой театральной кулисы. А Павел наконец заметил меня.
Радостная улыбка сползла с его лица, брови грозно сошлись на переносице.
– Барин, ты видел⁈ – подскочил ко мне счастливый Федька и тут он тоже заметил Павла. – Тикаем, барин, иначе нам хана!
Вот теперь можно считать свое «алиби» сформированным. Мы с парнями бросились врассыпную. Я вилял между людьми, Павел, пыхтя и расталкивая всех локтями, мчался за мной. Попадаться ему в руки в мои планы, разумеется не входило. Я ловко увернулся, свернул в проход между двумя шатрами и оказался за сценой. Покрутил головой, прикидывя, в какую сторону лучше убегать.
И услышал тихий свист откуда-то снизу.
– Давай сюда! – высунувшись из-под сцены, мне махал тот самый парень. Помощник следователя.
От автора:
Она врач. Очнулась в XIX веке. Местная медицина опаснее болезни, но умирать она не собирается. История про разум, упрямство и желание жить.
🩺/reader/551606
Глава 14
Думал я не больше секунды, услышав топот ног Павла за спиной, нырнул под прикрытие полога. Помощник следователя снова приложил палец к губам и выглянул в щелочку. Я немедленно пристроился рядом. Павел остановился, суматошно оглядываясь. В конце концов топнул ногой, плюнул в сердцах, развернулся и направился обратно к своим дружкам.
– Митяй, – первым представился помощник следователя и протянул мне руку.
– Ты за мной следишь? – не отвечая пока на рукопожатие, спросил я.
– Да, – кивнул он, даже не попытавшись отрицать. – Хотел тебя тогда еще догнать, после конторы, но ты быстро утек.
– И зачем же? – спросил я.
Открытое лицо парня мне скорее нравилось. Но ясный взгляд и обаятельная улыбка – это еще не повод бросаться с распростертыми объятиями.
– Поговорить хотел, – ответил Митяй, все еще не опуская руку. – Я веду следствие по делу господина Полотно.
– А полномочия у тебя есть допросы вести? – усмехнулся я.
– Подловил, – он немного грустно улыбнулся в ответ. Во время всего нашего разговора я внимательно наблюдал за его лицом, насколько это было возможно в неверных отблесках ламп и факелов, бросающих причудливые тени как на самого парня, так и на деревянные укосины, на которых держалась сцена. Глаза не бегают, лицо спокойное, как у человека, совесть которого кристально чиста. Что опять же, ничего не доказывает. Знавал я жуликов, которые выглядели наивными агнцами. Но если в каждом новом человеке видеть врага, недолго и параноиком сделаться. Кроме того, учитывая контекст… Я встречал этого парня дважды – в больнице у постели бесчувственного Александра Сергеевича. И в конторе, когда тот расспрашивал Сергея Аполлоновича про тот же самого Александра Сергеевича. И на вид ему примерно как и мне. Разве что ростом повыше и в плечах пошире.
– Аркадий, – представился я и пожал руку в ответ. – Так о чем ты хотел меня спросить?
– Что за дело вы ведете с господином Полотно? – быстро спросил он, и взгляд его сразу стал цепким.
– Я не могу давать показания по сему вопросу, согласно статье 404 гражданского судопроизводства, – с легкой усмешкой ответил я. Строго говоря, на меня эта статья пока что не распространялась, но мне хотелось увидеть, как отреагирует Митяй на такой ответ.
– Это присяжных поверенных касается, – сказал он. – А тебе лет-то сколько?
– Подловил, – усмехнулся я.
– Послушай, вообще-то мне никто не поручал вести это дело, – вздохнул он. – Строго говоря, дела вообще никакого нет. Герман Петрович приказал отписаться, что, мол, несчастный случай и в архив сунуть. Неохота ему, видишь ли, возиться. Мол, только ноги зря бить. И статистику портить. А я подумал, что какой-то очень уж странный это несчастный случай. Помощник поверенного вдруг ни с того, ни с сего, за три дня до суда напивается в дыминушку и портфель свой теряет.
– А про суд откуда знаешь? – уточнил я.
– Так на канцелярии завсегда расписание заседаний висит, – Митяй махнул рукой куда-то в сторону. – Сходил да посмотрел, делов-то. Еще и доктор тот молодой масла в огонь подлил, когда кричал, что водку ему в рот уже бесчувственному заливали. Значит напал на него кто-то. И бумаги отнял. А Емельянов твой свистел, как сивый мерин насчет того, что Полотно за воротник закладывал.
– По глазам определил? – легонько поддел его я.
– Так ты же ему в это и ткнул! – воскликнул он. – А он сразу аж с лица сбледнул, когда ты про лжесвидетельство сказал. Я потому за тобой и шел тогда, думал, что ты сам со мной поговорить хочешь, а ты утек! Так что это за дело такое?
– Не имею права разглашать… – покачал головой я.
– Тьфу ты, пропасть… – сморщился Митяй. – Все ты имеешь! Кобенишься только… Тебе что, хочется, чтобы те, кто Полотно по башке стукнул, безнаказанными остались? Помереть ведь тот может, если еще не помер.
– Вот уж нет, – проговорил я, покачав головой.
– Тогда чего же ты молчишь, как рыба? – возмущенно всплеснул руками Митяй. – Я же хочу их на чистую воду вывести! Если этого не сделать, они и дальше будут безнаказанно шляться! И черт знает что еще понаделают!
И тут я не смог подавить смешок. Я вовсе не над горячностью парня смеялся, и даже не над абсурдной ситуацией, когда очень серьезный разговор ведется не в кабинете, а под кое-как сколоченной сценой в балагане. Под прикрытием потрепанной рогожки. И еще над узнаванием. Как же знакомо! Когда ты идешь осторожно, продумывая каждый шаг, читая между строк документы, стянутый множеством правил и ограничений. И сыскарь, не стесняющийся переть напролом и строить смелые версии.
– Я разве что-то смешное сказал? – обиделся Митяй, и снова стало заметно, что лет-то ему совсем еще немного.
– Нет, – я покачал головой. – Я про свое.
– Так расскажешь, кому твой Полотно хвост прищемил? – прищурился Митяй.
– Прости, но пока не могу, – я покачал головой. Даже немного с сожалением. Потому что он копал в том же направлении и пришел к очень близким выводам. Тем самым, на которые взрослые и многоопытные товарищи предпочли закрыть глаза, чтобы «зря ноги не бить».
Открытой лицо Митяя потемнело.
– Значит ты тоже считаешь, что это нападение можно в нужник спустить, да? – он крепко сжал зубы, на скулах заходили желваки. – Я-то думал, что тебе не все равно, что ты тоже хочешь… А, да что с тобой говорить…
Митяй сделал движение, чтобы выбраться из-под сцены.
– Стой, – я придержал его за плечо. – Ты меня не дослушал.
– Ну, – буркнул Митяй, глянув на меня исподлобья.
Я еще раз всмотрелся в его лицо. Нет, не играет. Такое обостренное чувство справедливости, помноженное на юношеский максимализм вот так запросто не сыграешь.
– Пока не могу, – сказал я и снова покачал головой. – Дай мне еще два дня.
– Тогда все расследование протухнет, – усмехнулся он. – За два дня любые улики можно замести.
– А если ты прямо сейчас в это дело вломишься, то раньше времени преступников спугнешь, – сказал я.
– Так и думал, что ты что-то знаешь! – глаза Митяя снова заблестели. – Я, брат, нюхом чую таких как ты. Тоже ведь вцепился, как клещук. И у этого твоего Аполлоновича как кость в горле торчишь, да?
Я молча усмехнулся.
– Да я и сам такой, – хмыкнул он. – И Герман Петрович от меня белугой воет. А отделаться не может, потому что дядька мой меня к нему приставил и приказал уму-разуму научить. Что хитро смотришь? Племяш я исправнику нашему, Афанасию Никитичу. Сестры его непутевой байстрюк. Так-то…
Мне снова захотелось засмеяться. Да уж, встретились два одиночества.
– Вот что, Митяй, – сказал я. – Говорить я сейчас и правда не могу. Но через два дня смогу.
– А как же эта твоя статья? – иронично хмыкнул он. – После суда ваш брат разве не должен тоже помалкивать?
– Все верно, – кивнул я и не стал продолжать. – Где мне тебя искать?
– Так на Рябиновой же, – пожал плечами Митяй. – Не знаешь, где исправник наш живет? Над флюгером его весь город потешается, – он вздохнул. – Лицемерие одно сплошное. Как в лицо, так лебезят и мелким бесом рассыпаются, мол шедевр, Афанасий Никитич. А как мимо проходит, так «Срамоту какую на крышу повесил, смех, да и только…»
– Поболтал бы я еще с тобой, да пора мне, – сказал я. – Найду тебя через два дня.
Прежде чем выбраться, я выглянул в щелочку. Павла на горизонте не наблюдалось, вот только стемнело уже практически полностью. До больницы придется наощупь практически пробираться.
– Бывай, – чуть разочарованно махнул рукой Митяй.
Под козырьком земской больницы горел тусклый фонарь, заливая ступени маслянисто-желтым светом. Я поднялся на ступени. Ушибленное колено побаливало, поскользнулся на подмерзшем склоне. Но на такую мелочь я уже не обращал внимания. Толкнул дверь. Заперто. Ну да, на улице уже стемнело, часы приема закончились.
Я постучал, но дверь отозвалась так глухо, что вряд ли кто-то услышал.
Должно же здесь быть…
Вот ведь суматошный день. Даже не сразу заметил рычажок звонка сбоку от двери. Я нажал его, и где-то внутри раздалось металлическое дребезжание.
За дверью раздались шаркающие шаги, потом звук отодвигаемого засова.
– У вас срочное⁈ – из-за двери высунулась пожилая сестра и сунула мне почти в лицо керосиновую лампу-молнию. – Ох, батюшки! Что стряслось у тебя?
– Да, срочное! – быстро ответил я. – Операция уже закончилась?
– Это которая голову-то резали? – спросила сестра. – А ты что ли сынок его?
– Да! – быстро соврал я.
– Ох, батюшки… – сестра распахнула дверь, впуская меня в знакомые уже сени с каменным полом. Больничные запахи тут же обступили меня. От этого густого коктейля из карболки, эфира, сырости, немытого тела и еще множества знакомых и незнакомых веществ у меня заломило в висках.
– Вот только что закончили, слава богу, – сказала она, спеша по мрачному темному коридору. Лампа выхватывала из окружающего мрака то край каталки, то топчан, на котором кто-то спал, тяжело и хрипло дыша, то металлическую стойку.
– Вообще-то не положено ночью никого пущать, – негромко бормотала сестра. – Но мы все равно пущаем. Родной человек рядом лечит почище всех этих пилюль. Правильно я говорю?
– Да, конечно, – сказал я. Из приоткрытой двери палаты, мимо которой мы проходили, раздался долгий и мучительный стон.
Но сестра вела меня все дальше и дальше, коридор казался совершенно нескончаемым.
– Вот туточки подождите, сейчас они выйдут, – сказала мне сестра, усаживая на простую деревянную скамью перед высокой двустворчатой дверью. Стекло с той стороны занавешено белой тканью, сквозь которую пробивался довольно яркий свет.
Я присел, вытянул гудящие ноги.
Ждать пришлось еще примерно четверть часа, которые показались мне вечностью.
Потом наконец яркий свет померк, словно часть светильников выключили. За дверью раздались шаги, потом дверь скрипнула. На пороге показался доктор Лебедев, с пустым и невыразительным от усталости лицом. Он механическими движениями вытирал руки. За его спиной маячил молодой доктор. Растрепанный, глаза красные и безумно-восторженные. Закатанные рукава в свежих кровавых пятнах.
– Как Александр Сергеич? – спросил я, вскочив им навстречу.
– Вот же неймется вам… – фыркнул Лебедев.
– В операционном смысле всё прошло хорошо, – срывающимся голосом проговорил молодой доктор. – Доктор Лебедев… отлично справился. Несмотря на… Николай Степанович, я еще раз нижайше прошу прощения. Если бы не вы…
– Если бы мы промедлили ещё сутки, наступило бы вклинение ствола, и он скончался бы, не приходя в память, – как всегда монотонно проговорил Лебедев. – А так, милостью Божьей и карболовой кислотой, он будет жить.
– Когда с ним можно будет поговорить? – спросил я.
– Сейчас он в глубоком эфирном наркозе, – сказал Лебедев. – И ещё часа два-три будет без сознания. Потом наркоз отпустит, но он не проснется так, как вы или я просыпаетесь ото сна. Скорее всего, он начнёт приходить в себя только к утру, быть может, к рассвету. Алексей Михайлович, вы что-то говорили насчет кипятка и бутербродов?
– Да-да, Николай Степанович, пойдемте в мой кабинет! – засуетился молодой доктор.
Он провел нас в самый конец коридора, в тесную каморку за аптечным шкафом, где пахло лизоформом и восковой бумагой.
Оба доктора по очереди описывали мне, каковы прогнозы у Александра Сергеевича.
Не особенно они были радостными, конечно.
Сама операция прошла успешно. Но каковы последствия травмы, еще только предстоит выяснить.
Скорее всего, он не вспомнит ни сам момент нападения, ни несколько дней до него.
А в худшем случае с ним придется заново знакомиться.
Если поднимется температура в ближайшие дни, то увы, все плохо. Второй операции он не переживет.
Чтобы хоть сколько-то прийти в себя, ему потребуется не меньше двух недель.
– Первые сутки он будет в так называемом сопорозном состоянии: станет реагировать на боль, откроет глаза, возможно, будет стонать, попытается схватиться за повязку, но сознание будет спутанным, – говорил молодой доктор, иногда бросая смущенные взгляды на Лебедева. Но тот не мешал. – Он вас не узнает. Будет нести околесицу, называть чужие имена, хвататься за воздух. Это нормально, не пугайтесь и не трясите его. Мозг – орган нежный, он должен заново привыкнуть к тому, что на него ничего не давит.
Юный врач как будто чувствовал смущение за что-то, что случилось в операционной. Впервые ассистировал на операции?
– Я побуду с ним до его пробуждения, – сказал я.
– Нет нужды, – запротестовал молодой доктор. – С ним все время будет сиделка. Кроме того, если вы рассчитываете, что сможете узнать у него, когда он проснется, кто именно ударил его по голове, то я же уже сказал, что ретроградная амнезия…
– Аркадий прав, Алексей Михайлович, – прервал своего молодого коллегу Лебедев и положил руку поверх моей руки. – Идите к нему. Сидите у постели. Держите за руку. Когда он откроет глаза, он, может быть, ничего не поймёт, но он должен увидеть человеческое лицо, а не больничный потолок. Это лучшее лекарство, которого нет в аптеке.
Я сидел у кровати Александра Сергеевича, сжимая его холодные пальцы. Несмотря на тягостную атмосферу больницы и тяжелый запах, голова моя работала ясно, как никогда. Пламя одинокой свечки почти не освещало лицо моего начальника, только закрывающая голову повязка белела в темноте.
Я перебирал в голове наши с Прасковьей Андреевной слабые места.
Утром она отнесет в суд свое прошение.
В тот же день или на следующий в контору должна прийти повестка на мое имя.
Возможно, Сергей Аполлонович попытается мне как-то помешать.
Он явно нервничает, а поэтому делает ошибки. Оговорил Александра Сергеевича, заявил вдове, что контора не будет ее защищать. Возможно, теперь он попытается меня запереть… Надо учитывать этот момент.
Теперь Кузнецов. На Александра Сергеевича напали как раз в ту ночь, когда он пошел второй раз разговаривать с Кузнецовым.
И я до сих пор не знаю, чем именно завершилась их беседа. Согласился ли Кузнецов раньше времени не поднимать шум?
Это самый важный момент. Завтра утром в первую же очередь это нужно узнать. Потому что от его ответов зависит наша с Прасковьей Андреевной стратегия.
Пальцы Александра Сергеевича чуть сжались.
Я поднес свечу поближе, освещая его лицо. Но глаза его все еще были закрыты.
Про наши дальнейшие дела – про Сычева, Морозова, игорный притон, новую вывеску на лавке и даже про Митяя, я сейчас не думал. В первую очередь нужно добиться того, чтобы вдова выиграла свое дело.
И это нужно не только как первый шаг в деле шайки «кукловодов». Я должен выиграть этот суд! Александр Сергеевич не был моим родственником или хорошим другом.
Но за это короткое время он стал для меня самым, пожалуй, близким человеком.
Победить в этом деле – это вернуть ему доброе имя и репутацию, которую Сергей Аполлонович вместе со своими жуликоватыми дружками сейчас так старательно мажут грязью.
Небо за окном начало светлеть. Александр Сергеевич глубоко вздохнул, пальцы его сжали мою руку, он пошевелился. Веки дрогнули и медленно моргнули. Глаза открылись, взгляд заметался из стороны в сторону. Голова дернулась, и Александр издал долгий мучительный стон.
Тут же дверь распахнулась, и в крошечную одиночную палату вбежала сестра милосердия.
– Александр Сергеевич, вы меня узнаете? – негромко проговорил я, склонившись над ним.
Несколько секунд взгляд его был бессмысленным и полным боли.
– А…Аркаша? – с трудом разлепив губы, проговорил он.
Стало ли мне легче на душе в этот момент? О, да! Прямо камень свалился!
– Александр Сергеевич, вы в больнице, – сказал я. – Вам сделали операцию, но сейчас уже все закончилось.
Губы Александра Сергеевича зашевелились, как будто он пытался что-то сказать. Но потом взгляд его снова стал бессмысленным и заметался из стороны в сторону.
Но я не выпустил его руку из своей.
– Мне пора, – сказал я. – Я хотел убедиться, что вы пришли в себя. Знаю, что вы сейчас не понимаете, о чем я говорю, но обещаю, что доведу наше дело до конца.
Его пальцы снова сжались на моей руке, как будто где-то там, в глубине спутанного сознания он понял, о чем я ему говорил.
После чего я позволил сестре отодвинуть меня от кровати Александра и направился к выходу.
В дом я вернулся не через главный вход, а перемахнув через забор. Тщательно умылся у колонки. Ощущение было такое, что тяжелый больничный дух насквозь пропитал одежду, волосы и даже кожу. Ложиться спать смысла уже не имело, так что первым делом я сунулся на кухню к Пелагее. После хлопотного вчерашнего дня и бессонной ночи ощущение было такое, что желудок прилип к позвоночнику.
– Сергей Аполлонович ругаться будет, – тихо сказала Пелагея, нагребая мне в миску пшенную кашу. – Виданное ли дело, ночевать не явиться⁈ Они вчера до полуночи, считай, тебя ждали.
– Пусть ругается, – усмехнулся я.
– Ох, доскешься ты, Аркашка, – сердобольно вздохнула Пелагея. И отрезала мне два куска пирога вместо одного. – Волновались же они! Думали, что может с тобой случилось чего… Сергей Аполлонович хотел даже к исправнику бежать.
