Текст книги "АдвокатЪ - 2"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Ого, целая наука! – восхищенно раскрыл рот Федька. – А не сдохнет таракан-то, если столько бегать будет?

– Так, тараканьи бега к нашему делу не относятся, – усмехнулся я. – Ты мне, Федька, лучше вот что скажи, что с моим заданием. Балаган его вам из головы выветрил? Одни тараканы остались?

– Да не, барин! – Федька почти обиделся. – Мы сделали все! Вот те крест! А тараканы… Ну, ежели вдруг можно на тараканах деньгу зашибить, то…

– Докладывайте, – прервал его я. – Гришка, давай первым. Что там с этим Семеном Слепниным?

– Ну, в общем, странное это дело какое-то, – нахмурился Гришка. – Сначала я у купцов из соседних лавок поспрашивал, так они все, как один сказали, что, мол, повезло ему. Удачу за хвост ухватил, лавку свою хиреющую сбагрил какому-то воротиле за много денег, а сам в Симбирск подался. И мне, значить, вот так, слово в слово, один за другим это повторяли. На третьем я неладное заподозрил. Виданное ли дело, когда все слово в слово повторяют, будто подучил их кто…

– Так, – кивнул я. – И что дальше случилось?

– Ну я тогда к куме его шасть на двор и затаился там, – сказал Гришка. – Она баба резкая, к ней вот так запросто с расспросами не подкатишь. И тут она на двор выходит и кричит: «Глашка, подь сюды!» Ну, девку дворовую кличет, в общем. И узелок у нее в руках. Она и говорит тогда…

– Девка дворовая? – перебил его Сенька.

– Да нет же, Авдотья Потаповна, – отмахнулся Гришка. – Ну, кума Семена этого. Говорит: «Снеси Сене нашему, а то он бедолаженька, с голоду помрет! Только молчи, дурында! Не вздумай его по имени-отчеству назвать!»

– Дурында, хи-хи! – прыснул Федька.

– Глашка и пошла, а я за ней, – продолжил Гришка. – И к приходу нашему. А там на паперти юродивые обычно сидят. Я сначала думал, что мимо пройдет, а она шасть – и к одному. Чумазый такой, бородатый, лицо прячет да подвывает все время. Блаженный. И тут я присмотрелся, а борода-то из пакли! И когда Глашка эта узелок ему протянула, блаженность с него враз и скинулась. Он пирожки уплетает, а сам Глашке указывает, чтобы в следующий раз больше принесла. А та говорит: «Да, дядя Семен!»

– Так он чего, на паперти, получается, стоит теперь? – удивился Федька. – А почему тогда лавочники окрестные говорили…

– Не знаю того, – мотнул головой Гришка. – Задание было – найти Семена, я и нашел.

– Молодец, Гришка! – серьезно похвалил я и протянул ему монету.

– Так разве мы вчера в балаган ходили не за это задание? – спросил он, не сразу протянув руку к монете.

– Вчера была премия, – сказал я. – Это не оплата за саму работу, а награда за общие успехи.

– О, живем! – Сенька радостно потер руками.

– Витька, теперь ты? – я повернулся к Кунице. – Что удалось выяснить?

– Мужики, которые вывеску вешали, они из Комаровской артели, – сказал Витька. – Сейчас без дела сидят, ждут, когда навигация начнется. Вот и подвизаются на всякие дела малые.

– Кто заказ принес, удалось выяснить? – спросил я.

– Да что там выяснять-то? – пожал плечами Витька. – Сычев этот опять. Он там возле них опять крутился и когда я пришел разнюхивать. Но Комаров его прогнал, сказал, мол, что с панталыку он его мужиков сбивает, нечего тут больше…

– Как это? – влез с вопросом Федька.

– Да очень просто. Комаров же ростом с дом, вышел на двор и говорит: «Уходи-ка ты, мил человек, отсюда, пока бока не намял!»

– Да не, как он их с панталыку сбивал? – уточнил Федька.

– Навроде как приходил с какими-то заданиями хитрыми, а деньгу платил малую, обещал, но прообещался, – объяснил Витька. – Они там потом еще говорили насчет этой вывески…

– Сычев с Комаровым? – спросил я.

– Да не, мужики евоные, – мотнул головой Витька. – Только я не понял… Один мужик другому сказал, что, мол, вывеску, дескать, пристроили, значит Кузнецов со своей лавкой ему больше не нужен.

– Сычеву? – спросил я.

– Да не, вроде как про кого-то другого они говорили, – покачал головой Куница. – Не разумею. Как слышал, так и передаю.

– Молодец, Витька, – сказал я и протянул ему монету. Повернулся к Сеньке. – Ну так что там говорят? Когда открытие «Торгового дома Морозова»?

– О! – Сенька важно выставил палец и выпучил глаза. – Когда откроется, то я не ведаю… Но зато чего я там внутри на складе видел!

– Так, Сенька, ты опять самовольничал? – нахмурился я.

– Да не, честно-честно, я никуда не лез! – Сенька замахал руками. – Там подвода подъехала, а склад открытым стоял. И я с бочка пристроился, навроде как на ворон глазею, что в луже купаются. А там мужики ящики таскают. А я, глядь, а они ими как подушками. Ну, странно же это! Что у них там внутри, вата что ли? Они в склад ушли, а я к подводе – шасть! Приподнял ящик один, а он пустой! Другой хвать, а он тоже пустой! Я хотел третий схватить, но услышал, как мужики возвращаются и под подводу спрятался. А там один другому говорит: «Ты, Гаврила, хоть вид делай, что товар настоящий!» И тогда тот ему отвечает: «Я в актеры тут не нанимался…»

– Тебя они не заметили? – спросил я.

– Неа, – мотнул головой Сенька. – Схватили еще по ящику и на склад ушли. А я вылез из-под телеги, и только меня и видели!

– А что с открытием торгового дома? – уточнил я.

– Да ничего, – насупился Сенька. – Никто толком сказать не может. Скоро, мол. Но насчет точного дня – молчок.

– Хорошо, Сенька, – кивнул я и вложил монету в его потную ладошку. Посмотрел на всех разом. – А насчет тараканов… То во время тренировок их надо хорошо кормить и держать в тепле. И для бегов выбирать не только тех, кто быстрее всех бегает, а тех, кто науку лучше всех усвоит.

Перед тем, как вернуться обратно в контору, я заглянул на кухню к Пелагее, чтобы получить свою миску щей с хлебной горбушкой. И только после этого вернулся в контору.

– Ты где был⁈ – тут же напустился на меня Павел. – Мне из-за тебя Сергей Аполлонович голову снимет!

– Обедать ходил, – обезоруживающе улыбнулся я и невинно похлопал глазами.

Павел подозрительно посмотрел на мои ноги. Я тоже опустил глаза. Ну да, сапоги были в свежей грязи. Я молча поднял голову и пожал плечами. Мол, как хочешь, Павел. Можешь наябедничать, что я сбежал у тебя из-под носа, а можешь промолчать, и тогда втык не получишь.

Павел поджал губы и предсказуемо выбрал второе.

Я сел на свое место. Теперь оставалось самое сложное – просто ждать. Ждать, когда принесут повестку. Я принял безмятежный вид и занялся текущими делами конторы, которых всегда было достаточно. Разобрал сложенные в беспорядке старые дела, сложил их в архивные папки. Навел порядок на полке с вскрытой корреспонденцией. Сверил регистрацию, разложил по соответствующим папкам. Посмотрел на чернильницу и подумал, не составить ли несколько черновиков разных документов.

Где-то посреди всех моих рабочих дел в контору из своего кабинета спустился Сергей Аполлонович. Ни слова мне не сказал, даже не смотрел в мою сторону.

Напряжение в конторе повисло такое, что аж в ушах звенело.

И как раз в этот момент тренькнул колокольчик над дверью, впуская в контору пожилого почтальона с вызывающе торчащей козлиной бородкой.

– Голенев Аркадий Ильич кто будет? – спросил он, по-орлиному оглядывая контору, спросил он. Задержался почему-то на Павле.

– Я Голенев Аркадий, – я шагнул вперед.

– Пожалуйте принять повесточку! – произнес почтальон. – И распишитесь мне вот туточки…

– Постойте, что еще за повестка? – нарушил свое молчание Сергей Аполлонович, шагнул вперед и попытался выхватить бумагу из рук почтальона. Но тот оказался ловчее, отдернул руку и спрятал ее за спиной.

– Пожалуйте сначала роспись поставить! – строго сказал он.

– Вы не можете вручать ему повестку в обход опекуна! – воскликнул Сергей Аполлонович.

– Вот вы шустрый-то какой! – сварливо проговорил почтарсткий. – Вы что ли будете опекун евоный?

– Да, я опекун! – раздраженно бросил Сергей Аполлонович.

– Документик ваш попрошу, – въедливо потребовал почтарский. – Знать мне положено, кому я бумагу фициальную вручаю! Чтобы не проходимец какой получил!

– Да, Господи Боже мой! – воскликнул Сергей Аполлонович и бросился к своей конторке. Извлек свой паспорт и вернулся к почтальону. – Вот, читайте. Емельянов Сергей Аполлонович. Из моих рук читайте, не надо хватать!

– Емельянов, стало быть, Эс А, – повторил почтарский. И полез в свою сумку. – Для вас имеется копия. Все чин чином. Повесточка для Голенева, и копия для его опекуна.

– Давайте немедленно сюда! – нетерпеливо дернулся Сергей Аполлонович.

– А документики юноши у вас имеются? – вредно прищурился почтальон. – Выпись из метрической книги, али паспортный билет, ежели есть?

– Да что вы тут устроили такое⁈ – взорвался Сергей Аполлонович. – Я говорю вам, его опекун. Это Аркадий Голенев! И еще свидетель есть, Павел Ефимович, подтвердите!

– Порядок быть должон! – важно заявил почтальон, все еще цепко держа повестки.

– Я присяжный поверенный! И законы знаю гораздо лучше вас! – почти зарычал Сергей Аполлонович.

– А я говорю, что пока метрику не увижу – не отдам, – уперся почтарский.

По лицу было заметно, что ему ужасно нравится разгорающийся скандал.

– Да Господи Боже мой! – повторил Сергей Аполлонович и бросился прочь из конторы. Шаги его прогрохотали по лестнице, потом хлопнула дверь его кабинета.

– Всегда он такой сердитый? – заговорщическим шепотом поинтересовался у меня почтарский.

– Не, – я покачал головой. – Только когда что-то идет не так, как он хочет.

Тяжелые шаги Сергея Аполлоновича снова раздались на лестнице.

Он влетел в контору и сунул под нос желтоватый лист плотной бумаги.

– Вот, пожалуйте! Выпись из метрической книги, – сказал он.

Вредный почтарский прищурился и принялся медленно читать, шевеля губами.

– Распишитесь вот туточки, – сказал он наконец. – Нет-нет, сначала пусть Голенев Аркадий Ильич распишется, его строчка выше!

Когда почтарский выполнил все действия по протоколу и выдал нам, наконец, бумаги, Сергей Аполлонович схватил документ и жадно впился в него глазами.

– Что значит, по делу Ведерниковой? – озадаченно проговорил он. – Каким еще свидетелем⁈

Пока он читал, я взял со стола свой документ.

– А ну не трожь! – воскликнул Сергей Аполлонович.

– Меня в суд вызывают, – сказал я. – Туда без документа идти не полагается, разве нет?

– Наверняка это ошибка какая-то, – поморщился Сергей Аполлонович. – Кто тебя мог в суд вызвать?

Я промолчал, чтобы не облегчать ему задачу.

– Вот ведь настырная баба! – воскликнул он наконец. – Неймется ей все!

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. По лицу было видно, что больше всего ему сейчас хочется меня запереть где-нибудь в чулане. Но закон он знал, так что понимал, чем ему грозит подобное действие. Повестка – это серьезно. Не явлюсь – придет полиция, его, как опекуна, оштрафуют, а меня доставят в суд под стражей.

Он шумно выдохнул и вернулся к своей конторке. Хмурый, как грозовая туча.

Напольные часы пробили шесть, и Павел тут же поднялся, чтобы пойти домой.

– Постойте, Павел Ефимович, – не оборачиваясь, сказал Сергей Аполлонович. – Для вас есть задание. А ты, ступай, Аркаша. Тебе завтра в суд надлежит явиться, отдохни как следует, чтобы не разволноваться там…

Я забрал повестку и свой документ вышел из конторы.

Сергей Аполлонович наверняка захочет мне помешать. Но просто запереть он меня не сможет. Явно придумает что-то… уважительное. Вопрос, что именно. Карантин по оспе? Я покрутил эту мысль в голове. В общем-то, причина достаточно уважительная, если подсуетиться и убедить доктора наложить на дом запрет. Тогда явиться в суд я не смогу, побег из карантина – уголовное преступление. Вот только ложный карантин – это не менее уголовное преступление. А с доктором Лебедевым у Сергея Аполлоновича однажды уже нашла коса на камень.

Сбежать прямо сейчас и переночевать, скажем, в доме вдовы?

Нет, плохая идея.

Объявит в розыск, навлеку на вдову перед судом дополнительные неприятности…

Ладно, буду начеку. На что-то уголовное и опасное мой опекун сейчас вряд ли пойдет. И кое в чем он прав. Перед судом мне действительно нужно было отдохнуть. Последние дни выдались суматошными, а бессонная ночь уже давала о себе знать.

От автора:

Его имя станет символом эпохи! А наследие будет жить в веках! Но даже самые проницательные умы не докопаются до истины, что история Руси переписана в XV веке: /reader/505658

Глава 17

Когда я открыл глаза, небо за окном уже посветлело, но час был все еще ранний. Я выбрался из-под одеяла, привел в порядок постель, размялся.

И только потом проверил дверь – не заперто ли. Ну, вдруг Сергей Аполлонович окажется примитивнее, чем я о нем полагал, и просто закроет мою дверь на швабру, наплевав на штраф. Но нет, дверь оказалась открытой. Так что я спокойно вышел во двор, умылся как следует.

И после завтрака направился в контору, где не было пока еще даже писаря.

У конторы имелся прямой выход на улицу, так что пространства для маневра у меня было несколько больше, чем в моей крохотной каморке.

Сергей Аполлонович спустился в контору уже в восемь утра.

– А, доброе утро, Аркадий, – как ни в чем не бывало, поздоровался он. – Ты сегодня рано проснулся, должно быть, волнуешься?

– Нет, Сергей Аполлонович, но спасибо, что спросили, – ответил я.

Намеренно безмятежный тон, словно он уверен, что ни в какой суд я не попаду.

Буквально через пару минут явился и Павел Ефимович. Слегка растрепанный и недовольный, лицо помятое. Бросил на меня косой взгляд и молча уселся на свое место.

Без четверти девять дверь конторы распахнулась и на пороге появился мужчина примерно одних лет с Сергеем Аполлоновичем, в мундирном сюртуке с серебряными пуговицами, при сабле, в фуражке с кокардой. Он грозно осмотрел помещение, безошибочно остановил взгляд на мне, откашлялся и официальным тоном объявил.

– Господин Голенев? Имею предписание произвести в вашем доме гласный обыск по делу о хранении книг преступного содержания. Прошу не покидать помещения!

Он отступил в сторону, пропуская сопровождающих. В конторе сразу же стало тесно. Следом за приставом вошли давешний околоточный надзиратель с парой заспанных городовых, дворник в белом фартуке поверх тулупа и с бронзовой бляхой и сонный приказчик из бакалейного магазина напротив. Последним просочился незнакомый тип в штатском сером костюме и котелке.

Хм, умно, Сергей Аполлонович! Нашел-таки юридическую лазейку!

– Прошу вас, господа понятые, – зычно объявил главный. – А вы, господин Голенев, лучше присядьте. Обыск, он, знаете ли, суеты не терпит…

Сергей Аполлонович картинно ахнул, схватился за сердце и присел на стул. Павел запоздало изобразил удивление.

Я прикинул в голове, какие у меня могут быть варианты. Этот, с кокардой и саблей – частный пристав. Его ордер, который он гордо предъявил, запросто может быть и настоящим. Выписал вчера вечером, не зря же Сергей Аполлонович Павлу какое-то поручение выдал. Найти они, конечно же, ничего не найдут, просто будут намеренно затягивать все дело. Процессуально – подобный обыск над гражданским судом доминирует.

Однако…

– Вы, господин частный пристав, не имеете права мне препятствовать. Потрудитесь ознакомиться, – спокойным тоном сказал я и развернул лист гербовой бумаги с повесткой в суд. – Это повестка из Окружного суда. Я свидетель по гражданскому делу Ведерниковой. Слушание назначено на десять утра. Время без четверти девять.

– Сударь, обыск есть действие процессуальное, – пристав покосился на повестку. – Придется подождать. Суд подождет-с.

– А вот и нет. Статья 383 Устава Гражданского Судопроизводства: неявка без уважительных причин карается штрафом до пятидесяти рублей и вторичным вызовом с приводом через полицию, – четко проговорил я. На самом деле я блефовал. Статья 383 не давала мне преимущества перед обыском по делу уголовному, а уж тем более политическому. Но это был не единственный мой козырь. – То есть через вас же, господин пристав. Вам хочется через неделю везти меня в суд под конвоем из-за того, что вы сорвали мою явку сегодня? Судья Яковлев, знаете ли, шуток не любит.

Тут в разговор вступил тот тип в штатском.

– Если у вас найдут крамолу, молодой человек, то суд вам уже не понадобится, – скрипучим голосом проговорил он негромко.

Я резко развернулся в его сторону.

– А вы кто такой? – громко спросил я. – Предъявите документ, что вы прикомандированы к полиции! Без бумаги вы частное лицо, и ваше присутствие при обыске незаконно. Я попрошу господ понятых засвидетельствовать этот факт! – я повернулся к околоточному надзирателю. – Занесите это в протокол!

– Не кипятитесь, это наш сотрудник, по особым поручениям… – уже не очень уверенно проговорил пристав. И посмотрел на Сергея Аполлоновича.

– Значит, впишите его в протокол первым пунктом, – я взял чистый лист бумаги и придвинул к себе чернильницу и принялся демонстративно писать. Закончив текст жалобы, я поднял голову. – Обыск производится при хозяине дома. Сергей Аполлонович присутствует, поэтому мое отсутствие обыску не препятствует. Вы меня задерживаете, господин пристав?

– Я велел вам не покидать помещение, – официальным тоном проговорил пристав.

– Это не ответ, – возразил я. – Если вы меня задерживаете, объявите, в каком преступлении я подозреваюсь, укажите основание и занесите мои возражения в протокол. Если не задерживаете, я отправляюсь в Окружной суд. Обыск можете продолжать. Господа понятые, прошу засвидетельствовать что основания для моего задержания мне не объявлены. Жалобу на действия полиции я сегодня же подам прокурору.

Пристав сначала покраснел, потом побледнел, явно не готовый к такому повороту событий. Сергей Аполлонович угрюмо смотрел в пол и бессильно сжимал кулаки. Штатский в котелке бросил нервный взгляд на дверь.

– Хорошо-с. Мы подождем здесь с обыском, – сквозь зубы процедил пристав. – До двух часов пополудни. Ступайте. Но если опоздаете…

– Но… – подал голос Сергей Аполлонович, но тут же замолк.

– Вы что-то хотели мне сказать, Сергей Аполлонович? – прохладно поинтересовался я.

– Вам же сказали, ступайте, Аркадий Ильич, – раздраженно бросил он. – И не смейте нигде задерживаться!

– Я не опоздаю, – произнес я, забирая повестку и начатую жалобу на незаконный обыск. – Господа понятые, благодарю вас. Вы видели: меня отпускают добровольно.

Я прошел мимо примолкших понятых и топтавшихся на месте городовых и вышел на улицу.

Спектакль был хорош, Сергей Аполлонович. Но это был блеф. Я видел, как от страха перед политическим сыском помертвело лицо Сергея Аполлоновича. Он не рискнул бы устраивать здесь настоящий обыск по политическому делу. Ясно, что понятых и полицию в подробности не посвящали, так что они все происходящее приняли за чистую монету. Приказчик то и дело нервно крестился. Явно боялся, как бы его самого за «анархиста» не приняли.

В коридоре перед залом заседаний, было темновато и натоплено. Пахло казенными чернилами, дешёвым табаком, которым пропитались стены, и мокрым сукном. У высокой двустворчатой двери, украшенной золоченым орлом, уже толпился народ. Кроме уже знакомых мне доктора Лебедева, благообразного аптекаря с рыжим Митькой, отца Василия и пономаря, имелись и другие зрители. Здесь были любопытные мещане в поддевках, несколько приказчиков, пара хорошо одетых купцов, а в углу на подоконнике примостился газетный репортёр из губернских ведомостей с карандашом и засаленной записной книжкой. Все переговаривались вполголоса.

Кузнецова пока что было не видать. Вдова же, одетая в траурное платье, увидев меня, сцепила перед грудью пальцы и прикусила губу. Ни Сычева, ни Морозова среди ожидающих не было.

Ровно в назначенный час щелкнул замок, и створки распахнул судебный пристав – высокий, осанистый, в мундире с галунами, с цепью на груди и с бляхой. Он строго оглядел собравшихся и зычным, хорошо поставленным голосом объявил:

– Господа, в зал заседаний прошу! Соблюдайте тишину и порядок. Без шапок.

В зал пускали по одному, мимо пристава, который зорко следил, чтобы никто не пронес с собой папиросу, грязные калоши или узелки. Публика смиренно снимала шапки и картузы, крестилась на образ в красном углу и рассаживалась на высоких деревянных скамьях, огражденных от остального пространства толстым дубовым барьером. Скамьи были отполированы сотнями спин до маслянистого блеска, кое-где на них лежали потертые кожаные подушки.

Зал заседаний был невелик, но публика заполнила его почти целиком. Высокий потолок с лепными тягами уже пожелтел от времени и табачного дыма. Три больших арочных окна давали бледный свет, падавший на свежевыбеленные стены, почти пустые, если не считать большого портрета Государя Императора в тяжелой золотой раме прямо над судейским столом. Под портретом, на специальном возвышении, занимая почти всю стену, стоял длинный, крытый малиновым сукном стол для судей. Перед ним, на столе, были разложены серебряный колокольчик председателя, чернильница с гусиными перьями и несколько пухлых томов Свода законов в темно-зеленых переплетах. Слева от судейского возвышения, чуть поодаль, за маленьким отдельным столиком, помещался секретарь суда – молодой человек в вицмундире и очках, обложившийся протоколами и листами гербовой бумаги. Место прокурора справа от судей сегодня пустовало: гражданское частное дело не требовало его заключения.

Перед судейским столом, лицом к нему, но за низким барьером, отделявшим тяжущихся от публики, стояли два стола для сторон. За левым, если смотреть от входа, сидела бледная Прасковья Андреевна. Лицо испуганное, но в глазах не столько страх, сколько азарт и даже немного нетерпение.

За правым столом сидел хмурый Кузнецов. Одет он был в длиннополый суконный сюртук и глухой жилет, при золотой цепочке. Синяк на скуле был тщательно замазан белилами, и от этого только еще больше выделялся.

Всех свидетелей препроводили в небольшую отдельную комнатку, я присел на самый край скамьи рядом с дверью. Расчет оказался верным. Технически, разумеется, полагалось, чтобы комната свидетелей была изолирована от зала суда, чтобы находящимся там не было слышно того, что происходит в зале. Однако архитектурно в этом здании звукоизоляции предусмотрено не было – стена была тонкой, дверь плотно не закрывалась. Эту перегородку построили явно позже, чем остальное помещение. Так что мне с моего места было слышно практически все.

Когда все расселись, пристав гулко стукнул в пол своим жезлом и, приотворив боковую дверь, ведущую в совещательную комнату, громогласно возгласил:

– Суд идёт! Прошу встать!

Раздался шорох одежд, скрип обуви и скамеек – все в зале поднялись. В проеме заскрипели половицы под ногами членов суда. Сейчас я их не видел, но знал, что вышли трое судей в форменных чёрных сюртуках с золотым шитьём на воротниках и обшлагах, при шпагах, с особыми судейскими знаками на золотых цепях. Впереди шёл председательствующий – пожилой, с седыми висками и усталым, но строгим взором. Следом за ним – два члена суда, один постарше, с равнодушно-сонным лицом, другой помоложе, но уже с заметной плешью, держал под мышкой тонкую папку с делом. Председатель опустился в центральное кресло с высокой спинкой, его помощники по бокам. Зал замер. Секретарь на своём месте зашелестел бумагами.

Коротко звякнул серебряный колокольчик, и председатель негромко, но отчётливо произнёс:

– Заседание Окружного суда объявляю открытым. Слушается гражданское дело номер одиннадцать дробь тридцать сего года, по иску купеческой вдовы Прасковьи Андреевны Ведерниковой к купцу второй гильдии Константину Егоровичу Кузнецову о признании недействительной расписки, писанной покойным коммерции советником Ведерниковым на имя Кузнецова на бакалейную лавку в Ильинском ряду, в связи с нахождением наследодателя в момент составления оной в помутненном состоянии рассудка.

Он сделал паузу и обратился к секретарю:

– Доложите явку сторон.

Секретарь привстал и звонким, несколько мальчишеским голосом стал зачитывать:

– Истица, купеческая вдова Прасковья Андреевна Ведерникова, в зал явилась. Представитель её, помощник присяжного поверенного господин Полотно, в зал не явился, вследствие несчастного случая, о состоянии господина Полотно имеется справка…

– Что еще за новости? – нахмурился председатель. – А кто тогда будет за нее говорить?

– Согласно прошению, она же сама и будет, – ответил секретарь.

Судья уставился на вдову, грозно нахмурив брови. Пошевелил пальцами, потом пожал плечами и махнул секретарю. Мол, давай, продолжай.

Вдова выдохнула с явным облегчением.

Секретарь, тем временем, перечислил остальных участников и сел на место.

Снова заговорил председатель.

– Истица, прошу встать. Признаёте ли вы состав суда для себя беспристрастным и отвода не имеете? – спросил он.

В зале повисло напряженное молчание. Зашелестели юбки, Прасковья Андреевна медленно встала, вдохнула и негромко проговорила.

– Признаю, господин председатель, – сказала она. – Отвода не имею.

– Господин Кузнецов? – снова голос председателя.

– Признаю, – выдохнул он хрипловато и, чуть помедлив, добавил: – Отвода, стало быть, не имеем-с.

Сейчас председатель, должно быть, кивнул. Раздались шаги секретаря, потом звук открываемой папки. И снова раздался голос председателя.

– Сударыня, ввиду отсутствия у вас поверенного, суд предлагает вам самой изложить ваши исковые требования и обстоятельства дела. Говорите по существу, но ничего не упускайте. Мы слушаем.

Снова заговорила вдова. Слова её сперва были медленны и глухи, точно она выталкивала их из себя через силу, но чем дальше, тем тверже звучал ее голос.

– Ваши благородия, господа судьи… Дело моё простое, как белый плат. Муж мой покойный, Иван Трофимович Ведерников, царствие ему небесное, двадцать лет на Волге коммерцию вел. Всё наживали мы с ним вместе, с молодых ногтей, когда он ещё в приказчиках у Лютова бегал, а я за ним с бельём да щами по пристаням моталась.

Прасковья Андреевна перевела дух. Потом продолжила.

– А тут, за день до его кончины, одиннацатого марта, когда Иван Трофимович уже не вставал третий день, является к нам в дом Константин Егорович – вот он сидит – и выходит из спальни мужа с бумагой. С распиской. В которой он лавку бакалейную вместе с домом на его имя отписывает.

Она замолчала на мгновение, потом ее голос раздался снова:

– Я как глянула на ту бумагу, у меня аж сердце захолонуло. Не мужней рукой писано. То есть рука его, похоже, да только не в своём уме. Буквы пляшут, строчки вниз бегут, кляксы… А главное – зачем? Зачем Ивану Трофимовичу вдруг всё ему отписывать? С какой стати? Чтобы меня с малыми детьми по миру пустить? Не поверю. Не было на то его воли. В помутнении он был, в горячке, и Константин Егорович тем воспользовался.

Я мысленно кивал, пока все было штатно. Как мы с Прасковьей Андреевной и обсуждали. Говорила она искренне, без принужденного переигрывания, сквозившая в ее голосе горечь была вполне настоящей.

Голос председателя.

– Сударыня, уточните: вы утверждаете, что ваш покойный супруг не отдавал отчёта в своих действиях? Что он не понимал существа подписываемого документа?

– Именно так, господин председатель, – ответила она. – Он в те дни уже заговаривался и родных не узнавал. А уж составлять деловые бумаги и вовсе…

– Хорошо. Суд примет во внимание, – ответил судья. – Теперь, господин Кузнецов, – председатель перевел взгляд направо, – встаньте. Вам слово. Что вы можете возразить на иск вдовы Ведерниковой?

Скрипнул стул, Кузнецов медленно поднялся. Его голос звучал вальяжно, со сквозящим в нем превосходством.

– Господа судьи, это всё слова. Слова женские, хоть и горькие. А я вам скажу факт: расписка подлинная. Собственноручная. Иван Трофимович, царствие небесное, был при памяти и в здравом уме, когда мы с ним тот документ составляли. Да, болел. Да, слаб был телом. Но духом – тверд. Он сам меня позвал, сам просил: «Константин, запиши, чтобы по совести. Ты, говорит, со мной двенадцать лет лямку тянул, без тебя ни одно дело не стояло. Не хочу, чтобы Прасковья после меня тебя выкинула на улицу». Вот его собственные слова.

Раздался шелест бумаги.

– Вот она, расписка. С гербовой маркой. По всей форме. Иван Трофимович при мне её подписал и ещё руку мне пожал. А что вдова теперь говорит про помутнение – так это от обиды. Потому что не хочет делиться. А я своё кровное не отдам.

Он перевёл дух и бросил косой взгляд на вдову, не сдержав злого шёпота, который, впрочем, разнесся по всему залу:

– Не извольте, Прасковья Андреевна, на мёртвого клепать. Грех.

В зале ахнули. Председатель немедленно стукнул серебряным колокольчиком.

– Господин Кузнецов! Извольте обращаться к суду, а не к противной стороне. В противном случае я буду вынужден сделать вам замечание.

– Виноват, – буркнул Кузнецов. – Погорячился.

– Итак, – строго заговорил председатель, – суд ознакомился с позицией истицы и возражениями ответчика. Теперь переходим к допросу свидетелей.

Пристав снова ударил своим жезлом и объявил.

– Свидетель по делу, потомственный дворянин Аркадий Голенев, письмоводитель при конторе господина Емельянова! – объявил голос пристава. Ну вот и моя очередь.

Дверь приоткрылась, впуская меня в зал. Глаза зрителей тут же уставились на меня. Кузнецов криво ухмыльнулся, пальцы вдовы крепко сжали платочек.

– Господин Голенев, – председатель заглянул в дело, потом посмотрел на меня. – Вы состоите письмоводителем при конторе господина Емельянова, и являлись помощником по этому делу у господина Полотно, который по печальному стечению обстоятельств не может сам представлять истицу.

– Все верно, господин председатель, – ответил я.

Кузнецов немедленно вскочил и возмутился:

– Позвольте, ваше высокородие! Это мальчишка! Ему и семнадцати нет! Какое доверие может быть к такому свидетелю? Его и к присяге-то допускать нельзя по малолетству!

– Господин Кузнецов, – спокойно возразила вдова, – Господин Голенев – дворянин и находится на службе у присяжного поверенного. Он не мальчик, а письмоводитель, присягавший при поступлении в контору.

– Но что насчет присяги, ваше высокородие? – снова подал голос Кузнецов.

– Господин Кузнецов, вы хотите научить меня процессуальному порядку? – с легкой иронией спросил судья и, почти не глядя раскрыл один из томов и процитировал.

– Прошу прощения, ваше высокородие, – смутился Кузнецов.

– Господин Голенев, приводить вас к присяге или нет, устав оставляет на усмотрение суда, – сказал председатель. – Но ответчик у нас немного нервный, так что будьте любезны, произнесите присягу.

Я положил руку на Евангелие и начал:

– Обещаю и клянусь показывать сущую правду…

Кузнецов скрестил руки на груди и отвернулся. По залу раздались шепотки, но когда судья потянулся к колокольчику, воцарилась тишина.